Чужое имя в табеле

— Та, возле которой вы стояли, пока Коренева делала замер.

Лазарев покраснел пятнами.

— Я у бака не стоял. У меня люди линию глушили.

Лидия повернулась к нему.

— Вы держали рулетку.

— Не держал.

— Синюю, с треснутым корпусом.

Механик прижал папку к животу.

— Мало ли у кого синяя рулетка.

Волков шагнул между ними.

— Прекратите. После такой ночи память у всех скачет. Михаил Андреевич, бак старый. На нём десятки следов ремонта. Если в акт не попала одна вмятина, это не меняет причину разрыва.

— Причина ещё не установлена.

— Завод не может неделю стоять из-за вашей осторожности.

— А человек не может второй раз умереть ради вашей скорости.

В комнате стало тихо. Волков не повысил голоса.

— Вы опять намекаете на убийство, не имея заключения.

— Я говорю о порядке повреждений. Точечный удар продавил стенку внутрь. Разрыв раскрыл её наружу. Вмятину зафиксировали отдельно, а потом удалили из документа. Мне нужно установить, когда она появилась и кто правил файл.

— Учётная запись общая, — сказал Волков. — За компьютером сидели пятеро.

— Назовите пятерых.

— Запросите официально.

— Уже.

Михаил показал копию требования, которое отправил с телефона, пока шёл из корпуса. Волков прочитал верхнюю строку и вернул лист.

— Вы любите бумагу.

— Бумага хотя бы хранит, кто и когда из неё исчез.

Телефон Волкова зазвонил. Он посмотрел на экран, сбросил вызов и вышел в коридор. Через стекло двери Михаил видел, как тот всё-таки перезвонил. Слов было не слышно. Главный механик остался у стола, но теперь смотрел только на синюю папку.

— Паспорт сосуда принесли? — спросил Михаил.

Лазарев молча положил папку перед ним. На обложке был инвентарный номер воздухосборника. Несколько листов в середине заменили новыми копиями, белыми среди пожелтевших страниц. Михаил не стал листать без фиксации.

— Передайте через Юдину. Она запишет состояние и номера листов.

— Там всё нормально.

— Тогда запись вам не повредит.

Лазарев ушёл следом за Волковым. Лидия проводила его взглядом.

— Я не ошиблась, — сказала она. — Он держал рулетку.

— Ошибка возможна. Поэтому найдём фотографии, людей и саму рулетку.

— Вы всегда так отвечаете?

— Когда чужая уверенность может стать моей ошибкой — да.

Михаил сохранил номера версий в блокнот и попросил дознавательницу снова опечатать планшет. На этот раз Лидия поставила подпись ровно. Её ложь о времени осталась ложью. Но теперь рядом с ней было чужое действие, совершённое позже и с другой целью.

Соколов прислал сообщение: у старой поликлиники нашли свежий след шин, совпадающий по рисунку с заводской «Нивой», но такой рисунок ставили на сотни машин. Вход пока не вскрывали. Камера оказалась подключена к посту охраны третьего корпуса.

Михаил вышел на лестничную площадку. Из окна было видно крышу цеха и тонкую мачту с камерой возле поликлиники. Между зданиями тянулась территория завода, где каждый путь проходил через чью-то проходную, каждый ключ числился за отделом, а каждое имя можно было вписать вместо другого.

Он записал в блокноте две строки.

Первая вмятина — металл внутрь, до разрыва или независимо от него.

Вторая — в документе: строка исчезла между 5:11 и 5:24.

Одна хранила след удара. Другая — след руки, которая решила, что удара не было.

Глава 4. Город одной проходной

Вера позвонила, когда Михаил спускался с лестницы административного корпуса.

— Пап, ты можешь говорить?

— Пять минут.

— Мне не пять минут нужно.

По голосу он понял, что она стоит не в мастерской. Там всегда гудел вытяжной шкаф и кто-нибудь просил подать ключ, придержать форму или принести чай. Сейчас за Верой была тишина, в которой иногда проезжали машины.

— Где ты?

— У банка.

Михаил остановился между этажами. За мутным окном виднелась заводская площадь. На ней росла искусственная ель, ещё не разобранная после праздника. Красные шары раскачивались на ветру.

— Что сказал управляющий?

— Ничего нового. До понедельника нужно сто восемьдесят тысяч. Иначе они подают требование по залогу.

— Станки не заберут за один день.

— Я знаю. Но счёт уже ограничили. Мы не можем купить смолу и заплатить Саше с Наташей. У нас три готовых заказа лежат без окончательной подгонки.

— Я переведу, сколько есть.

— У тебя сорок две тысячи после аренды и алиментов за склад.

Он не спросил, откуда она знает точную сумму. После смерти матери Вера научилась видеть его деньги лучше, чем он сам. Не просила отчёта, просто однажды завела общую папку для счетов мастерской и стала складывать туда всё, что могло пригодиться.

— Есть страховой аванс за поездку, — сказал Михаил.

— Он не твой. Ты потом гостиницу чем закроешь?

По лестнице поднялся мужчина в рабочей куртке. Увидев Михаила, замедлил шаг, будто узнал, но прошёл мимо. В этом городе новости двигались быстрее транспорта.

— Вера, я закончу осмотр и приеду.

— Ты не приедешь. У тебя погибший и завод. Я звоню не затем, чтобы ты всё бросил.

— А зачем?

Она помолчала.

— Сказать, что я подала на отсрочку сама. Если откажут, будем разговаривать с поставщиками. Только не бери быстрых денег у тех, кто потом попросит услугу.

Михаил посмотрел вниз. На первом этаже у турникета стоял Волков и говорил с начальником охраны. Журов увидел Михаила первым. Волков поднял голову.

— Почему ты это говоришь? — спросил Михаил.

— Потому что ты в заводском городе. Там всегда кто-нибудь может помочь через знакомого.

— Мне уже помогли запиской на машине.

— Вот именно.

Она отключилась прежде, чем он успел спросить о банке подробнее.

Волков ждал внизу один. Журов ушёл за стеклянную перегородку поста, но дверь оставил приоткрытой.

— Прогуляемся? — предложил технический директор.

— Если разговор относится к осмотру, лучше здесь и при свидетеле.

— Относится к вашей дочери.

Михаил не показал удивления. Волков кивнул на выход.

— На улице холодно, — сказал он. — Зато стены не слушают.

— Стены меня не беспокоят.

— Тогда столовая. Там сейчас пусто.

Они прошли по переходу в старое кирпичное здание. На стенах висели фотографии передовиков производства: лица людей разных лет, одинаковые синие каски, красные флажки рядом с фамилиями. Под последней рамкой стоял автомат с бахилами, давно пустой.

Столовая занимала весь второй этаж. Столы были составлены в ряды, стулья подняты сиденьями вниз. За раздаточной женщина в белом халате протирала металлические лотки. Увидев Волкова, она ушла на кухню.

— Чай? — спросил он.

— Нет.

— Я всё равно возьму.

Он налил кипяток из большого бака, бросил в стакан пакетик и сел у окна. Михаил выбрал место напротив, положил телефон на стол экраном вверх и открыл блокнот.

— Вы записываете каждый разговор? — спросил Волков.

— Важный.

— А как решаете, какой важный?

— Обычно это становится ясно по первой минуте.

Волков вынул чайный пакетик, обмотал нитку вокруг ложки и отжал. Движения у него были хозяйские и спокойные. Он знал, где лежит сахар, где выключатель, как позвать повара. Завод был для него не местом работы, а продолжением дома, только с тысячами жильцов.

— Ваша дочь арендует помещение у кооператива «Север», — сказал он. — Делает протезные гильзы и ортезы.

— Откуда сведения?

— Каменолесье маленькое. Мы заказывали у неё накладки для травмированных рабочих.

— Через отдел закупок?

— Через благотворительную программу.

— Назовите договор.

Волков улыбнулся.

— Вы и правда каждое слово превращаете в акт.

— Вы начали разговор с долга моей дочери.

— Я начал с того, что её мастерская полезна городу. У них сейчас трудность. Банк требует платёж, поставщик задержал смолу, городской заказ завис в комиссии. Всё это можно решить.

Михаил записал время: 10:36. Потом — место и присутствующих. В графе свидетелей поставил прочерк.

— Каким способом?

— Завод оплатит старый заказ досрочно. И разместит новый. Сто восемьдесят тысяч — не те деньги, из-за которых нужно закрывать мастерскую.

— Старый заказ выполнен?

— Почти.

— Тогда досрочная оплата возможна по договору, если он её предусматривает. Дочь сама подаст документы.

— Там договор не с заводом, а с фондом. Я могу позвонить.

— Звоните при ней. Моё заключение к этому отношения не имеет.

Волков отпил чай.

— Конечно. Я ничего такого и не сказал.

— Тогда зачем сказали мне, а не ей?

За окном по площади шли рабочие. Их выпускали из столовой группами, записывая у двери фамилии. Каждый проходил через одну проходную, даже если работал на другом конце заводской территории. Город строили вокруг этих ворот, и теперь любой путь — к банку, больнице, школе, мастерской — рано или поздно упирался в человека, который мог ускорить пропуск.

— Потому что вы отец, — ответил Волков. — И понимаете цену задержки. Вы сейчас выбираете не между правдой и ложью. Причина разрыва ясна: усталость металла, нарушение режима, старое оборудование. Спор только о формулировках и сроках. Если вы напишете предварительный вывод сегодня, страховая начнёт процедуру. Вдова получит деньги. Рабочие вернутся. Вера сохранит мастерскую.

— Какая формулировка вас устроит?

— Не меня. Город. «Внезапное разрушение сосуда вследствие накопленного износа». Дальше можете исследовать сколько угодно.

— Без упоминания точечного удара?

— Если он не связан с разрывом, зачем смешивать?

— Откуда вы знаете, что не связан?

— Вы сами сказали: воздействия разные.

Михаил поднял глаза от блокнота. Эту фразу он произнёс в комнате комиссии при Волкове, но тогда уточнил только направления деформации. Технический директор запомнил удобную половину.

— Разные не значит несвязанные, — сказал Михаил. — События могли идти одно за другим.

— А могли не идти. На баке сотни следов.

— Строку удалили только об одном.

— Потому что Коренева набросала сырой акт. Вы делаете преступление из редакторской правки.

— Кто редактировал?

— Установим.

— Когда?

— После запуска.

— Значит, запуск для вас важнее выяснения, кто изменил документ о смертельной аварии.

Волков поставил стакан. Тонкий пластик смялся под пальцами.

— Для меня важны две тысячи семьсот человек. Если завод простоит неделю, заказ уйдёт. Если заказ уйдёт, в феврале платить будет нечем. Вы уедете в областной центр, ваша Коренева — в свой офис, следователь получит следующее дело. А эти люди останутся здесь.

— Кулагин тоже был одним из них.

— Именно. У него вдова. Вы хотите оставить её без выплаты из-за строки, которую кто-то вычеркнул?

— Выплату задерживает ложное время в акте и попытка скрыть повреждение. Не мой осмотр.

— Красиво. Только Тамара Кулагина не отличит причину от повода. Ей нужны деньги.

Михаил почувствовал знакомое давление под рёбрами. Не страх и не сомнение — желание закончить разговор одной подписью. Вера могла сохранить мастерскую. Вдова могла получить аванс. Завод мог открыть хотя бы безопасные участки. У каждого результата было человеческое лицо, а отказ выглядел упрямством человека, который не отвечает за чужую зарплату.

Он посмотрел на собственную запись. Волков не произнёс слов «в обмен». Он поставил помощь и заключение рядом, оставив между ними маленькое пустое место. Если Михаил согласится, каждый сможет утверждать, что одно не было условием другого.

— Повторите предложение, — сказал он.

— Какое?

— Завод оплачивает долг мастерской, я сегодня пишу предварительный вывод об износе.

— Я не связывал эти вещи.

— Тогда разделим. Первое: вы передаёте Вере официальный контакт фонда и не участвуете в решении. Второе: я продолжаю осмотр без предварительного вывода до получения данных. Согласны?

Волков откинулся на стуле.

— Вы лишаете себя здравого смысла ради красивой независимости.

— Согласны?

— Фонд не обязан с ней разговаривать.

— Значит, помощь зависела от вашего участия.

— В этом городе всё зависит от чьего-то участия.

— Моё заключение — нет.

Михаил развернул блокнот к нему. На странице были записаны время, место и содержание предложения. Внизу он оставил строку для замечаний.

— Прочитайте. Если я исказил ваши слова, исправьте и подпишите.

Волков не взглянул на страницу.

— Вы серьёзно?

— Да.

— Я предложил помочь вашей дочери.

— И назвали формулировку, которую хотите получить сегодня.

— Не подпишу.

— Я отмечу отказ.

— Отмечайте что хотите.

Михаил написал: «С. О. Волков от чтения и подписи отказался в 10:49». Сфотографировал страницу вместе с часами столовой и отправил снимок Соколову и в защищённую папку страховой компании. Затем составил короткое уведомление руководителю: выявлен личный конфликт интересов, связанный с долгом предприятия дочери эксперта; любые выплаты или заказы мастерской до окончания проверки считать основанием для отвода, предварительное заключение не выдавать без второго независимого подписанта.

Волков следил, как он печатает.

— Вы понимаете, что теперь свою дочь подставили? — спросил он.

— Под что?

— Под проверки. Фонд увидит конфликт, банк узнает про риски, заказ отложат. Иногда бумага не защищает, Михаил Андреевич. Иногда она просто сообщает всем, куда бить.

— Это угроза?

— Совет от человека, который здесь живёт.

— Я тоже здесь жил.

Волков впервые удивился.

— Когда?

— До шестнадцати лет. На Станционной, дом двенадцать. Отец работал в прокатном.

— Ратников… Виктор Ратников?

— Да.

Волков посмотрел на него иначе, словно фамилия перестала быть строчкой в договоре.

— Ваш отец ушёл после сокращения.

— После того как отказался подписывать приёмку валков с трещиной.

— Старая история.

— Для города — старая. Для семьи она длилась десять лет.

Отец возил мебель, сторожил склад, ремонтировал соседям проводку. Каждый раз, когда дома не хватало денег, мать говорила, что зато он поступил честно. Михаил ненавидел эту фразу. Честность не покупала зимние ботинки и не возвращала человеку работу. Только позже он понял: отец не выбирал между честностью и достатком. Ему предложили выбрать, кто заплатит за треснувший металл, если тот разрушится.

— Значит, вы приехали сводить счёты, — сказал Волков.

— Нет. Поэтому я и сообщил о конфликте до заключения.

— А дочь знает вашу семейную легенду?

— Знает документы. Легенды ей не нужны.

Волков встал и отнёс смятый стакан к урне.

— Вы думаете, проходная делит мир на тех, кто внутри, и тех, кто снаружи. На самом деле она держит город вместе. Стоит ей закрыться — разбегутся все.

— Тогда не заставляйте людей входить под чужими именами.

Рука Волкова замерла над урной лишь на мгновение. Он выбросил стакан и ушёл, не попрощавшись.

Михаил остался у окна. Через площадь тянулась очередь к проходной. Охранник сверял пропуска вручную. Среди рабочих он заметил женщину в зелёном пуховике — Тамару Кулагину. Она стояла у самого ограждения и спорила с охраной. Михаил спустился.

— Я жена Бориса, — повторяла она молодому охраннику. — Мне сказали забрать его вещи.

— Без разрешения следователя нельзя.

— Мне не нужны ваши железки. Там лекарства и ключи от квартиры.

Охранник увидел Михаила и обрадовался возможности передать решение другому.

— Вы из комиссии? Объясните ей.

— Личные вещи опечатаны, — сказал Михаил. — Ключи можно выдать после описи, если Соколов разрешит. Я ему позвоню.

Тамара разглядывала его сухими воспалёнными глазами.

— Это вы остановили выплату?

— Выплата ещё не начиналась. Акт содержит исправления, их проверяют.

— Лида хотела помочь.

— Знаю.

— Тогда зачем вы её держите?

— Её не держат. С ней оформляют объяснение.

— Все слова правильные, а денег нет.

Михаил не стал говорить, что страховая процедура в любом случае заняла бы время. Для Тамары сутки после смерти мужа уже были отдельной жизнью, и в ней счета не исчезали из уважения к горю.

— У вас есть срочные расходы? — спросил он.

— Морг, потом похороны. На карте восемь тысяч. Зарплату Борис получал двенадцатого.

— Завод обязан выплатить начисленное независимо от страхового акта. И есть помощь семье погибшего по коллективному договору.

Тамара покачала головой.

— Волков сказал, всё будет вместе, когда комиссия закончит.

— Кто именно сказал?

— Сергей Олегович. Утром приезжал ко мне. Просил не слушать слухи и не разговаривать с рабочими.

— Почему?

— Чтобы не мешать расследованию.

Михаил записал время её разговора с Волковым. Потом позвонил Соколову насчёт ключей и в отдел кадров — насчёт начисленной зарплаты. Начальница отдела сначала сослалась на отсутствие директора, но после просьбы назвать пункт, запрещающий выплату вдове, пообещала подготовить расчёт к вечеру.

— А помощь? — спросил Михаил.

— После заключения комиссии.

— Пришлите коллективный договор.

— Он внутренний.

— Тамара Кулагина сторона, чьё право в нём записано. Дайте копию ей.

Он закончил разговор и объяснил Тамаре, куда подойти. Она слушала недоверчиво.

— А страховка?

— Я не обещаю срок. Но ложный быстрый акт опасен: если его отменят, вы потеряете больше времени. Я проверяю не Бориса. Я проверяю, что с ним сделали.

Тамара сжала ручки сумки.

— Он не полез бы к баку, если давление гуляло. Он двадцать лет там работал.

— Кто утверждает, что полез?

— Волков. Сказал, Борис сам пошёл смотреть шум и попал под разрыв.

— Когда сказал?

— Сегодня, около восьми.

В восемь у комиссии ещё не было даже предварительной схемы. Михаил записал и это.

— Борис вчера звонил вам ночью?

— В половине третьего. Сказал, чтобы я не ждала и закрыла дверь на цепочку.

— Почему на цепочку?

— Не знаю. Я спросила, что случилось. Он сказал: «На заводе опять экономят на времени». Потом кто-то его позвал.

— Мужской голос?

— Да. Далеко. Борис ответил: «Иду, Сергей Олегович».

Шум проходной будто отодвинулся. Михаил не позволил себе сразу связать имя с Волковым. На заводе мог быть другой Сергей Олегович, запись могла сохраниться, а память Тамары — ошибиться после бессонной ночи.

— Звонок остался в телефоне?

— Остался.

— Не удаляйте и не пересылайте. Соколов оформит осмотр. Если есть запись автоответчика или голосовое сообщение, тоже не открывайте лишний раз.

Тамара достала телефон, но Михаил остановил её жестом.

— Здесь не надо. Подождите капитана.

Она убрала аппарат.

— Борис боялся Волкова?

— Борис никого не боялся. Поэтому я и боялась за него.

Охранник принёс конверт с ключами. Соколов разрешил выдать их после фотографии и подписи. Тамара расписалась, прижала конверт к груди и ушла к отделу кадров.

У турникета её пропуск не сработал. Охранник открыл боковую калитку вручную.

Михаил смотрел, как она идёт через площадь. В городе одной проходной даже вдове требовалось чужое разрешение, чтобы получить деньги мужа, забрать его ключи и выйти обратно.

Телефон подал сигнал. Руководитель страховой ответил на уведомление: конфликт зарегистрирован, второго эксперта пришлют на следующий день, до его прибытия Михаил вправе сохранять доказательства, но не подписывать вывод о причине аварии.

Следом пришло сообщение от Веры: «Банк отказал. Я справлюсь. Ничего у завода не проси».

Михаил набрал её номер. Она ответила сразу.

— Я уже ничего не попросил, — сказал он.

— Предлагали?

— Да.

— За что?

— Формально ни за что. Рядом попросили быстрый вывод.

Вера выдохнула.

— Ты записал?

— И сообщил о конфликте. Теперь мой вывод будет подписывать второй эксперт.

— Значит, дольше.

— Да.

— И мастерской денег не будет.

— Похоже на то.

На другом конце снова зашумели машины. Вера, вероятно, шла через площадь к мастерской.

— Я злюсь, — сказала она. — Но не на тебя. Просто злюсь.

— Имеешь право.

— Мы продадим запасной фрезер. Он всё равно простаивает.

— Не продавай сегодня. Вечером посмотрим договор и отсрочку.

— Хорошо. А ты не пытайся спасти весь город одним актом.

— Не буду.

— Ты всегда так говоришь.

Она отключилась.

Михаил вернулся к машине. Под дворником не было новых записок. Он сел, включил диктофон и надиктовал служебную заметку, отделяя факты от предположений. Волков предложил содействие в оплате долга мастерской. В том же разговоре назвал желаемую формулировку предварительного вывода. Прямую связь отрицал, от подписи под записью отказался. Конфликт раскрыт страховщику до вынесения заключения. Тамара сообщила о звонке Кулагина в половине третьего и обращении к человеку по имени и отчеству; сообщение нуждалось в проверке телефона.

Он остановил запись. На площади включились громкоговорители. Женский голос объявил, что дневная смена распущена до особого распоряжения. Люди двинулись к единственной проходной. Сначала медленно, потом плотнее. Охранники открыли вторую створку.

Волков стоял на крыльце административного корпуса и смотрел на поток. Издалека он казался человеком, который один держит ворота открытыми.

Михаил знал, как легко в таком городе перепутать власть с заботой. Особенно когда забота называла точную сумму долга.

Глава 5. Чужие ботинки

К девяти утра снег у проходной превратился в серую крупу. Дневную смену распустили, но люди не расходились: стояли группами у автобусных остановок, курили под запрещающими табличками и смотрели на завод так, словно ждали, что трубы первыми объявят решение о закрытии.

Михаил прошёл через боковую калитку по временному пропуску. Охранник долго сверял его паспорт с листом допуска, хотя видел его меньше часа назад.

— В третий корпус больше не пускают, — сказал охранник.

— Кто распорядился?

— Технический директор.

— А полиция?

Охранник подвинул к себе журнал и не ответил. За стеклом поста сидел мастер охраны Павел Журов — тот самый, чья заводская «Нива» стояла у котельной, когда Михаил разговаривал с Глебом. Журов говорил по телефону, прикрыв трубку ладонью. Увидев Михаила, он отвернулся.

Михаил набрал Соколова. Капитан ответил после третьего гудка.

— Я у проходной. Волков закрыл третий корпус.

— Не Волков, а я. Пока Юдина снимает следы. Вас она просила дождаться.

— Журов на посту.

— Пусть сидит. Внутрь его не пускаю.

Это было сказано достаточно громко, чтобы услышал охранник. Тот открыл калитку, не глядя Михаилу в лицо.

Светлана Юдина ждала в коридоре ремонтной службы. Белый комбинезон она сменила на серый, но бахилы поверх ботинок оставила. Рядом стояли два пластиковых ящика, фотографический штатив и рулон жёлтой ленты.

— Наконец-то, — сказала она. — Я нашла ваши короткие шаги. Только они никого не выводят наружу.

— Покажите сначала, откуда вы их ведёте.

— Правильный вопрос.

Она протянула ему одноразовые бахилы и повела к лестнице. На площадке перед входом в третий корпус стоял Соколов. Он держал в руке прозрачный пакет с куском серой ткани.

— С одежды Кулагина? — спросил Михаил.

— С края ремонтного люка. Сравнение будет позже. Пока только похожий цвет.

— Где люк?

— Увидите. Но руками ничего не трогать.

Замок на двери корпуса был опечатан полосой бумаги с двумя подписями. Соколов проверил печать, разрезал её и вписал время в лист осмотра. За дверью пахло остывшим металлом, мокрой пылью и чем-то кислым, похожим на старую аккумуляторную.

Красная лампа над пультом РК-2 теперь не горела. От этого пульт казался безобиднее, чем утром. Михаил заставил себя не смотреть на воздухосборник и пошёл за Юдиной вдоль размеченной дорожки.

Она остановилась у шкафа с пожарным рукавом.

— Здесь начинается то, что можно считать отдельным следом. Видите?

На полу лежала тонкая плёнка светлой пыли. Поверх неё пересекались отпечатки тяжёлой обуви: широкие подошвы с крупными прямоугольниками, гладкий каблук, следы тележки. У стены один отпечаток был меньше остальных. Носок узкий, поперёк середины — две волнистые полосы, а у наружного края каблука не хватало треугольного кусочка.

— Размер?

— По следу примерно сорок первый. Может быть сорок второй, если обувь дешёвая и короткая. У Глеба сорок пятый — он показал ботинки в котельной, я получила фотографию от Соколова. У Антона, по словам Глеба, сорок первый.

— Слова брата не измерение.

— Поэтому я и не подписываю имя под подошвой.

Юдина положила рядом масштабную линейку. Михаил присел, не заходя за ленту. Отпечаток был направлен от воздухосборника к северной стене. Через метр находился второй — только половина носка. Дальше пыль была смазана множеством ног.