Чужое имя в табеле

— Здесь.

— Кто подтвердит?

— Зинаида Матвеевна, сменщица Ольга, журнал котельной. В десять насос встал. Я его снимал.

— Подпись в журнале ваша?

— Моя.

— Телефон при вас был?

Глеб замялся.

— Разрядился.

— Когда?

— Вечером.

Михаил попросил показать ладони. На пальцах Глеба были свежие чёрные следы графитовой набивки, которой уплотняли насосы, и тонкий порез у большого пальца. Следы могли подтвердить работу в котельной, но не всю ночь. Он спросил, какой именно насос остановился. Глеб ответил без паузы: сетевой номер четыре, закусило муфту, подшипник грелся ещё с прошлой недели. Потом описал, где лежал съёмник и как Зинаида держала фонарь, потому что переноска мигала. Выдумать такие подробности можно, но проще было проверить.

Они спустились в машинный зал. На полу у четвёртого насоса лежали свежие масляные тряпки. Болты на кожухе блестели там, где с них недавно сорвали пыль. В журнале стояли записи в 22:14, 22:37, 23:05 и 00:42. Первые три были подписаны Глебом, последняя — Зинаидой. Белов сфотографировал страницы и позвонил ночной сменщице. Та подтвердила, что приняла котельную в шесть и видела Глеба спящим на стуле.

— Значит, на заводе был не ты, — сказал Белов, когда они вернулись наверх. — Тем хуже для тебя, если скрываешь кто.

Глеб надел ватник, застегнул только среднюю кнопку и снова посмотрел на серую «Ниву» через окно. Михаил проследил за его взглядом.

— Знаете машину?

— Полгорода на таких ездит.

— Эта стоит здесь давно?

— Когда шлак выносил в пять, её не было.

Михаил набрал Соколова и продиктовал номер. Пока капитан проверял владельца, «Нива» завелась. Водитель сидел низко, лица за бликами стекла не было видно. Машина выехала из-за гаражей не спеша, словно её появление никак не было связано с разговором.

Белов вышел на крыльцо, но останавливать автомобиль без причины не стал. Соколов перезвонил через минуту: номер принадлежал заводскому транспортному участку, числился за мастером охраны Павлом Журовым.

Глеб услышал фамилию из динамика и побледнел.

— Он приезжал к вам? — спросил Михаил.

— Нет.

— Тогда зачем следил за дверью?

— Может, не за дверью.

— За вами?

— Я не знаю.

Михаил убрал телефон.

— Записку на моей машине оставили вы?

— Какую записку?

— С этим адресом.

Глеб посмотрел на Белова, будто пытался понять, сколько тот уже знает.

— Не я.

— Антон?

Имя изменило его лицо сильнее, чем фотография табеля. Глеб не вздрогнул, но перестал застёгивать ватник. Пальцы застыли на нижней петле.

— Какой Антон?

— Пока никакой, — сказал Михаил. — Вы сами сейчас показали, что имя вам подходит.

— У меня трое знакомых Антонов.

— Который из них меньше вас ростом?

Глеб отвернулся к батарее. На подоконнике лежала пачка дешёвых сигарет, хотя от его одежды табаком не пахло. Он взял пачку, повертел и положил обратно.

— Двоюродный брат, — сказал он наконец. — Антон Нестеров. Только он никого не убивал.

— Я этого не утверждал.

— У вас всё на лице написано.

— На моём лице написано, что ваш брат воспользовался картой и каской. Остальное вы добавили сами. Зачем он вышел вместо вас?

Глеб сел. Стул под ним скрипнул.

— Мне за котельную платят наличными. До Нового года обещали две подработки. Антону нужны деньги. На заводе за ночную с аварийным ремонтом двойная ставка. Мы договорились: он идёт по моей карте, я отдаю ему всю смену, а себе оставляю котельную.

— Кто на заводе знал?

— Бригадир должен был знать. Без него в табель не попадёшь.

— Имя.

— Фомин. Виктор Андреевич.

— Волков?

Глеб покачал головой.

— Техническому директору про каждую подмену не докладывают. Но если срочный заказ, он ночью ходит по корпусам. Мог увидеть.

— Карту Антон получил когда?

— Вчера после обеда. У магазина на площади.

— Каску?

— Она в шкафу была. Я сказал, какую брать.

— Почему Антон не взял свою?

— Он не в штате. Его весной сократили. С чужой каской меньше вопросов.

Михаил открыл на телефоне снимок внутренней ленты. Кроме положения храповика на пластике виднелась светлая дуга, а возле крепления — рыжая нитка.

— У Антона зимняя шапка какого цвета?

— Бурая. Вязаная. А что?

— На ленте волокно. Это проверят, но одной нитки мало. Есть способ подтвердить, что каску регулировал именно он?

Глеб долго смотрел на снимок, затем провёл пальцем по собственному ожогу.

— У Антона правое ухо после драки прижато. Он каску набок носит, иначе край давит. На внутренней ленте должна быть наклеена полоска изоленты, справа. Мягкой стороной к уху.

На фотографии из диспетчерской изоленты не было видно: Михаил снимал каску сверху. Но Лидия в цехе действительно несла её криво, а храповик был смещён на одно деление. Это была не общая примета вроде роста. Это можно было проверить, не доверяя словам Глеба.

— Где Антон сейчас?

— Дома должен быть.

— Адрес.

— Речной переулок, три, квартира семь.

— Телефон.

Глеб назвал номер. Белов записал и тут же набрал. В тишине котельной прозвучали длинные гудки. На шестом вызов оборвался.

— Не берёт, — сказал лейтенант.

— Он часто так?

— После смены спит, — ответил Глеб. — У него звук выключен.

— Во сколько вы должны были получить обратно карту?

— В восемь, у хлебного. Он не пришёл.

— И вы не забеспокоились?

— Я услышал про Кулагина в семь десять. Позвонил Антону. Он сбросил. Потом пришло сообщение: «Жив. Не звони». Я решил, что он испугался проверки.

— Покажите.

Глеб вынул телефон. Сообщение было отправлено в 7:18. Михаил попросил не пересылать его и не делать снимок экрана, пока Белов не зафиксирует устройство. Лейтенант записал номер отправителя, время и первые слова, затем включил камеру и снял экран одним непрерывным кадром вместе с часами на стене.

— Это его номер? — спросил Михаил.

— Его.

— Вы уверены, что писал он?

— Нет. Теперь уже ни в чём не уверен.

Снаружи хлопнула дверца машины. Все трое посмотрели в окно, но у котельной остановилась маршрутка. Из неё вышли две женщины с сумками и школьник.

Михаил мысленно разложил полученное по отдельным местам. Глеб почти наверняка не был на заводе: ремонт насоса, журнал и свидетели давали проверяемое алиби. Антон воспользовался картой, каской и именем брата. Изолента возле правого уха могла связать его с каской независимо от признания Глеба. Но подмена не объясняла, кто ударил Кулагина, кто перенёс тело и зачем работал резервный компрессор. Она объясняла только, почему первый свидетель исчез из табеля, оставаясь в нём.

— Вы поедете с лейтенантом и дадите письменное объяснение, — сказал Михаил. — Потом покажете место передачи карты. Если есть переписка о деньгах, сохраните её.

— Антона найдёте?

— Сначала проверим адрес.

— Волков найдёт раньше.

— Почему вы так думаете?

Глеб потёр лицо обеими ладонями.

— Потому что Антон видел что-то после хлопка. В семь ноль две он позвонил мне с чужого телефона. Сказал: «Там человека тащили». Я спросил кого. Он ответил: «Мастера». Потом связь пропала.

Михаил почувствовал, как прежние отдельные предметы придвинулись друг к другу, но не позволил им соединиться раньше проверки.

— Почему вы сразу это не сказали?

— Я думал, если он уйдёт, никто не узнает про карту. А потом ваша записка, охрана под окном… Я не знаю, кто кому её оставил.

— Номер чужого телефона сохранился?

Глеб открыл журнал вызовов. В 7:02 был входящий с городского номера. Белов продиктовал цифры Соколову. Капитан проверил их, пока они ждали у стола.

— Это автомат в проходной старой поликлиники, — сказал он наконец. — Внутренний заводской номер выведен в город. Поликлиника закрыта три года.

Михаил записал адрес и время. Потом попросил Белова связаться с ближайшим экипажем, а сам снова позвонил Соколову.

— Не посылайте заводскую охрану, — сказал он. — Их машина уже была у котельной.

— Понял. Сами в поликлинику не входите. Сначала квартира Антона, потом наружный осмотр.

Глеб стоял у окна, упираясь лбом в холодное стекло.

— Если с ним что-то случится, это из-за меня.

— Из-за вас он оказался под чужим именем, — сказал Михаил. — Но то, что случилось в цехе, сделал не табель. Сейчас нам нужны точные вещи: когда он вошёл, что увидел и кто забрал его после смены.

Перед уходом Михаил ещё раз сфотографировал запись о ремонте насоса, руки Глеба и часы котельной. На улице он подошёл к месту, где стояла «Нива». Под свежим снегом остались четыре тёмных отпечатка шин и маленькое пятно масла. Ничего редкого. У мусорного ящика лежал окурок, но Глеб не курил, а через двор ходили десятки людей. Михаил не стал превращать чужой мусор в улику.

Соколов прислал фотографию каски из диспетчерской. Белов передал просьбу по телефону, и капитан снял внутреннюю ленту сбоку. Справа, возле крепления, была наклеена узкая чёрная полоска. Её край блестел от свежего среза.

Михаил увеличил снимок. Под изолентой застряло короткое рыжее волокно.

Человек из табеля существовал. Только звали его не Глеб.

Глава 3. Вторая вмятина

К третьему корпусу Михаил вернулся без Белова. Лейтенант повёз Глеба на объяснение, а ближайший экипаж уже стоял у дома Антона на Речном переулке. Соколов обещал позвонить, как только станет ясно, открывал ли кто-нибудь квартиру. Михаил не стал ждать звонка в машине. Пока неизвестного человека искали по городу, в цехе оставалось то, что никуда не могло уйти само: металл.

Снег у проходной стал серым от подошв. Рабочих дневной смены держали в столовой, но у ворот собрались их родственники. Люди говорили тихо и одинаково смотрели на заводские трубы, будто ждали, что те подадут знак. Над третьим корпусом шёл ровный белый пар. Резервный компрессор молчал, красная лампа в диспетчерской погасла, и завод снаружи казался исправным.

У двери корпуса Михаила остановил начальник охраны Журов. Вблизи он оказался моложе, чем на фотографии из заводского пропуска: лет тридцать пять, короткая шея, красные от холода веки. На куртке висела рация, из которой иногда пробивался треск.

— Повторный вход только с разрешения Волкова, — сказал он.

— Место опечатано полицией.

— Предприятие наше.

— А лента на двери — не ваша.

Журов посмотрел на бумажную пломбу, потом на чемодан Михаила.

— Сергей Олегович велел никого не пускать без него.

— Капитан Соколов велел сохранить место. Позвоните обоим и дайте им решить, чьё распоряжение вы готовы нарушить письменно.

Михаил достал телефон, включил запись времени и снял закрытую дверь, пломбу и Журова рядом с ней. Начальник охраны отвернулся.

— Камеру уберите.

— Как только вы назовёте причину задержки осмотра.

Рация на груди Журова ожила. Женский голос спросил, можно ли выпустить из столовой наладчика с сахарным диабетом. Журов ответил, чтобы выпускали через северную дверь, и отошёл к окну. Он говорил по телефону негромко, прикрывая ладонью рот. Михаил различил только: «Да, опять он».

Через две минуты Журов вернулся с техником-криминалистом Светланой Юдиной. Она несла алюминиевый ящик и рулон чистой плёнки.

— Соколов разрешил, — сказала она. — Входим вдвоём. Охрана остаётся снаружи.

Журов хотел возразить, но Юдина уже записывала время вскрытия пломбы. Михаил поставил подпись рядом с её фамилией. Они надели одноразовые бахилы поверх ботинок и вошли.

После утреннего холода воздух в корпусе казался тёплым, хотя изо рта всё ещё шёл пар. Дежурное освещение делало стены зелёными. Воздухосборник стоял за полосатым ограждением, похожий на огромный погнутый термос. Разрыв шёл от нижнего шва вверх и вправо. Края металла выгнуло наружу. Овальная вмятина находилась выше, на неповреждённой части обечайки, в стороне от рваного края.

Утром Михаил видел её только на фотографии Лидии. Теперь грязь вокруг была стёрта, словно кто-то провёл по баку варежкой.

— Это вы очищали? — спросил он.

Юдина присела возле ограждения, не касаясь его.

— Нет. При мне к баку не подходили. На первом осмотре я снимала общий вид с прохода. Отдельную вмятину мне не показали.

— Кто был внутри после опечатывания?

— По журналу никто.

— А до него?

— Рабочие, медики, заводская комиссия, ваша Коренева, полиция. Полкорпуса.

Михаил поставил чемодан на чистый участок пола и достал фонарь бокового света, масштабную линейку и складной штатив. Он не переходил за ограждение, пока Юдина не сняла общий план. Потом они вдвоём проверили пломбы на калитке. Проволока была цела. Значит, грязь могли стереть до того, как Соколов закрыл место, или дотянуться до бака через ограждение длинной тряпкой. Само стирание ещё ничего не доказывало.

Юдина закрепила линейку рядом с вмятиной. Михаил направил свет почти вдоль поверхности. Овал сразу стал глубже: один край отбрасывал резкую тень, другой уходил в металл полого. В центре виднелась короткая дуга, где краска растрескалась мелкой сеткой.

— На разрыв не похоже, — сказала Юдина.

— Почему?

Она поняла, что он спрашивает не её мнение, а признаки.

— Края разрыва пошли наружу. Давление изнутри растягивало стенку. Здесь металл продавлен внутрь. И очаг маленький.

— Сначала фотографируем, потом проверяем направление.

Михаил сделал серию снимков с масштабом и без него. Юдина сняла то же место своей камерой. Они поменяли угол света, отметили на схеме высоту от пола и расстояние до левого края разрыва. Вмятина была в ста сорока семи сантиметрах от решётчатого настила. Её длинная ось шла не по линии разошедшегося шва, а почти поперёк.

На полу у бака лежали мелкие чешуйки синей краски. У разрыва они были выгнутыми и светлыми с обратной стороны. Под вмятиной — тёмными, с прижатой крошкой ржавчины. Юдина собрала образцы раздельно.

— Разный возраст? — спросила она.

— Возможно. Но цвет ржавчины зависит и от влаги. Пока говорим только, что разрушение краски разное.

Михаил достал из кармана распечатку фотографии Лидии. На экране телефона детали терялись, поэтому перед котельной он отправил файл в ближайший копировальный центр, а водитель страховой компании привёз конверт к проходной. На снимке стояло время 4:21. Вмятина была окружена сплошным слоем пыли. Через неё проходила одна чистая полоса шириной с палец.

Юдина наклонилась над листом.

— Сейчас полос две.

Михаил посмотрел на бак. Первая шла по центру овала и заканчивалась у нижнего края. Вторая пересекала её косо, была шире и захватывала стёртую грязь вокруг.

— Первая была до фотографии, — сказал он. — Вторую сделали после четырёх двадцати одной.

— Хотели стереть след?

— Или рассмотреть его. Или просто задели. Нам нужен не глагол, а время.

Юдина кивнула и сняла обе полосы крупно. Михаил приложил к распечатке прозрачную сетку. На раннем снимке рваный край бака уже существовал. Значит, фотография не показывала состояние до аварии. Но она показывала, что овальная вмятина была самостоятельной деталью, которую Лидия заметила сразу после приезда. Она не возникла при последующем осмотре.

Из-за двери донёсся спор. Журов требовал впустить главного механика. Юдина вышла и сказала, что до конца съёмки никто не войдёт. Голоса стихли не сразу.

Михаил встал на решётчатый настил сбоку от бака. Отсюда вмятина находилась на уровне его груди. Он провёл взглядом назад, по предполагаемому направлению удара. В двух метрах стоял щит управления. На нём висел съёмный рычаг для ручного поворота задвижки — стальная труба с плоским захватом. Конец трубы был обмотан чёрной резиной.

Он не тронул рычаг.

— Светлана, снимите щит как есть.

Юдина вернулась, установила номерной указатель и сделала кадры. Рычаг висел в двух скобах. Нижняя скоба была пыльной, верхняя — чистой внутри. На резиновой обмотке у самого конца виднелся светлый потёртый участок.

— Могли работать при аварии, — сказала она.

— Могли. Сначала следы, потом объяснения.

Рядом с щитом лежал журнал обходов. Его страницы уже упаковали в прозрачный пакет, но Юдина разрешила осмотреть через плёнку. Последняя запись была сделана в 2:15: давление на основной линии в норме, резервная линия отключена. Подпись Кулагина. Следующая строка оставалась пустой. На полях возле неё был серый отпечаток, похожий на край ладони.

Михаил представил высоту удара. Если длинной трубой били по баку, человек должен был стоять у щита или на проходе. Но зачем бить по сосуду под давлением? Вмятина могла появиться от сорвавшегося инструмента, от тележки при ремонте, от намеренного удара после остановки. Она могла вообще не иметь отношения к смерти. Важным было другое: разрыв и точечное повреждение двигали металл в разные стороны.

Он достал толщиномер, но не приложил его к краске.

— Нужен специалист завода, который назовёт марку стали и толщину стенки по паспорту, — сказал он. — И независимый дефектоскопист. Без зачистки здесь ничего не измеряем.

— Волков даст своего.

— Свой пусть принесёт паспорт. Измерять будет тот, кто не получает у него зарплату.

За ограждением на полу сохранилась меловая линия вокруг места, где лежал Кулагин. От его плеча до бака было меньше двух метров. Серую полосу на куртке могли оставить о металлический край, но высота вмятины не совпадала с телом. Михаил присел у мелового контура и посмотрел на воздухосборник снизу. Разрыв раскрывался к проходу. Если Кулагина отбросило им, тело должно было уйти от бака. Оно лежало головой к нему. Точечный удар по обечайке не мог перебросить взрослого мужчину. Это были два разных события, а тело поставили рядом с ними как подпись под чужим текстом.

Телефон завибрировал. Звонил Соколов.

— Квартира Антона пустая, — сказал капитан. — Дверь не ломали, замок цел. Соседка слышала, как он пришёл около восьми и через десять минут ушёл с кем-то. Не видела с кем. Поликлинику снаружи осмотрели. Следы есть, внутрь пока не заходили.

— Почему?

— Замок новый. И возле здания заводская камера на временной мачте, хотя объект закрыт. Получаем основание и запись. Журов уже звонил, интересовался, что мы там ищем.

Михаил посмотрел на дверь корпуса. Начальник охраны стоял за стеклом, повернувшись спиной.

— Его машина была у котельной.

— Знаю. Говорит, проверял вывоз шлака. Путевой лист оформлен с шести тридцати.

— Глеб видел машину только после пяти. Это ничего не опровергает.

— Пока ничего. Что у вас?

— Два повреждения. Разрыв выгнул стенку наружу. Овальный удар продавил внутрь. На фотографии Кореневой в четыре двадцать одну вмятина уже есть, вокруг неё нет поздней широкой протирки. Имеется съёмный рычаг с потёртым концом, но связывать его рано.

— В акте это записано?

— В том листе, который я видел утром, нет.

— Коренева утверждает, что записывала.

— Сейчас проверю копии.

Михаил отключился. Лидия ждала в комнате комиссии на втором этаже административного корпуса. Утром её не отпустили из-за исправленного времени. Он попросил Юдину закончить съёмку и отдельно упаковать рычаг, если Соколов даст распоряжение. Сам вышел через опечатанную дверь, поставил подпись о времени и прошёл мимо Журова.

— Закончили? — спросил тот.

— Первый осмотр.

— Там обычный разрыв. Баку двадцать семь лет.

Михаил остановился.

— Откуда вы знаете, что я осматривал не разрыв?

Журов поправил рацию.

— Все утром про вмятину говорили.

— Кто именно?

— Не помню. Народу было полно.

— Запишите фамилии, когда вспомните.

Журов усмехнулся.

— Вы тут до весны каждую царапину мерить будете?

— Если одна царапина появилась раньше другой, весна подождёт.

В комнате комиссии пахло растворимым кофе и мокрой одеждой. Лидия сидела у окна. Перед ней лежал выключенный телефон в прозрачном пакете. Рядом дежурила молодая дознавательница. Увидев Михаила, Лидия встала.

— Нашли? — спросила она.

— Вмятина есть. След удара направлен внутрь, разрыв — наружу.

Она закрыла глаза на секунду, словно услышала не новость, а подтверждение своей памяти.

— Я её записала.

— Покажите где.

— В черновике акта. На третьей странице, в описании корпуса. «Локальная овальная деформация выше продольного шва». Потом размеры. Примерно двенадцать на семь.

Фраза была слишком точной для выдумки на ходу и слишком сухой, чтобы доказать правду сама по себе.

— Черновик где?

— Я заполняла на планшете. Он синхронизируется с рабочей папкой, когда появляется сеть.

— Планшет у кого?

— У вашего водителя. Вы сами велели опечатать.

Михаил позвонил водителю и попросил принести пакет. Пломба была цела. Дознавательница записала номер, после чего Лидии разрешили назвать пароль, не прикасаясь к устройству. Михаил включил планшет в режиме без сети и открыл папку временных файлов.

Там лежали три версии акта. Первая была создана в 4:18, вторая — в 4:36, третья — в 5:02. В первой не было фотографии, но текст о деформации присутствовал. Во второй к нему добавились размеры: одиннадцать с половиной на семь сантиметров. В третьей Лидия исправила время прибытия с 4:02 на 3:40. Строка о вмятине оставалась на месте.

— А чистовик? — спросила дознавательница.

Михаил открыл файл, который утром получил по электронной почте от заводской комиссии. Он был сформирован в 5:27. Время стояло ложное — 3:40. После описания разрыва сразу шёл абзац о предполагаемом износе. Овальной деформации не было.

Лидия смотрела на экран через его плечо.

— Я не удаляла.

— В вашей последней локальной версии строка есть, — сказал Михаил. — Это подтверждает только состояние файла на планшете в пять ноль две.

— В пять десять я отправила его Волкову. Сеть внизу не брала, поднялась сюда и отправила.

— Почтой?

— Через заводскую папку обмена. Он сказал, что добавит номер оборудования и подпись механика. У меня не было доступа к их реестру.

— Кто сформировал файл в пять двадцать семь?

— В свойствах должно быть.

Свойства показывали не имя, а служебную учётную запись «commission-3». Такими записями часто пользовались несколько работников, и превращать название компьютера в фамилию было нельзя. Михаил открыл сведения о документе. В истории было указано: исходный файл принят в 5:11, изменён в 5:24, сохранён в 5:27. Удаление строки произошло не на планшете Лидии, а между приёмом заводской папкой и созданием чистовика.

— Сделайте снимки экрана, — сказал он дознавательнице. — Вместе с часами и номером пломбы. Потом нужен образ планшета, без подключения к заводской сети.

Лидия села.

— Теперь вы мне верите?

— Я верю последовательности файлов. Вы изменили время. Кто-то после вас удалил вмятину. Это два отдельных действия.

— Я время сдвинула ради Тамары. Если написать, что мы приехали поздно, они бы начали спорить о сохранности места, тянули бы выплату. Я хотела убрать один повод.

— И дали другому человеку готовый акт, которому нельзя доверять целиком.

— Знаю.

Она сказала это без защиты. Михаил не смягчил голос. Жалость могла объяснить поступок, но не делала документ точнее.

— Кто знал о вмятине до отправки?

— Вы. Я. Волков. Главный механик Лазарев стоял рядом, когда я мерила. Ещё какой-то слесарь принёс фонарь.

— Имя слесаря?

— Не спросила. Невысокий, в серой робе. На каске наклейка была содрана.

— Возраст?

— Около сорока. Может, меньше. Он всё время держался лицом к баку.

— Что сказал?

— Что это старая вмятина от ремонта. Волков велел не засорять акт мелочами. Я ответила, что удалять не стану.

— При нём?

— При обоих.

Михаил записал описание, не подсказывая ей фамилию Антона или Рустама. Невысокий человек мог быть любым рабочим. Содранная наклейка тоже ничего не доказывала. Но теперь существовали три времени: 4:21 — фотография отдельной вмятины, 5:02 — строка в последнем файле Лидии, 5:24 — правка на заводском компьютере. Между ними проходила граница, которую нельзя было объяснить ошибкой синхронизации.

В коридоре появился Волков. Он шёл быстро, не снимая пальто. За ним семенил главный механик с толстой синей папкой.

— Осмотр закончен? — спросил Волков с порога.

— Нет, — ответил Михаил.

— Тогда почему вы вскрываете служебные файлы без представителя завода?

Дознавательница подняла журнал фиксации.

— Планшет принадлежит страховой группе и был опечатан в моём присутствии.

Волков посмотрел на Лидию.

— Уже нашли, кто перепутал версии?

— Версии не перепутаны, — сказал Михаил. — В последней локальной версии есть овальная деформация. В заводском чистовике её нет.

Главный механик перестал листать папку.

— Какая ещё деформация?