Чужое имя в табеле

Протокол объяснения составляли прямо на верстаке. Соколов читал каждую фразу вслух. Антон дважды исправил время: не «в два пятьдесят пять», а «на заводских часах без пяти три»; не «Волков приказал запустить компрессор», а «Волков спорил с Кулагиным о работе линии». Михаил одобрил обе поправки. Точность не делала рассказ слабее. Она отделяла увиденное от того, что хотелось доказать.

Когда дошли до северного пролёта, Антон потребовал записать: «Ушёл сам». Соколов добавил следом: «О дальнейших перемещениях сообщить отказался». Под этой фразой Антон поставил подпись настоящим именем.

Михаил посмотрел на неё дольше, чем следовало. Всю ночь Антон работал как Глеб Нестеров, прятал лицо под чужой каской, отвечал на чужую фамилию. Теперь первая честная строка появилась не в табеле, а под признанием о подмене.

— В машину сядете сами? — спросил Соколов.

Антон взглянул на брата.

— До дома. Заберу мать и вещи. Потом решу.

— Только в сопровождении.

— Машины без надписей?

— Без надписей.

— И адрес квартиры не скажете заводским?

— Не скажу.

— Тогда до дома.

Глеб пошёл первым. У двери Антон задержался рядом с Михаилом.

— Кулагин был жив не просто после двух, — сказал он тихо. — Когда я полез в пролёт, он ещё говорил.

— С кем?

— Не видел. Голос через металл шёл. Он сказал: «Рустам, не к щиту». Потом ударило.

— Какое было время?

— На телефоне два пятьдесят восемь. Я фонарь включал.

— Почему этого нет в объяснении?

— Потому что, если запишете Рустама, его начнут искать раньше вас.

— Волков уже ищет.

— Тогда не помогайте ему.

Антон вышел, не дожидаясь ответа.

Соколов посадил братьев в заднюю машину и велел сотруднику ехать к дому через западный переезд. Сам остался у шиномонтажа оформить пакет с карточкой Рустама.

— Он не доедет до областного центра, — сказал Михаил.

— Почему?

— Потому что согласился только до дома. И потому что не верит, что адрес останется тайной.

— А вы верите?

— Людям — да. Заводским связям в городе — нет.

Соколов убрал пакет в металлический кейс.

— Теперь у нас есть живой Кулагин в два пятьдесят восемь, спор с Волковым и команда Рустаму. Для задержания Волкова всё ещё мало, но для изъятия табеля и пультового журнала достаточно.

— Табель изымите первым. Ручную правку могли внести после смерти.

— Почему после?

— До смены в нём нужен был Глеб: иначе Антона не пропустили бы. После смерти чужая фамилия стала удобным подозреваемым. Это две разные причины держать одну ложь.

Соколов посмотрел вслед машине.

— Брат вместо брата. А потом нарушитель вместо убийцы.

— Если позволим.

Телефон Соколова зазвонил. Он выслушал несколько слов и резко повернулся к дороге.

— Машину с братьями остановили у западного переезда. Дорожные работы, грузовик поперёк полосы.

— Случайно?

— Сейчас узнаем.

Через минуту пришло второе сообщение. Грузовик сдвинулся, машина продолжила путь. Михаил смотрел на пустую дорогу и думал не о погоне. Куда опаснее было то, что в Каменолесье для задержки человека не требовалось перекрывать весь город. Достаточно было знать, каким переездом он поедет.

В табеле всё ещё стояло имя Глеба Нестерова. Теперь под ним появился живой Антон, подписавший собственное признание, и мёртвый Кулагин, который в два пятьдесят восемь ещё предупреждал Рустама не подходить к щиту. Ложная смена перестала быть алиби. Она стала дверью, через которую убийца пытался вывести наружу другого виноватого.

Глава 8. Два прохода

У центральной проходной было шесть турникетов, но ночью работали только два. Правый пропускал людей на завод, левый выпускал обратно. Остальные стояли под серыми чехлами, и из-за этого просторный зал напоминал закрытый магазин, в котором забыли погасить свет.

Михаил вошёл следом за Соколовым в девять двадцать три. У стеклянной будки сидела женщина в форме охраны и держала обе ладони на журнале, словно боялась, что его унесут вместе со столом. За её спиной на стене висел экран. На нём зелёными строками появлялись фамилии дневной смены.

— Компьютер не трогали? — спросил Соколов.

— После вашего звонка нет.

— А до звонка?

Женщина посмотрела на мужчину в синей куртке, стоявшего у окна. Михаил узнал начальника отдела кадров Лапшина. Утром тот показывал табель и уверял, что система сама переносит отметки с проходной.

— До звонка мы работали, — ответил Лапшин. — Завод не остановлен.

— Кто открывал ночную смену?

— Я пришёл в восемь. Ночную закрывает табельщица.

— Она здесь?

— Зинаида Петровна в медпункте. Давление.

Соколов достал постановление об изъятии и положил перед охранницей. Та прочла первую строку, дальше смотреть не стала. Лапшин попросил копию. Соколов отдал ему второй лист и предупредил, что до прибытия специалиста никто не выключает компьютер и не вынимает кабели.

Михаил подошёл к экрану, не касаясь клавиатуры. В верхней части окна шла живая лента проходов. Ниже виднелась дата аварии. Рядом с фамилией Глеба Нестерова стояли две отметки: вход в 19:47 и выход в 7:18. Именно эти часы Лапшин показывал утром. Между ними была ровная синяя полоса — полная ночная смена без отлучек.

— Где второй проход? — спросил Михаил.

— Какой второй? — не понял Лапшин.

— Антон вошёл по карте Глеба через центральную проходную. Из северного пролёта он попал в старую поликлинику. Там есть наружная дверь. Она тоже считается проходом с территории.

— Поликлиника закрыта пять лет.

— Дверь открывали этой ночью. Ключ брал ваш мастер охраны.

— Это вопрос к охране, не к кадрам.

Михаил повернулся к женщине в будке.

— На двери поликлиники есть считыватель?

— Старый. Он не в общей ленте.

Лапшин быстро сказал:

— Потому что помещение выведено из эксплуатации.

— Куда идут отметки старого считывателя?

Охранница снова посмотрела на начальника кадров.

— На местный блок. В щитовой второго поста.

— Кто может их посмотреть?

— Старший смены. Или мастер.

— Павел Журов?

Она кивнула.

Соколов велел сотруднику опечатать второй пост и найти дежурного электрика. Лапшин возразил, что охрана принадлежит подрядчику и завод не вправе отдавать её оборудование. Соколов показал на постановление. Начальник кадров замолчал, но копию сжал так, что бумага пошла складками.

— Вы сказали утром, что табель переносится с проходной автоматически, — напомнил Михаил.

— Так и есть.

— Тогда почему выход Глеба стоит в семь восемнадцать, если его карта осталась в северном пролёте?

Лапшин посмотрел на экран. Вопрос был простым, и потому от него нельзя было заслониться словами о системе.

— Возможно, карту нашли и передали на пост.

— Кто приложил её к турникету?

— Я не знаю.

— Камера над левым турникетом покажет.

— Запись могла не сохраниться. У нас короткий срок хранения.

— Один день?

— При высокой нагрузке бывает всякое.

Соколов записал ответ. Охранница тихо сказала:

— Камеры пишут тридцать суток.

Лапшин повернулся к ней.

— Вы специалист по серверу?

— Нет. Но я каждый месяц подписываю проверку архива.

Её звали Ольга Савельева. Она работала на проходной одиннадцать лет и знала половину города не по лицам, а по тому, как люди подносили карты. Кто-то заранее вытягивал руку, кто-то бил пластиком по стеклу, кто-то искал пропуск уже перед турникетом. Нестеровых она различала. Глеб всегда носил карту в прозрачном кармане на рукаве. В ту ночь человек под его именем достал её из нагрудного кармана.

— Лица не видели? — спросил Соколов.

— Капюшон, шарф. Фомин провёл его рядом с собой и всё время говорил. Я решила, Глеб зуб вырвал и щёку закрыл.

— В семь восемнадцать кто вышел?

— Никто.

Лапшин шумно выдохнул.

— Зачем тогда отметка?

— Потому что это не отметка турникета, — сказала Ольга. — Синяя полоса означает закрытую смену. Настоящий выход у нас зелёный.

Михаил приблизился к экрану. Цвет отличался едва заметно. Вход в 19:47 был зелёным. Выход в 7:18 — синим, как полоса между ними.

— Кто может закрыть смену без выхода?

— Табельщик. Начальник отдела. Иногда диспетчер, если человека увезла скорая и карта осталась внутри.

— История сохраняется?

— Должна.

Лапшин отступил от окна.

— Я требую, чтобы разговор шёл в присутствии юриста.

— Требуйте, — сказал Соколов. — А пока назовите пользователей с правом ручного закрытия.

— Я не обязан помнить пароли сотрудников.

— Пароли не нужны. Нужны фамилии.

— Зинаида Горлова, я, сменные диспетчеры. Возможно, Волков как технический директор.

— Не возможно, а точно, — сказала Ольга. — Его фамилия в списке согласующих. Когда турникет не считывал новую карту, он сам закрыл проход монтажникам.

Лапшин больше не спорил с ней. Он достал телефон, но Соколов попросил положить аппарат на подоконник до окончания первичного осмотра. Начальник кадров подчинился и спросил, задержан ли он. Соколов ответил, что нет, однако уходить до фиксации доступа не следует.

Специалист приехал из районного отдела через сорок минут. Молодой лейтенант Морозов сначала сфотографировал экран, потом подключил чистый накопитель и выгрузил журнал событий. Михаил смотрел, как растёт синяя полоса копирования. Никакой тайны в этот момент не открывалось. Файлы переходили с одного носителя на другой, проценты менялись, вентилятор под столом гудел. Но именно такая медленная работа отделяла доказательство от удобного снимка на чужом телефоне.

Первым нашли вход. В 19:47 карта Глеба прошла через правый турникет. Рядом в 19:46 прошёл Фомин. Камера показывала двух мужчин: Фомин шёл чуть впереди и держал дверь, второй прикрывал нижнюю часть лица шарфом. Рост совпадал с Антоном, обувь — тоже. На правом каблуке при шаге открывался треугольный вырез.

Выхода в семь восемнадцать на видео не было. Турникет в это время пропустил сварщицу Ирину Белых и водителя погрузчика. Между ними никто не проходил.

— Значит, карту приложили не здесь, — сказал Лапшин.

Морозов покачал головой.

— Её вообще не прикладывали. Событие помечено как ручное закрытие.

— Кем?

Лейтенант открыл подробности строки. Пользователь назывался `SVOLKOV`. Время ввода — 7:16. Время, поставленное в табель, — 7:18.

— Почему разные часы? — спросил Соколов.

— Пользователь в семь шестнадцать выбрал обычное окончание смены, — объяснил Морозов. — Система подставила семь восемнадцать из графика участка. Так делают, чтобы не считать переработку или недоработку в две минуты.

— Можно войти под чужим именем?

— Если знаешь пароль. Или если компьютер уже открыт.

— С какого места внесена запись?

Морозов раскрыл ещё одно поле.

— Рабочая станция отдела кадров. Вот её номер.

Лапшин шагнул к столу.

— В семь шестнадцать меня здесь не было. Я пришёл в восемь.

— Кто был? — спросил Соколов.

— Горлова. И, наверное, кто-то из руководства. После аварии все ходили где хотели.

Ольга Савельева сказала, что Волков прошёл через центральную дверь в 6:49. Карты он не прикладывал: охрана открыла ему калитку как руководителю. Камера подтвердила. В 7:09 он вышел из коридора, ведущего к кадрам, поговорил с Лапшиным по телефону и вернулся внутрь. В 7:14 камера в самом отделе кадров погасла. В 7:16 под его именем закрыли смену Глеба. В 7:21 изображение появилось снова.

— Камера сломалась ровно на семь минут? — спросил Михаил.

— Питание не пропадало, — ответил Морозов. — Поток выключили командой с регистратора.

— Кто имел доступ?

— Охрана. Мастер охраны точно.

Журов снова возник не как человек, а как право открыть дверь, взять ключ, повернуть камеру и убрать семь минут. Михаил записал часы рядом: 6:49, 7:14, 7:16, 7:21. Аварийный звонок поступил в 7:02. Значит, ручную правку внесли через четырнадцать минут после официального сообщения о гибели Кулагина.

До смерти чужое имя позволяло Антону попасть на завод и получить деньги за смену. После смерти то же имя связали с полным временем работы, будто Глеб находился на участке до самого утра. Ошибка не продолжилась сама. Её подхватили и придали ей новую форму.

— Покажите табель до ручного закрытия, — попросил Михаил.

Морозов нашёл ночную копию. Система автоматически сохраняла состояние в шесть утра. В строке Нестерова значился вход в 19:47, а клетка выхода была пустой. Рядом стоял жёлтый знак: «нет выхода». В копии на 7:30 знак исчез, появилось 7:18.

— Есть ещё промежуточные копии?

— Каждые пятнадцать минут.

В семь утра строка оставалась незакрытой. В 7:15 тоже. В 7:30 уже была исправлена.

— Распечатайте три состояния, — сказал Соколов.

Михаил попросил добавить состояние накануне вечером. Оно показало, что фамилия Глеба внесена в график в 18:12 пользователем Фомина. Это было первое действие. Фомин поставил брата в смену, не зная, что через несколько часов имя пригодится для другого.

— Кто сообщил Волкову, что карта осталась внутри? — спросил Михаил.

Ольга Савельева подняла руку, будто находилась на собрании.

— Я.

Лапшин резко посмотрел на неё.

— Зачем?

— Он спросил, все ли вышли с участка. Я сказала: у Нестерова нет выхода. Он велел никого не выпускать без проверки, потом ушёл в кадры.

— Во сколько?

— Около семи десяти.

— Вы знали об аварии?

— Знала, что погиб человек. Не знала кто.

— Волков называл Нестерова?

— Спросил, на какой линии тот работал. Я посмотрела в списке: резервная.

Лапшин сел на край подоконника. Теперь его тревожила не работа завода, а собственная близость к чужому действию.

— Сергей Олегович позвонил мне в семь одиннадцать, — сказал он. — Спросил, можно ли закрыть смену сотруднику, которого увезли через другой выход. Я ответил, что можно после служебной записки.

— Он сказал, кого увезли?

— Нестерова.

— Какая скорая его увезла?

— Я не спрашивал. После разрыва там была неразбериха.

— Служебная записка появилась?

Лапшин открыл шкаф, вынул папку и пролистал листы. Записки не было.

— Когда вы увидели закрытую строку?

— После восьми. Решил, что Горлова всё оформила.

— А она?

— Была белая как стена. Сказала, что Волков сам сел за компьютер.

— Почему утром вы назвали перенос автоматическим?

Лапшин долго разглаживал складку на копии постановления.

— Потому что к тому времени на завод приехали область, полиция, страховщики. Если бы выяснилось, что руководитель правил табель после смерти, закрыли бы доступ всей смене. Я хотел сначала разобраться.

— Разобрались?

— Нет.

— Зато дали Волкову время.

— Я не удалял записи.

— Но назвали ручную строку автоматической.

Михаил не повышал голос. В работе с авариями ему часто встречались люди, которые не ломали прибор и не подделывали подпись. Они лишь называли странность обычной, пока она не переставала требовать ответа. Иногда этого хватало, чтобы ложь прожила ещё несколько часов.