Чужое имя в табеле

Она резко закрыла крышку планшета, но специалист остановил её руку.

— Копирование не закончено.

Лидия отдёрнула пальцы.

— Вы хотите, чтобы я сказала, что убила его двумя строками?

— Нет. Я хочу, чтобы вы не называли жалостью действие, которое лишило документ опоры.

— Тамара получила бы деньги быстрее.

— Вы спросили её, хочет ли она получить их ценой ложной причины смерти мужа?

Лидия встала так резко, что стул ударился о соседний стол.

— Вы легко говорите. У вас есть зарплата, машина, взрослая дочь. А у Тамары вчера на карте было четыре тысячи. Я видела справку.

Михаил вспомнил просроченный платёж мастерской и предложение Волкова. Жалость всегда находила точную сумму. Именно поэтому её было трудно отличить от покупки.

— У моей дочери долг сто восемьдесят тысяч, — сказал он. — Волков предложил закрыть его за быстрый вывод об износе. Если бы я согласился, это тоже можно было бы назвать помощью.

Лидия медленно опустилась на стул.

— Вы отказались.

— Она отказалась первой.

— А если мастерскую закроют?

— Тогда мы будем знать, кто принял решение. Не станем перекладывать его на вдову Кулагина.

Соколов закончил разговор.

— Серверную опечатывают. Администратор пытался запустить очистку вручную. Говорит, Волков велел освободить место перед проверкой.

— Когда велел? — спросил Михаил.

— Десять минут назад.

Лидия посмотрела на письмо, отправленное самой себе.

— Значит, я всё-таки сделала что-то правильно.

— Сохранили копию, — сказал Михаил. — Это не отменяет подделку времени.

— Вы обязательно разделяете каждую вещь?

— Иначе один правильный поступок станет разрешением на все неправильные. Или наоборот.

Юдина сняла перчатки.

— Копия готова. Теперь о фотографии. Овальная деформация точно присутствует в четыре двадцать одну. Широкой протирки вокруг ещё нет. На версии, которую мы снимали утром, поверхность уже протёрта. Значит, кто-то работал с баком между снимком Лидии и нашим осмотром.

— Можно установить время протирки? — спросил Соколов.

— Точно нет. Но на фото четыре пятьдесят восемь край уже светлее. В кадре есть человек с ветошью.

Она увеличила снимок. За баком стоял мужчина в синей рабочей куртке. Лица не было видно. На левом плече темнел прямоугольник сорванной нашивки.

— Такая куртка найдена в пролёте, — сказал Михаил.

— Похожая, — поправила Юдина. — Завод выдал две сотни таких.

Лидия наклонилась к экрану.

— Это тот невысокий слесарь. Я попросила принести чистую тряпку, чтобы увидеть края вмятины.

— Он протирал по вашему поручению?

— Сначала да. Только небольшое место. Потом Волков велел очистить всю стенку, чтобы «оценить коррозию». Я возразила. Он сказал, что бак всё равно изымут.

— Кто принёс ветошь?

— Журов. Из машины охраны.

Соколов записал.

— Слесарь мог быть Антоном?

— Мог. Но я не подтвержу лицо. Он всё время отворачивался.

— Говорил?

— Одну фразу. Когда Волков приказал протирать дальше, слесарь сказал: «Борис велел не трогать». Волков ответил: «Борис уже ничего не велит».

В столовой стало слышно, как в трубах отопления проходит вода.

— Почему вы не сказали это утром? — спросил Соколов.

— Потому что тогда фраза казалась грубой, но обычной. Я ещё не знала, что Кулагин умер не там, где лежал.

— Вы и сейчас этого не знаете, — сказал Михаил.

— Вы так думаете.

— Я вижу признаки переноса. Знанием это станет после проверки.

Лидия устало улыбнулась.

— Даже сейчас.

Её телефон зазвонил. На экране появилось имя Тамары Кулагиной. Лидия не ответила.

— Она звонила утром, — сказала она. — Спрашивала, когда будет выплата. Я обещала перезвонить.

— Перезвоните после допроса. Скажите правду: срок неизвестен.

— И что я сама его задержала?

— Да.

— Вы никогда никого не щадите?

— Щадить человека и лгать ему — не одно и то же.

Соколов велел Лидии оставаться в столовой до официального опроса. Специалист забрал запечатанную копию, Юдина ушла передавать снимки. Михаил собрал записи.

У двери Лидия окликнула его.

— Волков знал, что у Веры долг, ещё до вашего приезда.

Михаил обернулся.

— Откуда?

— Вчера вечером он спрашивал меня о вас. Я открыла карточку эксперта в системе. Там только имя, допуск и контакты. Он сказал: «У Ратникова дочь держит протезную мастерскую, ей сейчас трудно». Я удивилась, а он ответил, что город маленький.

— Вера живёт в областном центре, в ста восьмидесяти километрах.

— Значит, его город больше, чем кажется.

В коридоре Михаил позвонил дочери. Вера ответила не сразу.

— Ты где? — спросил он.

— В мастерской. А что?

— Кто за последние дни спрашивал о долге?

— Банк. Поставщик. Вчера звонил мужчина из фонда поддержки промышленных городов. Предлагал заявку на субсидию.

— Имя?

— Не запомнила. Есть номер.

— Пришли Соколову и мне. Не перезванивай.

— Папа, это связано с заводом?

— Возможно. Я пока не знаю.

— Тогда почему голос такой, будто знаешь?

Он посмотрел через окно на площадь. Волков разговаривал у машины с двумя рабочими. Рядом стоял Лазарев. Журова не было.

— Потому что кто-то подготовил предложение раньше, чем я приехал, — сказал Михаил. — Закрой мастерскую пораньше и не оставайся одна.

— Ты сейчас пытаешься мной управлять?

— Пытаюсь сказать, что есть риск, не делая вид, будто его нет.

Вера помолчала.

— Хорошо. Закроемся вместе с Артёмом. Номер пришлю.

Это было не послушание, а её собственное решение. Михаил почувствовал разницу почти физически.

Когда он убрал телефон, из столовой донёсся голос Лидии. Она всё-таки ответила Тамаре.

— Я не могу назвать срок, — сказала она. — И должна объяснить почему. Это моя вина, не Бориса.

Михаил не стал слушать дальше.

В акте по-прежнему оставалось ложное время. Теперь рядом с ним лежала сохранённая строка о вмятине и точный час её удаления. Жалость Лидии перестала быть удобной общей причиной всего подлога. Она стала тем, чем была: двумя неверными строками, открывшими другому человеку дверь для третьей.

Глава 7. Брат вместо брата

Глеб позвонил, когда Михаил вышел из административного корпуса. Говорил шёпотом, хотя вокруг него гремело железо.

— Антон объявился. Только не приезжайте с мигалками.

— Где он?

— Сначала скажите, что не отдадите его заводской охране.

— Я не распоряжаюсь ни охраной, ни полицией.

— Тогда кому вы распоряжаетесь?

— Собой. Я не сообщу Волкову и не повезу Антона на завод. Но Соколова предупрежу. Иначе разговор не будет иметь цены.

В трубке что-то ударило, посыпалось мелкой крошкой. Глеб выругался в сторону и снова заговорил:

— Ладно. Соколов пусть будет, только один. Старый шиномонтаж за грузовой станцией. Там вывеска «Колесо», хотя никакого колеса уже лет пять нет. Через сорок минут.

— Антон ранен?

— Сам посмотрите.

Связь оборвалась.

Михаил набрал Соколова. Тот выслушал адрес, помолчал и спросил:

— Это тот самый случай, когда вы не будете советовать мне брать группу?

— Возьмёте группу — увидите пустой шиномонтаж. Антон боится не нас, а того, кто уже возил его к поликлинике.

— Если его удерживали, тем более нужна группа.

— Подъезды просматриваются со станции. Пусть ваши люди останутся за путепроводом. Если Антон согласится, вывезете его вы.

— А если не согласится?

— Зафиксируем, что он жив, и выясним, кого он видел.

Соколов вздохнул.

— Вы всё ещё считаете, что можете отделять одно от другого ровной линией.

— Пока не отделим подмену смены от смерти Кулагина, Волков будет объявлять Антона убийцей при каждом удобном случае.

— Через тридцать пять минут у путепровода.

Грузовая станция лежала на северном краю Каменолесья. Раньше здесь перегружали уголь и огнеупорный кирпич, теперь на шести путях стояли только два вагона с лесом. Между шпалами снег был чёрным от старой мазутной пыли. Шиномонтаж прятался за кирпичным складом, окна его были зашиты листами оцинковки. На выцветшей вывеске действительно осталось красное «Колесо» и белый круг вместо буквы «о».

Соколов приехал без формы, в тёмной куртке. Машину оставил у путепровода. Двух сотрудников Михаил не увидел, но по тому, как Соколов один раз взглянул на кабину старого самосвала, понял: они уже заняли места.

— Без самодеятельности, — сказал Соколов. — Если внутри вооружённый человек, выходите первым.

— Почему первым?

— Потому что я хотя бы знаю, куда отступать.

Дверь шиномонтажа открылась после третьего стука. Глеб быстро втянул их внутрь и снова заложил щеколду. В помещении пахло резиной, мокрым кирпичом и керосином. На полу лежали обода без шин, в углу стояла буржуйка с выведенной в разбитую форточку трубой.

Антон сидел за верстаком. На нём была чужая зелёная телогрейка, короткая в рукавах, и два разных ботинка: левый рабочий с вырезанным треугольником на каблуке, правый — мягкий городской, перемотанный у щиколотки серым скотчем. Правое ухо и правда было прижато к голове сильнее левого. Под глазом темнел отёк, на нижней губе засохла трещина.

Увидев Соколова, Антон встал и шагнул к двери в соседнее помещение.

— Он один, — сказал Глеб. — Я договорился.

— Ты договорился про страховщика.

— Я предупредил про полицейского.

— За минуту до того, как они вошли.

Соколов остановился у стены и показал пустые руки.

— Я не задерживаю вас за подмену смены, Антон. Мне нужно узнать, кто вас ударил и почему вы прятались.

— Упал.

— На кулак?

— На железо.

— Железо носит кольцо на среднем пальце?

Антон прикрыл отёк ладонью. На коже под глазом виднелась короткая дуга с двумя прямыми краями. Михаил уже замечал похожую тяжёлую печатку у мастера охраны Журова, но промолчал: форма следа не была надёжным опознанием.

— Сядьте, — сказал он. — Мы начнём не с вашего лица.

Антон остался стоять.

Михаил положил на верстак распечатанную фотографию каски «Г. Нестеров». Чёрная изолента на внутренней ленте была видна у правого виска.

— Ваша?

— Глебова.

— Кто затянул ленту и подклеил её?

— Не знаю.

Глеб ударил ладонью по верстаку.

— Хватит. Я уже всё сказал.

— Ты сказал про карту и каску, — ответил Антон. — Сидишь теперь чистый.

— Я два дня объясняю полиции, что дал тебе своё имя. Очень чистый.

— А кто меня уговорил?

— Я попросил. Ты согласился.

— Потому что тебе котёл сдавать, а мне за квартиру платить.

— Именно. Не из-за Бориса, не из-за бака. Скажи им как было.

Антон отвернулся к буржуйке. Огонь за круглой дверцей давно погас, но он протянул к ней руки, будто грелся.

— Смена началась в восемь, — сказал Михаил. — Карта Глеба прошла в девятнадцать сорок семь. Вы были в его куртке и каске. Размер обуви у вас сорок первый, на правом каблуке вырезан треугольник. Один такой ботинок нашли в северном пролёте, второй на вас. Это доказывает, что вы работали под чужим именем. Но не доказывает, что вы повредили бак или убили Кулагина.

Антон оглянулся.

— Волков сказал по цеху, что доказывает.

— Волков сказал рабочим. Не экспертизе.

— Какая разница? Тут утром скажут, к обеду тебя уже в магазине не обслужат.

— Разница в том, что официально установленный порядок событий нельзя заменить городским слухом. Для этого мне нужен ваш рассказ. С точным временем и вещами, которые можно проверить.

— А потом посадите за чужую карту.

— Возможно, за нарушение придётся отвечать. Я не обещаю обратного. Но если вы продолжите молчать, Волков соединит вашу подмену со всем, что случилось ночью. И тогда отвечать придётся уже за его версию.

Глеб сел на перевёрнутое ведро.

— Я карту дал, — сказал он. — Пиши и меня.

— Уже записали, — отозвался Соколов. — Сейчас речь не о том, кто предложил заработать двойную смену. Антон, после семи утра вы позвонили брату из старой поликлиники. Почему оттуда?

Антон сжал губы.

— Сначала смена, — сказал Михаил. — По часам.

Он достал чистый лист и нарисовал горизонтальную линию. Слева написал 19:47, справа — 7:02. Между ними не поставил ни одной догадки.

— В девятнадцать сорок семь вы вошли. Кто вас встретил?

— Фомин.

— Бригадир знал, что вы не Глеб?

— Он меня с детства знает. Наши матери сёстры.

— Что сказал?

— Сказал каску ниже надвинуть и в курилку не ходить. Ему двоих не хватало. Один с температурой, второй запил. Если бы я не вышел, участок бы не закрыл наряд.

— Какой наряд?

— Решётки на северной площадке. Потом нас перекинули к третьему корпусу.

— Когда?

— После полуночи. Может, в ноль сорок.

— Чем занимались?

— Варили крепление у резервной линии. Не сам бак. Там площадка дрожала, Волков велел поставить ещё две косынки.

— Резервный компрессор работал?

Антон посмотрел на Глеба, словно проверял, сколько тот уже рассказал.

— Гудел.

— Постоянно?

— С перерывами. Его так запускали последние недели. Ночью, когда городская проверка спит.

— Кто запускал?

— Диспетчер с пульта. По команде Волкова или Лазарева, я откуда знаю.

— Кулагина видели?

— Видел.

— В какое время впервые?

— Около часа. Он пришёл, посмотрел наши швы, обматерил Фомина.

— За качество?

— За то, что работа рядом с включённой линией. Сказал убрать людей. Фомин ответил, что приказ Волкова.

Михаил поставил на линии отметку «около 1:00».

— Дальше.

— Мы ушли в раздевалку, но через двадцать минут Фомин вернул нас. Компрессор выключили. Приварили косынки. Потом я зачищал шов.

— Кто был рядом?

— Рустам, электрик Лёха и Фомин бегал туда-сюда.

При имени Рустама Антон посмотрел не на Михаила, а на Соколова. Коротко, но слишком заметно.

— Фамилия Рустама? — спросил Михаил.

— Не помню.

— Вы отработали с ним шесть часов и не помните?

— У нас пять Рустамов.

— В сменном листе один Сафиуллин.

— Значит, Сафиуллин.

Михаил не стал спрашивать, где тот находится. Рано заданный вопрос мог напугать единственного человека, готового говорить.

— Во сколько вы снова увидели Кулагина?

Антон провёл пальцем по краю верстака. Под ногтем осталась светлая металлическая пыль.

— Уже после двух.

— Точнее.

— Я не смотрел на часы.

— Что происходило рядом? Смена операции, звонок, поезд, перерыв?

— Чайник включали. Электрик в два десять всегда чай ставит.

— Почему всегда?

— У него жена на хлебозаводе. В два десять у неё перерыв, они созваниваются. Он чай ставит и идёт к окну, там связь ловит.

— Электрик подтвердит?

— Если Волков его не напугал.

— Кулагин был жив после двух десяти?

— Был.

— Вы с ним говорили?

— Он велел прекратить работу и снять питание. Я сказал, что шов осталось дочистить. Он ответил: «Пять минут железа не стоят человека». Потом забрал у Фомина ключ от щита.

Михаил написал на линии: «после 2:10 — Кулагин говорит с Антоном, забирает ключ».

Ложное время в акте Лидии было три сорок, но Волков уже разносил по заводу версию, будто авария началась значительно раньше её приезда и Кулагин погиб при первом разрыве. Живой Кулагин после двух десяти сам по себе не разрушал эту версию. Нужна была следующая точка.

— Когда вы увидели его в последний раз?

— Я сказал.

— Вы сказали: после двух десяти. Потом до семи утра осталось почти пять часов.

Антон нагнулся и подтянул скотч на чужом ботинке.

— В два тридцать смена пошла в столовую, — продолжил Михаил. — В два тридцать две Кулагин звонил жене. Она слышала, как к нему обратился мужчина. Вы тогда где были?

— У щита.

— Один?

— Рустам кабель собирал.

— Кулагин вернулся?

— Вернулся.

— Во сколько?

— Без пяти три. На часах над щитом было два пятьдесят пять. Они спешат на четыре минуты, все знают.

— Значит, настоящее время было около двух пятидесяти одного.

— Наверное.

— В каком состоянии был Кулагин?

— Злой. Но целый. Без крови, на ногах. Снял перчатки и сказал Фомину выводить людей из корпуса.

Соколов оттолкнулся от стены.

— Кого вы видели рядом?

Антон снова замолчал.

— Не заставляйте меня угадывать, — сказал Михаил. — Угадаю неправильно — вы потом будете спорить уже с чужими словами.

— Волков вышел из диспетчерской.

— Сергей Олегович Волков?

— Да.

— Что сказал?

— Что плавку не остановят из-за страхов мастера. Кулагин ответил: «Не плавку, а самоделку». Они ушли за бак, к клапанам.

— Вы слышали удар?

— Нет.

— Крик?

— Нет.

— Что было потом?

Антон посмотрел на дверь. За оцинкованным листом прошёл товарный состав; помещение задрожало, с потолка посыпалась известь.

— Я ушёл.

— Когда?

— Сразу.

— Через проходную?

— Через северный пролёт.

— Почему не через проходную под картой Глеба?

— Потому что смена ещё не закончилась. Если бы карта вышла в три, утром увидели бы. Фомин сказал отсидеться в пролёте до пересменки, потом выйти с ремонтниками.

— Поэтому там остались куртка и один ботинок?

— Ботинок застрял в кабельном лотке. Подошва разошлась. Я переобулся в старые тапки из шкафчика.

— На вас сейчас второй ботинок. Где тапки?

— Выкинул.

— Где?

— Не помню.

Михаил обвёл на листе пустой отрезок между тремя часами и звонком в семь ноль две.

— Вы не вышли с ремонтниками. Вы оказались в старой поликлинике. На лице след удара. Куртка осталась в пролёте, карта Глеба тоже. Это не похоже на спокойный уход.

— Я видел Кулагина живым. Всё.

— Нет, — сказал Соколов. — Вы видели его живым рядом с Волковым. Потом кто-то не дал вам выйти. Это уже не нарушение табеля.

Антон резко подошёл к Глебу.

— Ты обещал, что они запишут только смену.

— Я обещал привести людей, которые тебя не отдадут Журову.

— А откуда ты знаешь про Журова?

— Ты сам сказал по телефону.

— Я сказал «охрана».

Глеб растерялся. На секунду братья смотрели друг на друга как два человека, каждый из которых не помнил, какую часть страха уже успел выдать.

Михаил перевернул лист чистой стороной вверх.

— Хорошо. Не будем заполнять пять часов догадками. Подтвердите то, что готовы подтвердить сейчас. Вы вошли по карте Глеба. Фомин знал. После двух пятидесяти Кулагин был жив и потребовал остановить линию. Волков увёл его к клапанам. Вы ушли в северный пролёт до аварии. Верно?

— До разрыва, — поправил Антон.

— Чем разрыв отличается от аварии?

Антон понял ошибку слишком поздно.

— Не знаю.

— Вы сказали, что ушли до аварии. Теперь уточнили: до разрыва. Значит, до разрыва произошло ещё что-то.

— Компрессор дёрнулся. Обычное дело.

— Вы были в пролёте, когда он дёрнулся?

— На площадке.

— Кулагин и Волков уже ушли к клапанам?

— Да.

— Что сделал Рустам?

— Пригнулся у щита.

— Почему?

— Потому что наверху ударило.

— Что ударило?

— Железо. Не знаю.

— После этого вы ушли?

Антон кивнул.

— Кто велел?

— Никто.

— А Фомин?

— Он уже убежал к клапанам.

— Рустам?

— Остался.

Ответ вырвался быстрее остальных. Антон тут же добавил:

— Наверное. Я не смотрел.

Теперь Михаил знал границу его рассказа. Антон боялся не только Журова. Он прикрывал Рустама — возможно, потому что тот видел продолжение.

— Ладно, — сказал Михаил. — Вернёмся к тому, что можно проверить. Часы над щитом, звонок электрика жене, ключ у Кулагина, Фомин и Волков. Ваши слова запишет Соколов. Потом нам нужно отвезти вас в безопасное место.

— В отдел? Чтобы через час весь завод знал кабинет?

— Не обязательно в отдел, — ответил Соколов. — Есть квартира для свидетелей в областном центре.

— Я не свидетель.

— Тогда почему вас били?

— За карту.

— Журов охраняет завод, а не табель. За карту вас мог сдать Фомин и получить выговор. Вас увезли к закрытой поликлинике потому, что вы видели больше.

Антон сел обратно. Глеб налил из термоса воду в жестяную кружку. Руки у него дрожали сильнее, чем у брата.

— Поедем, — сказал Глеб. — Я с тобой.

— Тебя утром на допрос вызвали.

— Значит, вместе поедем.

Антон взял кружку, но не отпил.

— Мне надо домой. Документы забрать.

— Документы заберут сотрудники, — сказал Соколов.

— В квартире мать. Увидит полицию — сердце встанет.

— Глеб заберёт.

— У него ключа нет.

— У меня есть, — сказал Глеб.

Антон поднял голову.

— Откуда?

— Тётя дала, когда ты пропал.

Они снова замолчали. Михаил видел, как Антон ищет следующий довод. Человек, которого дважды нашли против его воли, воспринимал любое безопасное место как третье запирание.

— Вы можете отказаться, — сказал Михаил. — Но тогда я должен честно сказать, что риск остаётся. Журов исчез. Волков уже знает о северном пролёте. Вашу квартиру проверяли. Это факты, не способ заставить вас.

— А если поеду, вы Волкова возьмёте?

— За что именно? За спор с Кулагиным? Этого мало. За попытку удалить серверные журналы будут разбираться отдельно. Ваш рассказ даст нам время проверить часы и людей.

— То есть он останется там.

— Пока доказательств недостаточно — да.

Антон впервые посмотрел Михаилу прямо в глаза.

— Тогда никакой квартиры. У вас всё честно только пока другого не касается.

Он встал и направился в соседнее помещение. Соколов шагнул к нему, но Михаил поднял руку.

— Там нет выхода, — сказал Глеб. — Только яма.

Антон вернулся с маленьким кнопочным телефоном и пластиковым пакетом. В пакете лежали рабочие перчатки, сломанная застёжка от каски и красная карточка допуска.

— Это не моё, — сказал он, положив карточку на верстак. — Нашёл у лотка.

На карточке было написано: «Сафиуллин Р. М. Электромеханическая служба». Угол был оплавлен.

— Почему сразу не показали? — спросил Соколов.

— Потому что вы сразу спросите, где он.

— Где он?

Антон усмехнулся разбитой губой.

— Не знаю.

— Но знаете, что он жив.

— Знаю, что карточка лежала у лотка.

Михаил не тронул пакет.

— Карточку изымут при понятых. Если на ней ваши следы, это объяснимо. Когда нашли?

— Перед тем как полез в канал.

— После удара наверху?

— Да.

— Вы видели Рустама после того, как Кулагин ушёл с Волковым?

— Нет.

Ложь была заметна не по голосу, а по лишней скорости ответа. Михаил записал точную фразу, не споря.

Соколов вышел вызвать сотрудников. Глеб присел рядом с братом.

— Поедем, Тох. Хоть на ночь.

— Ты всегда так, — сказал Антон. — Сначала просишь заменить, потом решаешь, куда мне ехать.

— Я просил одну смену.

— А получил брата вместо себя. Удобно.

Глеб побледнел.

— Думаешь, я не понимаю?

— Нет. Ты понимаешь ровно до места, где тебе больно.

Михаил отошёл к окну, оставив им несколько шагов тишины. За щелью между листами оцинковки медленно двигались вагоны. На одном белой краской было выведено «не ставить под горку». Тяжёлые вещи тоже нуждались в простых надписях, иначе их пускали туда, где уже нельзя остановить.

Снаружи хлопнула дверца машины. Антон вздрогнул.

— Это сотрудники Соколова, — сказал Михаил. — Они войдут только после вашего согласия.

— А если не дам?

— Соколов решит, есть ли основания доставить вас официально. Я не буду обещать то, что от меня не зависит.

— Хоть один здесь не обещает лишнего.

Антон взял телогрейку, висевшую на спинке стула. Из кармана выпала короткая белая стяжка с синим номером. Михаил наклонился, но Антон успел наступить на неё городским ботинком.

— Поднимите ногу.

— Мусор.

— Поднимите.

Антон подчинился. На стяжке было напечатано «КП-17». Такие стяжки Михаил видел утром на опечатанной двери старой поликлиники: ими крепили бирки к ключам процедурных кабинетов.

— Где взяли?

— На полу здесь.

Глеб покачал головой.

— Я вчера подметал. Не было её.

Антон с ненавистью посмотрел на него.

— Значит, в телогрейке была.

— Телогрейка моя, — сказал Глеб. — Из котельной принёс.

Михаил присел, не касаясь стяжки.

— Ею связывали ваши руки?

На правом запястье Антона под рукавом виднелась тонкая красная полоса. Он одёрнул рукав.

— Я зацепился.

— О два одинаковых края?

— Вы хотели про смену. Я рассказал.

— Да. И теперь ясно, почему одного рассказа мало.

Соколов вернулся с прозрачным пакетом для вещественных доказательств. Антон не возражал, когда тот поднял стяжку пинцетом. Потом позволил сфотографировать запястья и след под глазом, но от врача отказался.