Отложенное взросление

– Здравствуйте, как попасть в хирургическое?

– Сломать ногу. – Не поднимая глаза, сотрудница заполняла очередной бланк.

– Я уже.

– А. Ну тогда вам на четвертый этаж.

– По лестнице?

– Разумеется.

Вспотевшая, злая, но воодушевленная предстоящими переменами, я постучалась в дверь. Пластиковая кушетка поднялась вместе со мной на метр выше. Ну, круто. То есть здесь у них автоматизированный подъемник есть, а между этажами – нет. Врач подготовил инструменты, и ланцетом, словно тесаком, соскреб сначала наскальные рисунки моего брата, а потом ненавистную окаменелость гипса. Я взглянула на то, что осталось от ноги после заточения в тисках отечественной медицины.

– Девушка, что-то не так?

– Мне не нравится.

– Еще бы. Пошевелите, пожалуйста. Ага, а теперь натяните носок. А теперь на себя. Хорошо, ага. Не болит?

На самом деле больно, но я не хочу продлевать гипсовое удовольствие.

– Спасибо, всё отлично. Можно мне идти?

– Иди.

Врач что-то напечатал в базе данных. Едва привстав, я поняла, что вот оно, мое показательное выступление. Моя красная дорожка. Мой пеший забег, где финишной линией станет коридорный порожек. Если сейчас снова рухну – то надолго. Маленькими шагами я захромала к двери.

– До свидания.

Слова, словно дымовая шашка, остались в кабинете за поспешно захлопнувшейся дверью.

На первом этаже в аппарате, похожем на тот, что рядом с аптекой, нужно было ввести свои данные. И из него с глухим жужжанием появился листок. «Кира Самохвалова, 18 лет, травма голеностопного сустава. Лечение: иммобилизация конечности в теч. 90 дней. Ограничение нагрузки до 01.07.2019».

Отлично, полгода без доступа в спортзал. Лучший способ потерять форму. Дома в честь снятого гипса снова будет пирожное. Кажется, такими темпами я скоро привыкну к этой несправедливости.

* * *

– Пришла?

– Пришла.

– Хорошо.

Странно. Никита уже вовсю играл на ковре. Мама безучастно наблюдала за новостным репортажем телегазеты, она явно была не в духе. Даже на кухню не позвала. Освобождение от гипса отметили без меня? Ай, ладно. Значит, доживем обычный день. Неуклюже разувшись, я заметила, что мамина рабочая одежда так и осталась в пакете. Забыла? Устала? Тогда у меня остался шанс получить благосклонность. Не без помощи стиральной машины.

– Не надо, – шепотом остановил меня Никита, когда я уже загрузила вещи в барабан и потянулась под раковину за порошком.

– Почему? – шепотом подыграла я брату. Кто он сегодня? Разведчик, тайный шпион, библиотекарь… масса вариантов.

– Маму уволили.

– Никит, ты шутишь?

Брат виновато молчал. Он еще не в том возрасте, чтобы иметь чувство юмора. Серьезные вещи понимал лучше некоторых взрослых, но смешно ему было лишь про сопли с какашками.

И тут до меня донеслась голографическая сводка новостей из комнаты.

Феноменально! Скачок в научно-техническом прогрессе! Владимир ИИльич освоил сразу три новые специальности. Мы можем отпустить на пенсию еще несколько сотен сотрудников. Слава народным достижениям! Слава науке!

Мама включала новость снова и снова. Заглядываю через дверную щель: на картинке запечатывают служебный вход завода по производству ЭПО (электропроводных ограждений), а на экране над дверью появляется надпись: «Обслуживается искусственным интеллектом».

Я вышла на лестницу и машинально спустилась этажом ниже. Звонок сломан. Нужно стучаться в дверь. Слышу возню. Ключ не попал в замок. Ругань. Ключ упал. Ругань. Ключ застрял в замке. Дверь явно потянули на себя, а она открывается наружу. Лязг цепочки. Наконец, меня обдало этиловым амбре.

– Миша дома?

– Отец, кто там? – послышалось из комнаты.

– Подруга твоя.

– Женя?

– Красиво живем, матрос! Кира.

– Иду.

Мы безрассудно вышли на крыльцо, не особо скрываясь в густой дымовой завесе. Молча. А что говорить? Мишин папа – коллега моей мамы по цеху. Точнее, они были коллегами.

– Миш, как вы теперь?

– Не знаю.

Встречного вопроса не будет. Мой отец пошел служить в правоохранительные органы и, даже если уйдет на пенсию, будет получать выплаты за выслугу лет. Мало, но больше, чем ничего. В семье Миши работать теперь некому. Раньше, когда Никитки еще не было, мама передавала в школу еду на нас двоих: соседский мальчик, растущий без матери, вызывал жалость. Не знаю, что случилось там у них. С рождением второго ребенка в нашей семье деньги на помощь ближним закончились. А Миша к этому времени как раз вымахал, взбунтовался, встал на учет в детской комнате милиции и даже съездил на месяц в исправительную колонию. Там его научили пускать дым колечками, плеваться на дальность, открывать механические замки, а самое главное, стоять за себя. Пара афористичных разговоров с отцом, которые слышал весь дом, и новые синяки на Мише больше не появлялись. И вообще, кажется, все претензии были сняты.

Мое отсутствие в квартире всё-таки заметили.

– Домой иди.

– Зачем?

– Еще не хватало тебе с этим преступником в подъезде светиться! Ах, что люди подумают! Была дочка-лапочка, училась хорошо, вела себя прилично, а теперь ноги не держат, оценки скатились, в резиденцию трижды отбор провалила, теперь еще и в плохой компании. Срам-то какой!

– Мам, какой отбор? Одна девочка из класса уехать могла. Нас двадцать осталось. Ты хоть понимаешь, какой конкурс на это место?

– Не понимаю. Кто, если не ты?

– Кто угодно.

– То есть так? Домой деньги нужны, жрать нечего, а ты готова место в резиденции кому угодно отдать. Конечно, нам же премия не нужна, мы же тебя плохо растили, чтобы деньги получать. Мы с папой не для себя их просили добыть, Никиту лечить не на что. А ты не справилась.

– Да, так бывает, – невозмутимо отреагировала я, глядя маме в глаза. Ольга Николаевна, спасибо.

– Знала бы, что такая дочь вырастет!

– И что бы ты сделала?

– Это Миша тебя научил родителям хамить? Марш домой. Стыдно, как стыдно! На весь подъезд родную мать оскорбляет! Ну и дети, ну и поколение.

– Лучшее. Ты говорила, мы лучшие, мам.

Мне пришлось приложить усилия, чтобы не заплакать на этих словах. Но спасибо театральной секции. Нас научили, как вызывать слезы и как эти слезы сдерживать. Первое получалось плохо, а вот безразличие я усвоила. С каменным лицом я вернулась в квартиру, занавесила кровать пледами и уже там, в темноте, дала волю чувствам. Мама ненавидит меня за то, что я провалила досрочное поступление. Вот только имеет ли она право требовать, чтобы я была лучшая? Такого точно нет ни в одном уставе юного коммуниста. Быть лучше себя вчерашнего – это да. А вот лучше всех – это уже не про равенство.

В коридоре тихо закрылась дверь. Пришел отец. У него какие-то проблемы на работе, регулярно задерживается, но ничего не рассказывает. Сегодня я даже рада, что не придется выбираться из укрытия. Все лягут спать. Молча.

* * *

– Кира, соберись!

– Да, извините. Кхм, кхм.

Не посрамим, перевыполним планы,

Всё ради новых побед!

Я снова остановилась. Глаза жгло, нос закладывало, ком подступал к горлу. Отвернувшись, я вытерла слезы.

– Да что с тобой сегодня?

– Устала. Простите меня, пожалуйста. Я на следующей перемене обязательно…

До показа остался месяц, но уже завтра прогон в присутствии администрации школы. Будут решать, на какой площадке мы выступим: в местном актовом зале на сто человек или в городском театре. А я…

Я ненавижу этот сценарий. Счастливые дети прошлого требуют от нас невозможного. И даже перед ними мы должны нести ответственность. За себя, за младших братьев, за страну. Какое право они имеют что-то с нас спрашивать? Я просто хочу быть собой, а мама… И тут я понимаю, что дети из сценария вообще ни при чем.

С этими мыслями я обнаружила себя в объятиях Ольги Николаевны. Руки дрожали, а тело бросило в холод. Было странно, что меня обнимают. Я ведь даже не просила. Но спустя несколько минут действительно стало легче.

– Что с тобой, Ласточка?

Я не могла говорить с ней о семье.

– Кажется, я боюсь сцены.

– Ага, понятно.

Интересно, поверила ли она? Или тоже подыгрывала? Ох уж этот театр.

– В первый раз все через это проходят. Не переживай, покажу тебе перед тем, как будешь идти на сцену, несколько упражнений. Чуда не случится, но станет проще.

Почему она не рассердилась? Я ведь могла в любой момент сорвать ей постановку! Видимо, я сказала это вслух.

– Мы одна команда, Кира. И если кому-то нужно, да я кого угодно! Одной левой! Мне бы в юности такие связи, такого учителя, – без скромности добавила она.

Да, Ольга Николаевна не только требует. Я с первого урока поняла: она многое мне дает, играет шахматными фигурами не против меня и не вместо меня (как папа), а на моей стороне. Да, конечно, у нее есть выгода: я нужна этой секции. Петь, а тем более солировать в этом году было некому. Но Ольга Николаевна работала со мной на переменах, хоть ей за это не платили. И за человечность надбавку тоже не придумали. А она не только продолжает быть с нами человеком, но и учит этому нас.

– Разрешение у родителей подписала?

– Да, – снова обманула я.

Не знаю как, но завтра злосчастная бумажка будет лежать в кабинете. И там будет мамина подпись. Я должна. Я обязана. И не потому, что попросили. Потому что это мое решение. И вообще, за моей спиной такие связи! Интересно, какие?

На обратном пути из школы удалось забежать на почтамт. Думала, там посылка какая-то. А выдали всего лишь маленький конвертик. Место ему на прикроватной тумбочке, рядом с ночным светильником.

Мама с Никитой были на кухне. Она стала забирать его из садика раньше. Новую работу найти не получалось, вот и началась возня с мелким. Я не вслушивалась, но некоторые фразы заставили меня насторожиться.

– Я советский гражданин! – почему-то говорила мама.

– Я советский гажданин! – повторял Никита.

– Стимул у меня один!

– Мам, что такое стимул?

– Неважно, повторяй.

– Стимул у меня, эээ, что?

– Один.

– Ну, один.

– Миру пользу принести!

– Милу пользу плинести!

– И себя найти.

– Мам, я устал.

– Учи.

Я не ослышалась? Стихи?

– Мам, вы чего тут?

– У Никиты утренник в саду, не мешай.

– Никита будет выступать?

– Ну да. Тебе какая разница? Ты всё равно в школе в это время.

– Нет, никакой.

Никита жалобно посмотрел на меня, но я не собиралась его спасать. Себя бы спасти.

– Мам, у меня тут в школе одна секция…

– И слышать не хочу.

– Но…

– Отец вернется, поговорим. Надоели вы мне оба со своими секциями. Только на ноги встала и опять за свое? Никита, ты куда полез? Никакого хлеба с маслом, пока не расскажешь. Давай. С начала. Я советский гражданин!

Ясно. Ловить нечего.

Устроившись в комнате, я посвятила время репликам из спектакля, пока мама не видела. Измученный Никита вернулся и спрятался на своей койке. Мама, прогнав меня с кресла, просмотрела свежие новости, даже те, что неинтересны, убрала газету и вернулась на кухню. Вскоре я услышала, как она зашла в ванную, а через минуту чайник Соловьем-разбойником засвистел на всю квартиру. Добежав, чтобы его выключить, стремительно вернулась назад – не хотелось лишний раз отсвечивать. В коридоре взгляд упал на пустой конверт из-под квитанций, и я вспомнила о письме.

Несколько минут не решаюсь посмотреть, что там. Но внутри ни слова. Лишь фотокарточка, завернутая в лист белоснежной бумаги (мы такую используем только для самых важных документов, остальное на желтоватой, второсортной). В кадре парень и девушка в серой спортивной форме резидентов сидят на скамейке рядом с автоматом газированной воды. В руках граненые стаканы. Ну конечно, разумеется, это они: Марк и Марина. Вместе, что ли? Ну и дела. Я не ревную. Я не ревную, нисколько даже. Какая разница, что там происходит? Было предсказуемо, что Марк не дождется. Я не ревную. Но зачем Марина прислала это? Знает же, чем задеть. Хорошо, что я не ревную.

Интересно, насколько далеко зашли их отношения? Нет, а вот и не интересно даже. Хотя, думаю, максимум целовались пару раз. Прошло всего два месяца с их встречи. А я с Марком знакома всю жизнь. Еще бы, мы выросли вместе. Ну Марина тоже росла, причем одновременно с нами, но нет, в своем элитном дворе. До школы мы с ней даже не виделись. А потом да, в первую же неделю подружились. Только вот Марк на год раньше в школу пошел, еще и в класс «А». А мы с Мариной в «Б». Там и развела нас судьба. И для чьего удобства сделали так, что каждая буква учится в своем корпусе? Ну да, параллельные классы не имеют возможности списать друг у друга. Но, когда встречаемся после школы во дворе, у меня ощущение, что мы из разных вселенных. Разве мы не должны общаться со сверстниками? А вообще нет, я и не ревную даже.