Олег. Путь к себе книга третья

Он снова икнул.

— Пойди воды выпей. Вон, от сухомятки икаешь.

Голова Егория убралась.

Я умылся, переоделся с дороги и пошёл на кухню.

На кухне было светло и как-то радостно. Было ощущение, что я и не уезжал из обсерватории. Здесь всё было устроено так же, как и там: небольшое помещение и большое окно во всю стену. У окна — плита, и так же, как и там, у плиты хлопотала Люсенька. Сегодня она была необыкновенно радостно возбуждена. Светловолосая, тоненькая, как лучик, с сияющими глазами какой-то светло-серой чистоты. Я невольно залюбовался тем, как ловко она хозяйничала у плиты.

Весело оглянувшись на нас, она сказала:

— Садитесь, садитесь! Вот всё и готово. Сейчас догреется, и можно кушать.

На сковороде шипели фирменные Люсенькины сырники. Их сладковато-ванильный аромат с чуть уловимым запахом масла заполнил всю комнату.

«Всё-таки хорошо, что у нас есть Люсенька. После того как я отослал от себя деда Анисима, Люсенька стала моей незаменимой помощницей по хозяйству. Но в монастыре ей быть не надо», — подумал я.

Я сел за стол, налил себе молока и с удовольствием выпил. Никогда не пил такого душистого и сладкого, только в нашей общине. Вытерев тыльной стороной ладони губы, я посмотрел на Егория, который крутился возле Люсеньки.

— Егорий, иди сюда. Поговорить надо.

Парень удивлённо глянул на меня и устроился на стуле рядом.

Я посмотрел на его браслет. У него явно преобладал бирюзово-зелёный цвет. Я уже знал, что такие люди обладают сильной способностью к сочувствию, умеют успокаивать и поддерживать других, имеют тесную связь с природой и обладают даром врачевательства. «Хороший ветврач получится», — улыбнулся я своим мыслям. Егорий, в отличие от большинства общинников, которые почему-то стеснялись своих браслетов, демонстративно нацепил его поверх рукава рубашки. Заметная рябь, которая иногда пробегала по обычно приятному зелёному цвету его браслета, сейчас исчезла.

— Знаешь, Егорий. Я тут с братом Титом разговаривал. Он берёт тебя своим напарником.

Егорий поперхнулся молоком, которое, глядя на меня, налил и себе, и закашлялся.

— Каким ещё напарником? — сдавленно проговорил он.

— Как каким. Ты же хотел серьёзно заняться ветеринарным делом? Жаловался, что Тит не доверяет тебе ничего. Фактически отстранил от дел. Вот теперь будешь повышать свою квалификацию; он обещал везде брать тебя с собой, чтобы ты набирался опыта. Можно было бы осенью отправить тебя учиться, но ты, наверное, многое подзабыл после школы-то. Не сможешь учиться, подготовиться надо. Вот закончим строительство перерабатывающего заводика, и все силы бросим на стройку нашего Единого университета. Думаю, через год уже откроем. Вот тогда на подготовительное отделение и поступишь. А пока что время терять? Опыта потихоньку набирайся, благо есть где. Согласен?

— Это как же! А отец Ануфрий что сказал? Забыли? Завсегда быть с вами. То ж его наказ!

— Не забыл. С отцом Ануфрием я поговорю. Думаю, он не будет против. Не всю же жизнь тебе рядом со мной торчать. Вон сколько времени прошло, и ни разу не было на меня никаких покушений. И вообще в общине мир и покой. Хватит. Нечего около меня и Люсеньки баклуши бить. Пора тебе делом заняться. Сейчас поедим, и ступай к Титу. Мы с ним договорились, что ты под его началом отныне.

Егорий открыл рот, чтоб возразить, но ничего не сказал, так и сидел с открытым ртом, выпучив на меня глаза.

— Так что? Мне теперь уходить отсюда? А где мне жить-то тепереча? В общежитие к послушникам переходить? — наконец вымолвил он со слезами в голосе.

— Зачем в общежитие? С братом Титом я договорился, что ты будешь у него на практике только полдня. Остальное время будешь моим охранителем. Так что не переживай, если мне понадобиться куда идти, то без тебя никуда, — улыбнулся я.

Егорий облегчённо вздохнул:

— Ладно.

Люсенька принесла и поставила в центр стола большое блюдо, доверху наполненное румяными сочными творожными кругляшами. Парень обрадовано потянулся к ним.

— А що? Патика део хоошее. Я ам авно хоте, — проговорил он с набитым ртом.

— Прожуй сначала.

— Гаяые.

Люсенька покачала головой:

— Чего торопишься. Никто не отнимет.

— Вусо.

— Люсенька, хлопотунья, иди за стол, — позвал я.

Она села, подпёрла ладонью щёку и смотрела, как мы едим.

— Что сама-то?

Она махнула рукой.

— Вкусно?

— Очень вкусно, спасибо.

— Правда? — просияла она.

Я кивнул.

— Ты большая мастерица, Люсенька. Тебе бы замуж надо.

Она зарделась. Схватила косу и стала быстро-быстро заплетать её распушившийся кончик.

— Скажите тоже...

«Вот тоже Люсенька. Не годится ей в монастыре быть, — вспомнил я взгляды, которые на неё бросали молодые монахи. — Надо бы её тоже пристроить к делу, отправить учиться. А сам могу и в столовую ходить со всеми, не барин. Или можно нанять какую замужнюю поселенку», — подумал я и вслух спросил:

— Люсенька, а как ты думаешь дальше жить? Тебе бы тоже надо учиться, получить профессию.

Люсенька разинула рот, так и сидела, оторопев. Наконец отмерла и со слезами в голосе сказала:

— Какую профессию? Вам не нравится, как я готовлю и веду хозяйство?

— Ну что ты, Люсенька! Ты прекрасно со всем справляешься. Но ты же молодая девушка. Ты не можешь жить в мужском монастыре.

— Я не в монастыре.

— И в обсерватории тоже. Тебе надо устраивать свою судьбу. Выбрать дело по душе, выйти замуж, детей родить.

— А вот отец Окимий взял меня в помощницы, — прошептала она.

— Так ты тогда маленькая была. Одна росла, рано без родителей осталась. Вот он и взял тебя под крыло, как дочку. Но думаю, и он бы хотел, чтобы ты училась и получила профессию. Устроила свою судьбу. Сейчас не то время, чтобы потратить свою жизнь на обслуживание других людей. Нужно творчески развиваться.

Люсенька встала, надула губки и ничего не сказала. Подошла к плите и стала что-то помешивать в кастрюльке.

— И потом, ты же сама видела, как на тебя монахи посмотрели. Неодобрительно. Зря мы решили, что ты поедешь со мной. Я, конечно, очень рад и общению с тобой, и тому, что ты такая замечательная помощница, но вот не подумали мы. Тебе, Люсенька, нужно вернуться в обсерваторию. Я попрошу Егория, чтобы отвёз тебя.

Люсенька смахнула со щеки слезу. Широкий рукав её нового платья отвернулся, и я увидел, что у неё не активирован браслет.

— Люсенька! — поразился я. — Ты решила не подключать свой браслет?

Она побледнела, взгляд её беспомощно заметался по нашим с Егорием лицам. Парень тоже смотрел на неё удивлённо. Девушка поспешно одёрнула рукав и тихо сказала:

— ЯДаНетОтец Фивий говорил...

— Что говорил? «И тут пролез со своей агитацией. Везде напакостить старается! Всё. Хватит терпеть его выходки», — разозлился я.

Она почувствовала и, отвернувшись, прошептала:

— Так, ничего.

Я едва разобрал её слова. Она вдруг повернулась ко мне и тихим, но решительным голосом сказала:

— Мне ведь не обязательно подключать? Какая разница? Я же только по дому, по хозяйству. И я по договору. Можно сказать, и не в общине.

Я оторопело смотрел на неё. Она вскинула на меня глаза и, смутившись, добавила:

— Я думала, мне и не надо совсем.

— Как не надо? Ты ж была на проповеди брата Климентия?

— Была. Только отец Фивий говорил..., — прошептала она.

— Причём тут отец Фивий? И что он говорил?

— Да так, ничего, — едва разобрал я её слова, и она, решившись, добавила: — Только говорил, что это дело добровольное. И не годится сердце кому не попадя открывать. Я ещё неопытная девушка. Может, кто обидит».

Я опешил. Вот это да!

— Ты, конечно, Люсенька, как сама хочешь, — я встал. — Спасибо, всё очень вкусно. Мне надо будет заняться делами, а ты, Люсенька, будь готова. Егорий отвезёт тебя в обсерваторию. Не надо тебе в монастыре быть. Зря ты меня упросила. Да и Георгию там помощница пригодится.

— Хорошо, брат Олаф, как скажете. Только позвольте перед отъездом с дедом Анисимом повидаться?

Я пожал плечами.

— Повидайся, если хочешь. А я на собор. Егорий, проводи Люсеньку.

— Не надо, спасибо, за мной дед Анисим зайдёт, мы вместе пойдём.

Я кивнул.

— Тогда отправляйся под начало Тита. Он тебя уже ждёт. А я на собор. Прощай, Люсенька. Подумай, пожалуйста, над моими словами. Я тебя, конечно, насильно не гоню, но надо бы тебе определиться с учёбой. Обещаешь подумать?

— Обещаю, — едва слышно ответила она.

— Вот и хорошо. Егорий, как Люсенька будет готова, отвези её обратно. Я на собор.

Когда я вошёл в соборный зал, все были уже в сборе. Монахи встали и поклонились. Я ответил на их поклон и прошёл на возвышение у стены, противоположной входу, где был изображён Иисус Христос на горе Фавор в момент Его преображения. Под ним на деревянном помосте стояло кресло с высокой резной спинкой и широкими подлокотниками. Справа от кресла расположился низкий столик для бумаг, слева — табурет для просителей. Я сел в кресло. Члены монастырского собора тоже сели.

Я огляделся. Был разгар дня, и в разноцветные витражные стёкла узких окон, которые прорезали стены по обеим сторонам зала, заглядывало солнце. Оно разбрасывало фейерверки цвета, ярко освещая и сам прямоугольный зал, и картины, висевшие в простенках между окнами; на них были изображены библейские сюжеты, написанные Серафимом — нашим монастырским художником; и широкие лавки вдоль стен, и людей, сидящих на них.

Добрая половина из тех, с кем мне предстояло осуществлять задуманное, смотрели на меня исподлобья, угрюмо и настороженно. Рукава их ряс были низко спущены, тщательно скрыв браслеты.

Только взгляд Фивия был открытым и вызывающим. Он в упор смотрел на меня, положив подбородок на сложенные на посохе руки; рукава его рясы спустились вниз, демонстративно обнажая запястье, охваченное обычным чёрным браслетом, не подключённым к энергостенду.

«Торжествуешь? — подумал я. — Ну-ну, недолго осталось. Пора прекратить этот балаган. Каждый показал своё лицо, и хватит лицемерно делать вид, что всё в порядке и так и должно быть. Пора расставить все точки. Хотите войну — получите войну».

Но сначала молитва.

Я встал. Вслед за мной поднялись и монахи. Мы прочитали молитву на начало каждого дела.

Сели, я решительно выпрямился и сказал:

— Братья. Четвёртого июля прошло знаменательное событие, которое отныне перевернёт всю нашу общинную жизнь. Подключение браслетов к энергостенду — не просто чья-то прихоть, это знамение времени. Нового времени, когда от слов, которые далеко не всегда бывают правдивыми, а часто лживы и лицемерны, мы переходим к делам. К делам, которые отныне будут ясно видны не только Господу нашему, но и каждому брату в общине. Истинно верующий человек знает, что душа его, его мысли, чувства и дела — абсолютно всё открыто Господу нашему ежечасно и ежеминутно. Потому мы стремимся очистить от скверны себя, чтобы приблизиться, подготовиться, стать достойными Царства Небесного.

Однако, готовясь к этому, мы боимся и не хотим открыть друг другу своё сердце. Я не говорю, чтобы общинники открыли свои мысли, чувства друг другу, об этом речь не идёт. Но открыть свой сердечный настрой, свою готовность и способность к сотрудничеству — это не просто шаг в подготовке к жизни в Царстве Небесном. Это сегодняшняя необходимость для самоконтроля нашего восхождения по духовному пути.

Мы призваны вести за собой людей. Люди верят нам, и мы не можем обмануть их доверие. А для этого мы должны первыми подать пример и открыть сердце. Кто к этому стремится, кто к этому готов, кто с радостью, по заповеди Божьей, открывает сердце своё людям и стремится к самосовершенствованию — тот почти достиг цели и только тот достоин повести за собой людей.

Поэтому отныне на должности в монастыре будут назначаться те, кто соответствует этим должностям. А это значит те, чьё стремление и подготовленность будут объективно отражены и подтверждены их личной вибрацией души, которую покажет их браслет. Как же мы будем определять личную вибрацию души? Сейчас я хочу вам рассказать об этом.

Я доложил предстоятелю, брату Климентию, результаты анализа энергетики человека, который мы сделали в обсерватории. Получил его одобрение и включил эти данные в обновлённый устав нашей общины. Именно эти показатели энергетики человека и станут тем компасом, по которому каждый из нас будет сверять свою духовную энергию. Они станут тем рубежом, который определит готовность каждого из нас к переходу на новый духовный уровень.

Я сделал общую рассылку с последним вариантом устава. Вы все сможете с ним ознакомиться и взять на вооружение, и всегда сверять своё духовное состояние.

И если увидите, что готовы к новой духовной деятельности в нашей общине, то у вас будет убедительное право ею заняться. Для этого необходимо только оповестить настоятеля или его заместителя и получить благословение на новый духовный труд.

Я сейчас оглашу эти показатели духовности. И уже здесь каждый из вас сможет увидеть свою духовную подготовленность.

Итак, шкала энергетики человека и её роль в духовности нашей общины.

До 45 Гц — диапазон низких страстей. Фактически все, кто приходит к нам в общину с желанием посвятить свою жизнь Богу и монастырю, будут иметь такую энергию. В любом случае, в послушники мы принимаем всех, кто выразит искреннее на то желание. А дальше всё будет зависеть от того, насколько человек способен духовно самосовершенствоваться.

И уже при достижении стабильного показателя не ниже 50 Гц послушник имеет право просить перевести его в иноки.

Следующая духовная ступень восхождения, когда инок может стать монахом, — 95 Гц. На этой ступени монах совершенствуется. И, достигнув личной энергии в 150 Гц, может вступить на высшую ступень духовного служения — стать монахом-последователем Господа нашего Иисуса Христа.

Монах с духовной энергий от 150 Гц уже будет готов нести людям Свет и Добро, стать им духовным примером и источником подъёма духовности других людей — источником высшего творческого сотрудничества и мудрости в любом деле, за какое бы они по своему желанию ни брались.

Я почувствовал, что по залу словно прошёл порыв ветра. Люди зашевелились. Все, у кого были подключены браслеты, низко склонили головы, изучая их. Кто-то радостно вскидывал на меня взгляд. Кто-то поспешно закрывал браслет рукавом.

Я взглянул на Фивия. Он побледнел и сидел прямо, словно вытесанный из камня. Монастырский эконом Тихон задрал жиденькую пегую бородёнку и нервно чесал шею. Сидор, куратор поселений, прищурился и не сводил с меня глаз. А у заведующего библиотекой, древнего старца Спиридона, стала мелко подрагивать голова.

Я подождал, пока изучение браслетов, шёпот и тревожные перегляды прекратятся, и продолжил:

— Вы помните, что сказал брат Климентий во время проповеди?

Люди замерли и не отвечали.

— Я напомню. Он сказал: «Кто чувствует, что не готов к подобному подвигу, тот не будет преследоваться Православной Церковью. Однако общинникам нужно хорошенько подумать, нужен ли такой человек Общине». Я, как глава общины, её настоятель, подумал и принял решение: такие люди не могут занимать должности в нашем монастыре.

Фивий откинулся на спинку стула. Крупные капли пота выступили на его лбу.

— Они могут жить в нашей общине как простые монахи до тех пор, пока не докажут братии, что готовы к послушанию-должности, требующей не только специальных знаний и способностей, но и особой духовности, свидетельствующей, что они готовы повести за собой других ко Благу. И подтвердить это сегодня можно объективно, нашими браслетами. Поэтому, с сегодняшнего дня я отстраняю от должностей всех тех, кто был на них назначен. За исключением, конечно, достопочтимого старца отца Ануфрия, чья святость ни для кого не требует никаких доказательств и подтверждений. Всех остальных в течение недели я аттестую. В зависимости от результатов назначу на должности новых лиц или оставлю прежних. И решающим доводом при каждом назначении будет готовность ваших сердец к этой миссии, что нам всем и покажут браслеты.

— Правильно ли я понял, — охрипшим голосом спросил Фивий, — что с сегодняшнего дня я больше не заместитель настоятеля монастыря?

— Да, правильно.

— А позвольте узнать, кто будет богослужения проводить? Уж не вы ли, брат Олаф, — голос его окреп и теперь звучал как вызов.

— А какая связь между должностями и богослужением? Или вы в монастырь пришли за должностью, а не за тем, чтобы служить Богу?

Все замерли. Фивий оторопело смотрел на меня.

— С вас, брат Фивий, никто сана не снимал и от богослужений не отлучает. А что касается должности. После утверждений последних нововведений и окончательного принятия Устава общины, должности заместителя настоятеля не будет. Будет должность наместника. Об этом вы прекрасно знаете, ещё после первого обсуждения нового Устава. В связи с новыми обстоятельствами, вы не можете рассчитывать на эту должность. Почему, я объяснил. О том, кто будет назначен наместником, я оглашу позднее. Это будет зависеть от аттестации.

Я встал.

— Все свободны. Каждому лично я пришлю сообщение о месте и времени аттестации. Монастырский собор распущен.

Никто не шевелился. Все замерли, словно изваяния.

Я сделал общий полупоклон и вышел. Выходя, я краем глаза увидел, как сторонники Фивия кинулись к нему.

Глава 14 День решений

Я вернулся к себе. Егория не было, и в покоях стояла такая тишина, что звенело в голове. В спальне от жары нечем было дышать. Казалось, что солнце, преодолев половину своего небесного пути, присело отдохнуть прямо на нашу крышу. Хорошо, что окно открывается. Распахнув его, я снял рясу. В сорочке дышать стало легче. В изнеможении опустился на постель, голова упала на подушку, и я не заметил, как уснул.

Очнулся я оттого, что комар зудел и зудел у меня над ухом. С досадой я хлопнул по щеке и окончательно проснулся. И только тогда понял, что это сигналил браслет — меня вызывал Георгий. Пока я соображал, что к чему, вызов прекратился. Я набрал его. Он отозвался сразу:

— Привет, дорогой! Я уж думал, ты всё заседаешь.

— Да нет, Георгий. Меня сморило после собора. Представляешь, заснул средь бела дня. Ещё жара эта. У меня тут дышать нечем.

— Ничего себе, средь бела дня — семь вечера уже.

— Вот это я поспал!

— Перенервничал, дорогой, бывает. Зато отдохнул. Теперь самое время поработать. Я там тебе списки отправил, что ты просил. Для твоей аттестации. Глянь.

— Уже готово? Спасибо. Как раз вовремя. Сейчас займусь. Кстати! Егорий-то ещё у вас?

— Егорий? Нет. Как Люсеньку привёз, сразу и уехал.

— Ясно. Должно быть, к Титу оправился. Я его ещё с утра посылал. Ты сам-то не хочешь ко мне сюда перебраться? Не скучно там одному?

Георгий засмеялся:

— Нет уж, спасибо, я тут. А то я тебя знаю: отправишься заседать, а аттестацию свалишь на меня. Меня Люсенька и тут неплохо кормит. А ты если разогнал всех, так и радуйся теперь тишине и покою. Не скучай.

— Ну как хочешь. Какое скучать! Дел невпроворот. Это я так. Ладно. Если что, свяжись со мной.

— Хорошо. Сам-то когда думаешь вернуться?

— Не знаю пока. Сегодня у нас пятнадцатое. Послезавтра в общине праздник намечается — будем провожать наших выпускников школы на дальнейшую учёбу, к этому дню приурочили и запуск перерабатывающего заводика. Я быть должен.

— Ясно. Извини, дорогой, у меня Альбинка на второй линии. Мы ещё с тобой созвонимся.

— Ладно. Давай. Пока. Привет жене.

— Хорошо, передам. Тебе тоже от неё привет. Не спи там много, — засмеялся Георгий и отключился.

Я открыл почту и увидел документ «Анализ данных вибрационного уровня членов общины». Это была таблица с раскрывающимися параметрами. Внешне она выглядела скромно: таблица, разбитая на группы по диапазонам энергии. Но каждая её ячейка раскрывалась, и на втором уровне таблица выдавала огромные списки, где против каждого поселенца/монаха указывался диапазон его средней личной энергии с точками её максимальных/минимальных всплесков.

Я быстро пробежал взглядом по обобщённой таблице и тяжело вздохнул:

Диапазон энергии в группе (Гц)/(Доля группы в общине (%)):

- 1 группа: < 40 Гц (1%)

- 2 группа: >40 Гц–50 Гц < (25%)

- 3 группа: >50 Гц–95 Гц < (68,5%)

- 4 группа: >95 Гц–150 Гц <(5%)

- 5 группа: 150 Гц< (0,5%)

Если сравнить с тем, как я представлял себе духовное восхождение:

инок — духовная ступень от 50–95 Гц,

монах — от 95–150,

монах-последователь от 150 и выше,

то у нас фактически и монахов-то нет. Все должны быть, как максимум, на духовной ступени инока.

Ну, Георгий! Напророчествовал!

Я раскрыл списки общинников с показателями духовной энергии свыше 95 Гц и с большим удовлетворением нашёл себя со своими 140 Гц и Георгия. Хотя ничего удивительного не было, только подтвердились показатели наших предыдущих исследований.

Непонятно. Непонятно и удивительно другое. Взять, к примеру, Георгия — человека совершенно не воцерквлённого. Да что там! Я сам далеко не фанатик веры. Мы с ним, конечно, полностью отдаём себя науке, стремимся сделать для этой жизни что-то хорошее и ценное. Для всех. Но, не буду говорить за Георгия, а я сильной любви и сочувствия к людям не испытываю Порой даже сильно достаёт раздражение на таких упёртых, как Фивий. И вдруг такой показатель духовной энергии! Может быть, ошибка? Но прибор врать не будет, ему от того, какая у кого энергия, ни жарко ни холодно. Он просто констатирует факт. А факты удивительные. В монастыре, где утро, день и вечер проводят в молитвах, духовная энергия значительно меньше, чем у учёного, который кладёт свою жизнь на то, чтобы познать мир, улучшить его. Так в чём проявляется духовная энергия: в молитве или в поступке? В следовании или в созидании?

Я прошёлся по комнате. Остановился у окна. Краем сознания отметил, что солнце устало от жары и теперь с чувством исполненного долга нежилось на вершине горы, купаясь в прохладе синевы неба, перед тем как разлиться багровым саваном: смыть остатки того, что уходит, и укрыть всё, что должно отдохнуть и набраться сил перед тем, как свершиться. Глубоко вдохнул воздух, обещавший скорую отдохновенную прохладу, и забыл и о солнце, и о жаре.

Жёсткое сомнение сковало грудь. Не ошибаюсь ли? Неужели монастырь совсем не то место, которое может стать центром возрождения духовности? Острое чувство разочарования охватило душу. Как мне не хватало сейчас отца Окимия — моего наставника и друга! А ведь он почему-то верил в меня. Как и отец Ануфрий верит...

Отец Ануфрий. Я вернулся к столу и прокрутил список. В самом конце нашёл отца Ануфрия и от радости прихлопнул ладонью по столешнице: «Я так и знал!» — мысленно воскликнул, когда напротив его имени прочитал: средний вибрационный уровень выше 220 Гц, фактический уровень измерить не удалось.

Ай да отец Ануфрий! А с виду кто бы мог подумать, что у этого старца — маленького, худого, с длинной почти до пояса серебристо-седой бородой, сросшейся с усами; сгорбленного под тяжестью лет, а может быть, и под грузом грехов, которые добровольно принимал на себя, исповедуя прихожан и монахов; вечно спешащего к кому-то на помощь, опираясь большими натруженными руками на маленький посох, скорее похожий на клюку, — у этого щуплого человечка и такая чистая, высокая энергия души! Хотя Разве нужен прибор, чтобы понять это? Не достаточно ли просто заглянуть в его лучистые, добрые, как у ребёнка, сочувствующие глаза, чтобы у каждого потеплело на душе, словно от взгляда очень близкого, родного человека? Не довольно ли лёгкого прикосновения его руки, чтобы ощутить дружеское тепло, прилив сил, льющийся в саму душу?

Что там я или Георгий. Я облегчённо вздохнул: может быть, вот она — Истина? Это даже больше, чем вера. Можно ли это понять и передать словами? Все слова будут слабы Отец Ануфрий — сама духовная энергия, само чистое сознание и осознание себя неразрывной частью божественной созидательной энергии, слияние с нею в сотрудничестве и выплёскивание её деятельной безграничной любовью ко всему сущему. И не важно, где живёт и чем занимается такой человек, главное — состояние его души, его вера, его помыслы и дела.

Я вздохнул и глянул в небо. Оно посинело, напитавшись теплом уходящего дня, словно глубокий взгляд старца. Всё же монастырь, как святое место, куда приходят люди для духовной работы, возможно, и есть самое подходящее для этого место

Главное — правильно понять, что значит эта духовная работа. Отец Ануфрий понял, а нам только предстоит. Но мы поймём. Должны понять.

«Мне нужно обязательно посоветоваться с ним. Обязательно. Его сердце всегда подскажет, правильно ли я поступаю», — решил я и набрал его.

«Не поздно ли?» — мелькнула мысль, и я хотел уже сбросить вызов, но услышал знакомый мягкий голос: