Олег. Путь к себе книга третья

— Твоя правда, Олаф. Герасим — достойный брат.

— Какой брат?! — взвился Фивий. — Он же поселенец. Как можно не монаха назначать членом монастырского собора! Это что же такое происходит, отец Ануфрий! — вдруг по-бабьи заголосил он.

Я испугался, что отец Ануфрий по доброте душевной встанет на его сторону.

— Что ты, что ты, Фивий! Господь с тобой. Успокойся, родимый, — сострадательно проговорил старец. — Что ты так взбеленился-то? Давай спокойно прикинем, что нам лучше для общины. Сам рассуди: Герасим и так фактически управляет поселенцами. Чуть что, Емельян с нижнего-то к кому бежит посоветоваться? К Герасиму. Что плохого в том, что в соборе будет человек из мирян? Через него только укрепится духовная связь поселенцев с монастырём. Разве не в этом соль того, что мы хотим сделать?

— Полностью с вами согласен, отец Ануфрий, — встрял я, — разве не главная наша задача — распространить духовность святого места монастыря как можно дальше в мир. Ради этого всё и делаем. Странно, что Фивий против.

— Я не против, — насупился тот. — Просто — он встал: — Разве вы не видите, отец родной, как рушатся вековые устои монастыря. Как вы можете быть за какие-то эксперименты в святом, намоленном веками месте! Так и вера наша истинная, изначальная порушится! С чем останемся? С экспериментами непонятными? — голос его дрожал, и самого била дрожь.

Отец Ануфрий поднялся, подошёл и обнял его. Фивий наклонил голову и уткнулся лбом ему в плечо. И я с удивлением увидел, как подрагивали его плечи.

Отец Ануфрий строго глянул на меня и указал на дверь. Я кивнул.

— Я потом свяжусь с вами, отец Ануфрий, — прошептал я.

Тот согласно прикрыл глаза, и я вышел.

Не помню, как я оказался в своих покоях. Я был просто ошарашен. Так что получается? Фивий так печётся о вере, а не о своей должности? Я совершенно ничего не понимал и бесцельно кругами ходил по комнате, пытаясь успокоиться.

А на другой день пришло решение от отца Ануфрия: он согласился принять должность наместника монастыря, да и против других назначений не возражал. Почитав, я облегчённо вздохнул и почувствовал, как отпускает стальной обруч, сжимавший грудь последние дни. Дело, ради которого я здесь, наконец, сдвинулось с мёртвой точки.

Однако, как я продолжал читать, у отца Ануфрия было условие. И этим условием был Фивий. Мысль о том, что мой бывший заместитель станет при старце его правой рукой, как сообщил старец — ответственным за организацию и проведение всех церковных служб, поначалу неприятно царапнула душу.

Зачем ему это? Хотя понятно. Он, добрая душа, всех хочет обласкать и пригреть. Может, надеется переубедить Фивия? Вот уж во что никогда не поверю. Хотя Собственно, почему нет? Уж о том, что Фивий — воцерквлённый человек, ратующий за строгое исполнение религиозных канонов, спорить не приходится. Пусть будет. А как любил говорить отец Ануфрий: «Молитва ещё никому не помешала, наоборот — первая помощница в любом деле».

Я дал добро. И нами было принято решение огласить вступление в силу обновлённого Устава в день праздника: сначала перед монахами после утреннего чтения, а затем на Соборной площади — поселенцам, перед началом праздника. Мне остаётся только переговорить с вновь назначенными. Но в то, что всё будет хорошо, я уже не сомневался.

Глава 15 Молитва слова и молитва дела

Не спалось. Я лежал на кровати отца Окимия в его покоях в монастыре и смотрел в окно, распахнутое настежь из-за духоты. За ним чёрной кошкой бесшумно кралась ночь. Но вот молодая луна узким своим серпом проделала щель в облаках и выглянула, осматриваясь. Осторожно коснулась купола храма и радостно задрожала, отчего пелена вокруг неё покрылась сияющей рябью и разбежалась лёгкими барашками. И уже вся луна, оставив на небе свой мерцающий оттиск, словно ревностно отмечая место, которое никому не позволено занять, прыгнула в золотое озеро и утонула в нём, наполняя купол лучезарностью. А она весело выпрыгнула и, жадная до радости жизни, рассыпалась множеством маленьких лун, нырнула в золото второго купола, третьего, заплясала по крышам домов, по стёклам, по листьям, по траве

И монастырь осветился.

А небо тихо смотрело на бесшабашное веселье этого маленького творения. И только на востоке чуть тронулось светлой и немного грустной улыбкой, обещавшей скорое окончание игры юной озорницы.

Я вздохнул и сел. Опять не спал. Уже какую ночь не могу заснуть. Осталось два дня до праздника, а я ещё не принял решение. И как я могу его принять, когда не понимаю самого главного!

Да. Всё обговорено. Обновлённый устав, утверждённый почти год назад и приостановленный из-за неподготовленности к нему общины, начнёт действовать снова. И в праздничный день я об этом провозглашу. Это замечательно. Просто замечательно.

Но есть огромное «НО», которое не даёт мне уснуть: я должен быть абсолютно уверен, что он не останется лишь буквами в документе. И уж тем более опять не станет причиной раздора в нашей обители, как в прошлый раз .

А я не уверен. Не уверен! Да и как могу быть уверенным, когда вижу, что в монастыре нет той духовности, на которую возлагал столько надежд. Даже убедил Георгия, что именно монастырь — то место, откуда пойдёт возрождение.

Ну и где? Где эта духовность? Я вновь и вновь просматривал показатели энергии общины. И тоска безысходности охватывала меня.

Я встал, накинул рясу и пошёл в Соборный зал к энергостенду.

Было ещё темно, и пришлось взять свечу, но она слабо освещала длинный, узкий коридор. Я шёл и чувствовал себя в иной реальности. Было так тихо, что едва уловимый скрип деревянных половиц казался оглушительным. Вспугнутые пламенем свечи, по левой, глухой стене коридора метались неясные тени и прятались в тёмных его концах. И только сквозь узкие высокие оконца, прорубленные на противоположной стене, лился серый свет близкого утра. Даже игра луны сюда не доставала.

Вот и массивная дубовая дверь. Вдоль стен справа и слева от неё стояли простые деревянные скамьи. Для посетителей. Я поднёс свечку к двери и увидел табличку: в рамочке на чёрном фоне золотыми буквами было написано: «Соборный зал Богоявленского уральского монастыря. Приём настоятеля по четвергам с 15:00 до 18:00 строго по записи».

«Не забыть. Фивий уже меня не заменит», — кольнула неприятная мысль. А следом за ней мелькнула другая: — «Может, отец Ануфрий? Что это я! Конечно, старец. Он же теперь наместник. Надо табличку заменить. Или должен? Ладно. Потом решим. Хм. Второй день хожу и не обращал внимания, а тут на тебе, озадачился. Нашёл время», — отмахнулся от ненужных сейчас мыслей и толкнул дверь.

На стене, напротив входа, Христос в окружении своих учеников Петра, Иакова и Иоанна. Даже сейчас, в полумраке, Он сам и пространство вокруг Него светились хоть неярким, но каким-то загадочным, едва уловимым ореолом, в котором чётко виделись не только силуэты людей, но и ощущалась таинственная сила центральной фигуры.

Я огляделся. Хотел было зажечь канделябры, расставленные по углам зала, но передумал. Скоро появится солнце.

И пошёл к энергостенду.

Он стоял на месте куба-проектора в центре зала, опираясь металлической львиной лапой своей на постамент высотой в метр. Я приложил браслет к экрану и в открывшемся окне набрал комбинацию цифр.

По дисплею пробежала серебристая волна, и я увидел зелёную сплошную линию, пересекающую горизонтально центр экрана в точке, равной единице на оси ординат — эталонный показатель. Около неё зубчиками короны заплясала серая линия, регистрирующая духовность нашей общины.

Я наклонился к прибору и настроил отображение географии энергии. И тут же на стенде появилась карта нашей местности. Серая линия сдвинулась под неё и там продолжала свой танец. А на правой стороне экрана появился график с разбивкой энергии по зонам, от высших к низшим. Под ним высветились два параметра — точки максимального и минимального значения энергии. Я ввёл данные максимального значения, и карта общины приблизилась, детализируясь. На ней ярко загорелась одинокая белая точка. Увеличив обзор, увидел место этой энергии — наш центральный храм.

Какой день я сижу и смотрю на эту точку. И ничего не могу понять. Вот же источник высокой духовной энергии! Я глядел на силуэты монахов, которые шли в храм на утренние чтения, и ясно видел, как эта точка загоралась всё ярче и ярче.

Я уже знал, что самого пика духовная энергия общины достигнет во время литургии. И тогда она вырвется из храма и затопит соборную площадь, а потом зальёт и монастырь, и нижнее поселение. Объединённое духовное устремление людей озарит всё вокруг, словно сама Земля распахнёт объятия небу, возносясь в его божественную глубину.

Час, другой — и всё. Всё! Всё пропадёт.

Да. И сегодня так же произошло, как и вчера, и позавчера

Но почему? Не могу понять, почему люди, покидая храм, утрачивают эту силу? Почему они не сохраняют её в своих сердцах? Почему? Заглушают заботы и обыденность жизни? Но разве возможно такой мощный всплеск устремлённости чем-то подавить? Почему? Похоже, можно. Нет у нас душевных сил, чтобы долго выдержать такую мощь.

Я безнадёжно откинулся на спинку кресла. Скоро оглашение обновлённого устава, но я не уверен

Надо поговорить с Георгием. Я набрал его на браслете.

— Пиет, доогой! Ща.

— Привет, Георгий, ты завтракаешь? Извини.

На секунду пропали все звуки. «Рукой прикрыл, чтобы прожевать», — невольно улыбнулся я.

— Привет! Как ты там, дорогой? Совсем нас с Люсенькой забыл.

— Да как сказать. Как раз поговорить с тобой хотел. Посоветоваться надо. Ладно. Я попозже тогда. Или сам со мной свяжись, когда будешь свободен?

— О чём ты говоришь! Я в лабораторию. Через минуту тебя наберу.

— Ладно. Привет Люсеньке.

Я сжал виски. Надо сосредоточиться, что-то придумать. Понять. Ну, хорошо. Ещё раз. Я твёрдо уверен, что духовность держится на трёх корнях жизни, на трёх стержнях — на знании, устремлении и сотрудничестве. И разве рост духовности в храме во время молитвы не подтверждает это? Люди с детства знают слова молитв, их души и помыслы не только устремлены к Всевышнему, но и сливаются в едином потоке. Но почему там, в храме? Если бы я знал, как перенести это триединство духа людей в мир! Вот где оно пропадает почти бесследно. Но почему? Люди не грешат, а живут обычной жизнью. Значит, этого недостаточно Нет сегодня в монастыре иного единого духовного корня. Нет!

И что делать?

Сигнал вызова заставил вздрогнуть. Совсем забыл.

— Да, Георгий.

— Ну что случилось, дорогой? Что у тебя с голосом? Не заболел?

— Нет, со мной всё нормально. Скажи, ты наблюдаешь за энергией общины?

— Спрашиваешь, дорогой!

— Тогда ты заметил, что максимальная духовность проявляется в храме во время литургии.

— Да. И она резко снижается после её окончания. Понял тебя, дорогой.

— Но почему? Скажи. Почему она так резко падает? Мы можем определить, что на это влияет?

Георгий молчал.

— Ты здесь?

— Конечно, здесь, дорогой. Знаешь, ты задал вопрос, на который у меня нет ответа.

— И никак не проследить? Георгий, ты всегда знал выход из любой ситуации.

— Ты с ума, что ли, сошёл, дорогой! Как проследить? Мы же не читаем мысли. Мы видим только результат. О причинах может знать только сам человек. Извини, дорогой, я — учёный. Вижу только цифры. А что там, в головах твоих монахов

— Я понял. Извини, Георгий. Не обижайся. Конечно, мы видим только фон Это я от безысходности на тебя набросился.

— Что всё так плохо?

— Да нет, конечно. Нормально. Рабочий момент, так сказать. Просто не могу понять, почему так резко падает духовная энергия в миру.

— Ну, мало ли Заботы, дела, знаешь ли, совсем не располагают.

— Да, ты прав. Но нам-то и надо, чтоб

— Понимаю.

Послышался тихий стук в дверь, она приоткрылась, и я увидел растрёпанную голову Егория. Он глядел на меня и моргал заспанными глазами.

— Ладно, Георгий. Всё нормально. Рад был тебя слышать. Ужасно соскучился по тебе и Люсеньке.

— Взаимно, — отозвался Георгий повеселевшим голосом.

— Жду тебя на праздник. А потом вместе поедем домой.

— Хорошо. Ты там держись. Особо не заморачивайся. Постепенно всё будет. Не переживай.

— Да, конечно. Давай.

Я отключился и повернулся к Егорию.

— Чего ты, Егорий?

— Дак чего? Опять вы тут. Рассвело давно. Завтракать пора. Пойдёмте. Каша истомилась. А то я, вас ждавши, опять уснул. Пойдёмте уже. А то мне к Титу пора.

— Ну, пойдём.

На кухне окончательно проснувшийся Егорий, надел холщовый фартук деда Анисима, принялся хозяйничать.

— Садитесь, садитесь. А я сам кашу наварил! Пшённую, — парень снисходительно-гордо глянул на меня. Словно хотел сказать: «Вы хоть и учёный, а в жизни ничего не смыслите. Без меня и кашу-то себе не сварите».

Я улыбнулся в усы. Верно, куда уж мне. Зачем время тратить на какую-то кашу? Можно и так что перекусить или в столовую сходить. Но вслух сказал:

— Молодец, Егорий. Что бы я без тебя делал?

Он довольно кивнул:

— А то! Погодьте, сейчас погрею, остыла совсем. Вот чуток топлёного молочка, — он долил молоко и принялся помешивать кашу ложкой.

— Ладно. Ты мне расскажи, как с братом Титом поладили? Хорошо тебе с ним работается?

Парень пожал плечами:

— Нормально. Что рассказывать? Да вам, небось, и неинтересно будет.

— Ну почему неинтересно? Прививки уже всем сделали?

— А то. Мне сегодня надо бы пораньше. Тит собрался в верхнее, а мне велел в конюшню идти. Осмотреть ковку лошадок. Нет ли хромых или чего. Может, ковалю надо будет и перековать кого.

Я кивнул:

— Хорошее дело.

— А то, — воодушевился Егорий. — Вы не смотрите, что теперь вездеходы и лошадки не нужны. Наоборот. Им и внимание, и забота нужнее, чем всякой машине. А вы знаете, сколько видов подков и ковок? Ясно дело, не знаете. А тут свои тонкости. Тут тебе и тёплая ковка, и холодная — парень, размахивая ложкой, стал посвящать меня во все тонкости.

Я смотрел на раскрасневшегося Егория и кивал в такт его словам, а сам же унёсся далеко, вслед за своими мыслями. Очнулся от какого-то неприятного, жжёного запаха.

— Егорий, у тебя ничего не горит?

Он подскочил с места и кинулся к кастрюле.

— Каша-то! Каша сгорела! — чуть не заплакал, глядя на свой почерневший первый кулинарный шедевр.

Я открыл форточку.

— Прости, это я отвлёк тебя разговорами.

И пошёл к холодильнику:

— Не расстраивайся. Может, молока с хлебом?

Он не ответил, только рукой махнул:

— Без разницы. Вот бы Люсеньку или дедку, что ли, вернуть, — пробормотал он, выбрасывая сгоревшую кашу и наливая в кастрюлю воды, чтобы отмокал пригар, и покосился на меня. Не дождавшись ответа, пробормотал:

— И чем тока они вам не угодили

Я сделал вид, что не слышу, и разлил по чашкам молоко.

Наскоро перекусив, мы разошлись по своим делам. Егорий убежал в конюшню. А я решил связаться с Кириллом.

Он ответил сразу, словно ждал моего вызова.

— Здравствуй, брат Кирилл. Не отрываю? Есть время? Надо обсудить кое-что.

— Здравствуй, брат Олаф! Конечно, готов обсудить.

— Как идёт подготовка к выпускному? Волнуетесь?

— Очень. Хотя сегодня уже можно вздохнуть с облегчением. Если честно, сомневался, что успеем. Ужасно рад, что не ошибся в наших преподавателях. Ребята отлично подготовлены. Мы уверены, они обязательно будут учиться в Наукограде.

— Замечательно. Спасибо тебе. Это по большей части твоя заслуга.

— Ну что вы — засмущался он.

— Кирилл, то, что вы наладили подготовку наших ребят в светские университеты, просто отлично. Но это только малая часть дела, которое нам предстоит.

Я замолчал. Кирилл тоже затих. Ждал, что я скажу. Наверное, гадал, что я ещё придумал на его голову.

— Ты знаешь, последнее время мы с Георгием анализируем энергетику нашей общины по подключённым браслетам. Я тут его отчёт получил. С результатами анализа.

Я замолчал, подбирая слова.

— И что? Так плохо?

— Хуже, чем ожидал.

— Да что ты! — охнул Кирилл, от волнения переходя на «ты». — А что не так?

— Помнишь, какая духовная ступень утверждена в уставе для монаха?

— Конечно, от 95 Гц и выше.

— Так, вот, почти семьдесят процентов монахов фактически должны оставаться иноками, у них и близко нет той духовности.

— Не может быть!

— Так и есть. Это точные данные. Ума не приложу, что делать. Не переводить же всех в иноки!

— Что вы! Это совершенно невозможно! Они же приняли обет и постриг!

— Вот и говорю, невозможно

Мы замолчали. Пауза затянулась. Наконец Кирилл тихо спросил:

— И что делать-то теперь? Устав менять?

— Нет, конечно! Не устав, а людей. И тут у меня огромная надежда на тебя.

— А я что могу?

— Как что? Сам посуди, что означает низкий уровень духовной энергии? — и сам же ответил: — В первую очередь — дремучесть и душевная неразвитость человека! Что знают монахи, да и поселенцы, кроме молитв и божественных книг? Нет, безусловно, они основа духовной жизни монастыря. Но в наше время недостаточно молитвы в храме и келье. Человек — существо сложное. Начала духовное и материальное в нём крепко переплетены. И невозможно его духовное преображение без преобразования материального мира, которого он — неотъемлемая часть. А возможно ли материальное преобразование без знания? Вот и получается, что в храме у нас высокая духовность, а в личной келье, в оторванности от мира — совсем другая. Крайне низкая. Да и как иначе, если мы зациклены на себе? И получается: духовность тянет вверх, а материальность — вниз. А это совершенно недопустимо.

— Понимаю, — пробормотал Кирилл, — ты всех хочешь отправить учиться. Потому и

— Правильно понимаешь. А что может ещё серьёзно повлиять на развитие человека, если не знание?

— Да, конечно. Но сегодня это вряд ли возможно. Извини. Ты сам говоришь, что в храме у нас высокая духовность. Может, этого и достаточно для монастыря? Вряд ли мы сможем переделать всех. И надо ли? А уже будущее за детьми. Вот на них мы и сосредоточим всё внимание. Я не прав? И потом, давно хотел сказать, посоветоваться — он замялся, подбирая слова, и вдруг решительно сказал: — Вот ты говоришь, что у каждого монаха должно быть два высших Прости, брат Олаф, это же совершенная утопия. Люди-то все разные. И способности у всех разные. Кому-то обучение даётся легко, и он с радостью учится всю жизнь, а кому-то с трудом, да и не нужно оно ему совсем. Ну, если только самое необходимое, для гармоничного развития. А чтобы у всех поголовно два высших. Прости, брат Олаф.

Я оторопел. Никак не ожидал услышать от него такое. Он же всегда поддерживал меня. Почему же?

— Понимаю, — тихо сказал я. — Однако и задача перед нами стоит необычная. Возможно ли подняться к высшей ступени духовности без глубокого знания?

— «Будьте как дети, ибо таковых есть Царство Небесное», — едва слышно произнёс Кирилл.

— Да. Но не в безграмотности равняться на детей, а в чистоте сердца.

Кирилл молчал.

— Хорошо, брат Кирилл. Я понимаю тебя. И уверен, что в чём-то ты прав. Но наша с тобой задача — найти таких монахов, которые смогли бы выйти в мир, жить рядом с людьми. И не просто жить, а своим примером, делом, знанием стать им учителем, духовным центром. Вижу возрождение духовности в людях не только в посещении ими храма, но и в мирской жизни. А это никак невозможно, если не будет в миру рядом человека, который сможет стать таким центром притяжением. Потому такой человек и должен знать не только богословие, но и быть мастером-виртуозом в каком-то мирском деле, которое ему по душе. Только в этом я вижу возрождение духовности в людях. А ты?

— Да, конечно, брат Олаф. Вы хорошо сказали. Но мало будет таких людей, к сожалению.

— Сегодня мало, завтра будет больше. И нам с тобой надо помочь монахам ими стать. А для этого нужны знания. Вот, ты можешь сказать, кто сегодня готов к такой миссии?

— Я? Сейчас? Что вы! Как могу знать?

— А надо знать. Кому, как не тебе? Потому и главное сегодня — понять это. Тебе, брат Кирилл, предстоит узнать, какие у монахов способности и знания, хотят ли они учиться и видят ли себя в служении миру, или склонны к одиночеству и самосозерцанию. Насиловать ничью волю мы не будем. Но мы должны знать, на кого сможем опереться.

— Ты хочешь, чтобы я провёл аттестацию? Это хорошее дело, нужное, я понимаю. Однако есть трудность, — он замолчал.

— Говори.

— Мы же не ограничимся одной аттестацией. По её результатам нужно будет определить группы подготовки и учебные планы для каждой. А это нереально!

— Почему?

— Потому что обучение должен будет пройти каждый, хотя и с разной степенью усложнения. А это большое количество обучающихся и очень разные уровни подготовки. Просто ума не приложу!

— Реально. С Божьей помощью.

Кирилл молчал.

— Ты здесь?

— Да. Но не знаю, как

— Ты знаешь Ивана, нашего промт-инженера?

— Нет, но слышал о нём.

— Вам надо познакомиться. Я озадачу его: пусть создаст с помощью ИИ необходимые тесты специально под нашу задачу. Ты, пожалуйста, свяжись с ним. Обсуди. Договорились?

— Хорошо.

— Отлично. Пока остановимся на этом. После аттестации подумаем над программами обучения. Возможно, понадобятся ещё преподаватели.

— Извини, брат Олаф, понимаю, дело очень важное. Но школа не резиновая? Как построить учебный процесс? Она просто физически не сможет вместить всех.

— У вас дети же учатся в первую половину дня?

— В основном, да. Потом работа в саду и в теплицах, а зимой в мастерских. Кто-то остаётся вечером делать домашнее задание.

— Очень хорошо. Можно организовать подготовку монахов во вторую половину дня, тем более первая у них занята в храме. Или даже дистанционное обучение. Не переживай. Всё решаемо, если сильно захотеть. Сейчас в первую очередь сосредоточься на аттестации. Посмотрим, что она выявит.

— Я понял. Хорошо, брат Олаф. Займусь этим. Не беспокойтесь.

— Вот и замечательно. Спасибо, брат Кирилл. Сейчас свяжусь с Иваном. Ты позвони ему через час.

— Хорошо.

— Удачи тебе.

— Спасибо. До свидания.

С Иваном всё решилось вмиг. Он на удивление быстро, можно сказать, влёт понял задачу и уже что-то предлагал мне. Но я особо не стал вникать, попросил его связаться с Кириллом. Назначил обоих ответственными за проведение аттестации и облегчённо вздохнул. Тут главное — не взваливать всё на одного. Должна быть команда. Наше первое сотрудничество. Оно сложное, потому что только нарождается. Но без него вообще никак.

Я заставил себя пока не думать об этой проблеме и перейти к следующей.

Хорошо. Знания мы можем дать, уверен. Но как быть с устремлённостью? Если в храме душа верующего направлена к Богу в молитве, то в миру?

Вот тут как раз и нужно открытие отца Окимия. Сегодняшнее осознание эволюции личности человека и человечества — и есть тот путь, тот вектор, который можно назвать устремлённостью.

Если храм — путь к Богу в молитве слова, то не есть ли мир — та же дорога к Богу, только в молитве дела?

Я встал и прошёлся по комнате.

Будет ли это противоречить устремлённости невоцерковленного, но разумного, образованного человека?

Нет. Не будет. И для невоцерковленного человека будет признан тот же вектор развития и личности человека, и человечества. Только будет называться по-иному — творческое самосовершенствование в сотрудничестве и созидании.

Хорошо. Сконцентрируемся пока на нашей монастырской задаче. Чтобы в душе человек принял своё дело как молитву Богу, он должен к нему, этому делу, и относиться как к молитве: как к своему вкладу в преобразование себя и мира в общем устремлении к гармонии.

Тут без Фивия не обойтись. Фивий — это богослужение и молитва, наша устремлённость сегодня. Но молитва дела — наша устремлённость завтра.

При воспоминании о Фивии сердце моё неприятно ворохнулось. Надо идти к нему.

«А оно тебе надо? — кто-то злой и непреклонный заговорил во мне. — Сколько можно иллюзий? Фивий — твой враг. Давно пора понять это и принять».

«Почему же сразу враг? — отбивался я от самого себя. — Он обычный человек со своим понятием жизни и религии. Да, отличными от моих. Но разве сразу из-за этого враг?».

«Не смеши меня! Что ты врёшь самому себе? Ты же рад, что он проиграл. Да признайся уже. Ты победитель и можешь гордиться этим. Пошли за тобой, а не за ним. Он хочет молиться и проводить богослужения? Да ради Бога! Разве кто ему препятствует? У него своё дело, у тебя своё. Пусть каждый занимается своим. И нечего его жалеть. Он пожинает свои плоды».

Я недовольно покрутил головой:

«Ерунда получается: у него своё дело, у меня — своё. Как такое возможно в общей обители? Если у каждого будет исключительно своё дело и мы друг на друга не будем обращать внимания, то к чему придём? Уж совсем не к тому, о чём проповедуем. Это не то, что должно быть! Мне нужно наладить с Фивием контакт. И сделать первый шаг должен именно я. Он считает себя проигравшим, и, зная его характер, ему просто невозможно первым предложить сотрудничество. Это им будет расценено как капитуляция передо мной, которого он терпеть не может. Хотя мог бы, если бы это не унижало его достоинство. Но сегодня любой свой шаг к нашему деловому сближению он будет считать личным унижением. Потому должен сам. И сейчас».