Любить или быть любимой?

Яна Петрова

Любить или быть любимой?

Глава 1. Не могу полюбить

Петербургское утро в конце октября было похоже на плохо выученный перевод: слова вроде бы знакомые, а смысл ускользает, оставляя после себя лишь сырость, серый свет из окна и лёгкое чувство вины за то, что ты снова не выспалась. София открыла глаза и некоторое время лежала неподвижно, слушая, как за стеной соседка собирается на пары, гремит кружкой на кухне и что-то недовольно бормочет себе под нос. В коммунальной квартире на три комнаты всегда было слишком много звуков и слишком мало личного пространства, но за полтора года жизни здесь София научилась не замечать чужое присутствие так же легко, как научилась не замечать собственное одиночество.

Телефон на тумбочке завибрировал, и по экрану поползли сообщения от Ивана: «Доброе утро, София! Ты сегодня прекрасна, даже если ещё спишь. Я могу купить тебе кофе по дороге?» Она прочитала это, не меняя выражения лица, и только уголок губ дёрнулся в ленивой, почти снисходительной улыбке. Иван был удобным. Иван был тёплым. Иван был тем человеком, который всегда отвечал, всегда ждал и всегда был готов бросить весь свой день к её ногам, стоило ей только намекнуть на желание. Но именно эта его бесконечная готовность почему-то вызывала в Софии не благодарность, а смутное раздражение, словно он давал ей слишком много и тем самым лишал её необходимости хоть что-то чувствовать в ответ.

Она села на кровати, запустила пальцы в светлые волосы и посмотрела на своё отражение в тёмном экране телефона. Голубые глаза, которые сегодня казались чуть тусклее обычного, ровная кожа, пухлые губы, которые она умела складывать в ту самую улыбку, от которой мужчины теряли голову. София знала, что красива. Знала, что стоит ей выйти на улицу в короткой юбке, ярком платье и на каблуках, как взгляды прохожих начнут липнуть к ней, словно мокрая петербургская морось к пальто. Ей нравилось это ощущение власти, нравилось ловить на себе чужие взгляды и чувствовать, что она может получить почти всё, стоит только захотеть. Но за этой властью давно уже не было никакого настоящего тепла, и София старалась не думать о том, что когда-то ей хотелось совсем другого.

Полгода назад её жизнь была другой. Тогда она ещё верила, что любовь — это не игра, а способность отдать всю себя без остатка и однажды получить то же самое обратно. Она любила человека, который умел быть холодным, но тёплым так изящно, что это казалось почти искусством. Его звали Александр. Он принимал её заботу и присутствие как должное, редко говорил о чувствах, а если и говорил, то только обещал, но абсолютно ничего не делал, мог исчезнуть на несколько дней, а потом вернуться с таким видом, будто ничего не произошло. София оправдывала его занятостью, характером, усталостью, собственными недостатками, винила себя в происходящем и каждый раз придумывала новые причины, чтобы не замечать очевидного. Она была уверена в том, что он относится к ней серьёзно, думала, что они поженятся, пока один момент не разрушил всё. Он просто ушёл, коротко объяснив, что она «слишком много хочет» и что ему нужно пространство. В тот вечер София долго сидела на полу в своей комнате, прижав колени к груди, и слушала, как за окном шумит чужой, равнодушный город. Она плакала так, словно из неё вынимали что-то живое, и тогда ей казалось, что эта боль никогда не закончится.

Но время шло, а боль не уходила, только становилась тише и глубже, как вода в подвале, которую никто не видит, но которая медленно разъедает фундамент. София перестала ждать его сообщений, перестала искать его в толпе и однажды решила, что больше никогда не позволит себе быть такой уязвимой. Она назвала это взрослением, хотя на самом деле это было всего лишь раненым сердцем, которое научилось притворяться камнем. Она стала флиртовать легко и без обязательств, ходить на свидания с разными мужчинами, принимать подарки, позволять себя любить и не отдавать взамен ничего, кроме улыбки. Ей казалось, что так безопаснее. Ей казалось, что если она будет использовать мужчин, то они не смогут использовать её первой.

Иван появился несколько недель назад на вечеринке у общих знакомых, где громко играла музыка, а воздух был пропитан запахом алкоголя и чужих духов. Он подошёл к ней неуверенно, словно заранее знал, что не в е

ё вкусе, и всё же протянул ей бокал с дешёвым вином, сказав что-то банальное про её глаза. София тогда рассмеялась, потому что он был совершенно не похож на тех мужчин, которые обычно ей нравились: полноватый, в мешковатой рубашке, с тёмными глазами, в которых светилась такая наивная, почти детская влюблённость, что это вызывало одновременно жалость и желание проверить свою власть. Он был шатеном, немного неуклюжим, не умел красиво говорить и часто не понимал шуток, но при этом смотрел на неё так, будто она была центром вселенной. София не могла этим не воспользоваться.

Теперь Иван писал ей каждое утро, звонил после пар, предлагал встретить, купить что-нибудь вкусное, проводить до дома, решить любую проблему. Он делал для неё всё, о чём она просила, и даже то, о чём она не просила, словно надеялся, что однажды количество его стараний перейдёт в качество её чувств. София принимала это с ленивой благодарностью, иногда позволяла взять себя за руку, иногда целовала в щёку, иногда говорила комплименты, от которых он расцветал, как мальчик, получивший долгожданную игрушку. Но внутри неё не было ничего, кроме пустоты, и она сама не понимала, что хуже: его наивная любовь или её собственное равнодушие.

Сегодня после пар Иван ждал её у входа в университет, переминаясь с ноги на ногу и держа в руках два стакана кофе. София вышла на улицу в ярко-красном пальто, которое подчёркивало её светлые волосы, и сразу заметила, как он заулыбался, словно увидел не просто девушку, а какое-то чудо. Она подошла, приняла кофе, сделала маленький глоток и поморщилась, потому что он снова забыл, что она не любит корицу. Иван этого даже не заметил, он вообще редко замечал детали, если они не касались его чувств, и начал рассказывать о том, как прошёл его день, какие смешные истории случились на работе, как он скучал и как хотел бы провести с ней весь вечер. София слушала вполуха, кивала, улыбалась, но её мысли уже блуждали где-то далеко, среди воспоминаний о том, кого она всё ещё не могла выбросить из головы.

Они пошли в кафе неподалёку, где Иван заказал ей десерт, который она не просила, и снова начал говорить о своей любви. Он говорил просто и искренне, без красивых метафор, и от этого становилось только тошнее, потому что София понимала: он действительно готов для неё на всё. Он бы отдал ей последние деньги, приехал ночью через весь город, простил бы любую грубость и, наверное, даже не заметил бы, если бы она изменила ему с кем-то другим. Эта мысль должна была трогать, но вместо нежности в груди поднималось глухое отвращение, к которому примешивалась брезгливость. Ей не нравились его руки, его фигура, его небрежная одежда, его манера жевать, его наивные глаза. Она смотрела на него и думала о том, что никогда не сможет полюбить такого мужчину, и от этого ненавидела себя ещё сильнее.

— Ты правда всё для меня сделаешь? — спросила она, наклоняясь чуть ближе и глядя ему в глаза с той самой улыбкой, которая всегда работала безотказно.

— Всё, София, — ответил Иван без тени сомнения. — Ты только скажи. Мне для тебя ничего не жалко.

Она откинулась на спинку стула и почувствовала, как внутри шевельнулось что-то похожее на удовлетворение. Власть. Пусть даже над одним человеком, но власть. Она снова была той, кого хотят, кем восхищаются, ради кого готовы на глупости. Но это чувство быстро растворилось, оставив после себя лишь усталость и горький привкус кофе. Под столом она достала телефон и увидела сообщение от другого мужчины, с которым познакомилась на прошлой неделе. Он писал, что хочет увидеться, и София, не раздумывая, ответила согласием. Иван ничего не заметил. Он вообще никогда не замечал того, что могло разрушить его иллюзию, и в этом было его главное преимущество и его главная трагедия.

Домой София вернулась уже поздним вечером, когда город снова начал тонуть в дожде, а окна домов зажглись жёлтым светом, похожим на тысячи чужих, недоступных жизней. В коммунальной квартире пахло жареной картошкой и стиральным порошком, соседка смотрела что-то на кухне, а сосед-программист, как обычно, сидел в своей комнате с наушниками и не выходил. София ни с кем не стала разговаривать, просто прошла в свою комнату, закрыла дверь и легла на кровать, не снимая пальто. Ей хотелось исчезнуть. Ей хотелось, чтобы кто-то обнял её так крепко, чтобы все трещины внутри наконец перестали болеть. Но рядом никого не было, и она включила очередной сериал про любовь, где красивые люди страдали красиво и в конце обязательно находили друг друга.

София смотрела на экран, а по щекам текли слёзы, которых она уже давно не стеснялась. Она плакала о том, что не может полюбить Ивана, который любил её так преданно и глупо. Плакала о том, что всё ещё не может забыть того, кто её бросил. Плакала о том, что мечтает о настоящей любви, но боится её так сильно, что готова окружить себя мужчинами, к которым ничего не чувствует. Она использовала их, они использовали её, и в этой бесконечной игре не было ни победителей, ни проигравших, потому что все давно уже проиграли. Иван снова прислал сообщение: «Сладких снов, моя София. Я всегда рядом». Она прочитала его, положила телефон на подушку и закрыла глаза, так и не ответив.

За окном Петербург гасил огни, дождь стучал по карнизу, а София засыпала с мыслью, что завтра снова придётся играть роль — весёлую, лёгкую, недоступную. Она ещё не знала, что очень скоро в её жизнь войдёт тот, кто заставит её забыть все правила, и тогда выбор между тем, кого она любит, и тем, кто любит её, станет не просто трудным, а почти невозможным.

Глава 2. В поисках нормальных отношений

Утро встретило Софию серым, тяжёлым светом, который просачивался сквозь немытые окна коммунальной квартиры и ложился на подушку так, словно тоже устал и не хотел никуда идти. Она открыла глаза и первое, что почувствовала, — это неприятную, ноющую тяжесть в веках, которые за ночь распухли от слёз и теперь казались чужими, будто принадлежали не ей, а какой-то другой девушке, пережившей нечто такое, о чём София предпочла бы забыть. Телефон показывал половину восьмого, за стеной соседка уже гремела посудой, а в комнате было холодно, потому что батареи в старом доме грели так же неохотно, как люди, которые давно перестали верить в тепло, и София натянула одеяло до подбородка, мечтая о том, чтобы этот день просто исчез из календаря, как исчезают сообщения, которые не хочется читать.

Ей не хотелось вставать, потому что вставать означало снова надевать маску, снова улыбаться, снова быть той яркой, лёгкой и уверенной Софией, которую все привыкли видеть, а она сегодня не чувствовала в себе ни капли этой уверенности. Ей не хотелось есть, потому что от одной мысли о еде подкатывала тошнота, и не хотелось никуда идти, потому что весь мир за пределами комнаты казался плоским, бессмысленным и раздражающим, как бесконечная реклама, которую невозможно выключить. Она лежала, уставившись в потолок, где в углу расползалось тёмное пятно от старой протечки, и думала о том, что это пятно, наверное, единственное в этой квартире, что растёт так же медленно и безнадёжно, как её собственная тоска.

Но она всё-таки пересилила себя. София встала, подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение с тем холодным любопытством, с каким смотрят на чужую болезнь, и увидела опухшее лицо, красные глаза и растрёпанные светлые волосы, которые вчера ещё лежали красивыми волнами, а сегодня напоминали забытую всеми метёлку. Она умылась ледяной водой, нанесла на лицо тональный крем, подвела глаза так, чтобы никто не догадался о ночных слезах, надела короткую бордовую юбку и яркий свитер, потому что яркие вещи всегда помогали ей чувствовать себя живой, и вышла из дома в промозглую петербургскую сырость, которая обняла её со всех сторон, как навязчивый знакомый, от которого невозможно избавиться.

Дорога до университета заняла сорок минут, и все эти сорок минут София простояла в переполненной маршрутке, прижатая к чужому пальто, которое пахло табаком и дешёвым одеколоном, и слушала, как в наушниках играет грустная песня о любви, которая когда-то казалась ей красивой, а теперь раздражала своей наивностью. Она смотрела в окно на серые фасады, на мокрый асфальт, на людей, которые бежали куда-то с озабоченными лицами, и думала о том, что все они, наверное, тоже когда-то кого-то теряли, но почему-то продолжают жить, ходить на работу, покупать хлеб, смеяться в кафе, и эта мысль одновременно успокаивала и пугала её.

Пары в тот день оказались настолько скучными, что даже преподаватели, казалось, говорили через силу, словно сами не верили в то, что произносят. София сидела на последнем ряду, где обычно прятались те, кто не хотел быть замеченным, и листала новостную ленту ВКонтакте, где люди выкладывали фотографии еды, котиков, цитаты о счастье и бесконечные признания в любви, от которых ей хотелось закрыть глаза и никогда больше не открывать. Она читала бесполезные посты, в которых не было ни смысла, ни правды, ставила лайки машинально, даже не вникая в то, что видит, и чувствовала, как время растягивается в вязкую, бесконечную субстанцию, в которой можно утонуть, так и не дождавшись звонка.

Потом она открыла сайт знакомств, потому что иногда это давало ей иллюзию того, что, может быть, она найдёт там того, кто полюбит её и кого она сама полюбит, что она наконец сможет обрести нормальные отношения и забыть бывшего, как будто его никогда не было в её жизни.

Мамба встретила её привычным хаосом: десятки сообщений от разных мужчин, которые писали одно и то же, будто копировали друг друга из какого-то нелепого учебника по соблазнению, где главными вопросами были «что делаешь?», «почему такая красивая и без парня?», «что тут ищешь?» и «как дела?». Она листала эти сообщения одно за другим, читала их пустые, глупые фразы, и внутри неё поднималось глухое раздражение, потому что все эти мужчины хотели от неё чего-то определённого, но никто из них не хотел просто узнать, какая она на самом деле. Она переписывалась с некоторыми из них, в том числе с иностранцами, потому что хорошо знала английский и иногда находила в этом странное утешение, но даже в переписке с теми, кто жил на другом конце мира, она чувствовала всё ту же пустоту, только выраженную другими словами.

— Ты кто по национальности? Такая красивая, наверное, модель? (What is your nationality? You are attractive. Are you a model maybe?) — писал ей какой-то мужчина из Германии, и София смотрела на это сообщение с усталой усмешкой, потому что даже в чужом языке, который она любила и знала почти в совершенстве, не было ничего нового.

Она закрыла сайт с раздражением, не ответив никому, и снова вернулась к ленте ВКонтакте, где чьи-то чужие жизни продолжали течь легко и безоблачно, и в этот момент преподавательница, строгая женщина с очками на цепочке и голосом, который мог перекрыть шум метро, заметила, что София не слушает, и назвала её имя так резко, что несколько человек обернулись.

— София, вы, кажется, считаете, что теория перевода вас не касается? — спросила она с той ледяной вежливостью, от которой становилось неуютно даже отличникам. — Может быть, вы поделитесь с нами своими мыслями?

София подняла глаза, посмотрела на преподавательницу, потом на доску, где были написаны термины, которые она не читала, и поняла, что не может ответить ничего, потому что её голова была занята совсем другим. Она молчала, и это молчание повисло в аудитории, как чужая неловкость, от которой хотелось спрятаться, и преподавательница сделала ей замечание, сказав, что студентка третьего курса должна быть серьёзнее, если хочет получить диплом. София кивнула, извинилась, опустила глаза, и ей было абсолютно всё равно, потому что чужие слова давно перестали доходить до того места внутри неё, где всё ещё болело.

Она снова ушла в свои мысли, и эти мысли, как это часто бывало в последние месяцы, привели её к Саше. Она вспоминала его с той мучительной ясностью, которая приходит только тогда, когда человек уже потерян: как он в начале отношений был таким романтичным, что казался героем чужого фильма, как дарил ей цветы без повода, просто потому что увидел на улице розы и подумал о ней, как готовил ей вкусную еду сам, хотя раньше, по его собственным словам, не умел даже яйца сварить, как заботился о ней, когда она болела, приносил чай, укрывал пледом и сидел рядом, пока она не засыпала. Она скучала по нему так сильно, что это чувство казалось физическим, будто внутри неё образовалась дыра, которую невозможно ничем заполнить, и София достала телефон, открыла старые совместные фотографии и начала смотреть на них, не в силах оторваться, хотя понимала, что делает себе только хуже.

Вот они лежат вместе в кровати и смотрят сериал, и её голова на его плече, и его рука в её волосах, и на обоих одинаковые улыбки, которые теперь кажутся ей фальшивыми, но тогда она была уверена, что это и есть счастье. Вот они в парке вдвоём, осень, жёлтые листья, его куртка, которую он накинул ей на плечи, потому что она замёрзла, и София помнит, как пахла эта куртка, и от этого воспоминания у неё сжимается горло. Вот они в кафе, где он заказал ей тот самый десерт, который она любила, и они смеются над какой-то глупой шуткой, и в этом моменте столько тепла, что София чувствует, как к глазам снова подступают слёзы. Она листала фотографии дальше и дальше, и плохие моменты, которых было гораздо больше и которые были в конце отношений, почему-то не всплывали, хотя она прекрасно знала, что они были: его холодность, его исчезновения, его грубые слова и пустые обещания, дающие надежду, его равнодушие, когда ей было плохо, но память устроена так, что хранит только светлое, и София снова начала винить себя во всём, что произошло.

— Это я виновата, — прошептала она себе под нос, глядя на его лицо на экране. — Я слишком много хотела, я слишком давила, я была грубой, я не давала ему свободы, я была недостаточно хорошей.

Она почувствовала, как её накрывает волной, как внутри всё сжимается в тугой узел, и ей захотелось разрыдаться прямо здесь, в аудитории, среди чужих людей, которые ничего о ней не знают, но она сдержала эмоции, сжала зубы, глубоко вздохнула и заставила себя смотреть в доску так, будто ей действительно интересно, хотя перед глазами стояло только его лицо и только его голос звучал в голове.

День тянулся медленно, как поезд, который опаздывает и останавливается на каждом полустанке, и к вечеру София уже не чувствовала ни рук, ни ног, ни себя. После университета она вышла на улицу, где снова моросил дождь, и, стоя под козырьком остановки, набрала номер мамы, потому что иногда только мамин голос мог хоть немного приглушить ту боль, которая жила внутри и никуда не уходила. Мама ответила почти сразу, и в её голосе было столько знакомой, тёплой заботы, что София не выдержала и заплакала, прямо в трубку, не сдерживаясь, как в детстве, когда любая обида казалась концом света.

— Мама, я так по нему скучаю, — сказала она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Я не могу больше, я не знаю, как это пережить, мне кажется, что я никогда не смогу его забыть. Воспоминания возвращаются снова и снова. Он не выходит у меня из головы никак.

— Сонь, послушай меня внимательно, — ответила мама спокойно, но с той твёрдостью, которая появляется у женщин, видевших в жизни многое. — Он тебя не достоин, слышишь? Он безответственный, он просто поиграл тобой и бросил, когда ему стало удобно, а ты сейчас убиваешь себя из-за человека, который этого не стоит.

— Но я любила его, мама, — всхлипнула София, чувствуя, как слёзы текут по щекам, оставляя холодные дорожки. — Я до сих пор его люблю, и я не знаю, что мне делать с этим чувством, оно никуда не уходит, оно только растёт.

— Ты обязательно найдёшь нормального мужчину, — сказала мама с той уверенностью, которую можно услышать только от человека, который искренне хочет, чтобы ты была счастлива. — Ты молодая, красивая, умная, у тебя вся жизнь впереди, и поверь мне, пройдёт время, и ты сама будешь удивляться, что так убивалась из-за него. Будешь вспоминать это время с улыбкой и говорить о том, какой же ты дурой была, что вообще была с ним и терпела его выходки.

— Я не найду, мама, — ответила София, и в её голосе было столько отчаяния, что даже мама на секунду замолчала. — Я никого не найду, потому что я никого не могу полюбить, я пытаюсь, но не получается, и я останусь одна. Это так страшно…

Мама говорила ей ещё что-то тёплое и успокаивающее, и постепенно София начала дышать ровнее, слёзы высохли, и она даже сумела улыбнуться, хотя улыбка получилась слабой и совсем не похожей на ту, которую она обычно показывала миру. Она попрощалась с мамой, положила телефон в карман и пошла домой, но мысли всё равно продолжали терзать её, крутились в голове, как заезженная пластинка, и не давали ни минуты покоя.

Дома она разулась, прошла в свою комнату, но не успела закрыть дверь, как услышала за стеной голоса. Сосед и соседка смеялись, шутили, что-то обсуждали, и по тому, как легко и естественно звучали их голоса, София поняла, что они смотрят фильм вместе, что они вместе, что они есть друг у друга, и это открытие ударило по ней сильнее, чем она ожидала. Она замерла в коридоре, прислушалась к этому чужому смеху, к этому чужому теплу, которое просачивалось сквозь тонкую стену, и почувствовала, как к горлу снова подступает комок, а на глаза наворачиваются слёзы, которые она уже не могла и не хотела сдерживать.

— У меня так никогда не будет, — прошептала она в пустоту комнаты, и эти слова прозвучали как приговор, который она сама себе вынесла.

Она закрыла дверь, легла на кровать, не снимая одежды, и уставилась в потолок, где всё то же тёмное пятно напоминало ей о том, что ничего не меняется, что время идёт, а она стоит на месте, окружённая мужчинами, которые хотят её тела или её внимания, но никто из них не хочет её настоящую. За стеной продолжали смеяться, и София закрыла глаза, слушая этот смех как доказательство того, что счастье существует, но не для неё.

Глава 3. Пустота в душе

Дни после того вечера, когда София услышала за стеной чужой смех и в очередной раз убедилась в собственном одиночестве, потянулись медленной, вязкой чередой, похожей на осенний петербургский дождь, который не заканчивается, а просто на время стихает, чтобы через час снова застучать по подоконнику с той же монотонной настойчивостью, от которой хочется зарыться в одеяло и никогда больше не выходить на улицу.

Она продолжала ходить в университет, продолжала улыбаться на парах, продолжала отвечать на сообщения мужчин, которые писали ей с сайтов знакомств, но всё это происходило словно не с ней, а с какой-то другой девушкой, которая научилась существовать на автопилоте и делать вид, что жизнь всё ещё имеет для неё хоть какое-то значение. Внутри же Софии жила глухая, ноющая пустота, которая не проходила ни от чужого внимания, ни от новых сообщений, ни от того, что Иван каждый день писал ей, что любит её, и что он всегда рядом, и что он готов для неё на всё, и от этих его слов становилось только тяжелее, потому что она понимала, что не может ответить ему тем же, и от этого чувствовала себя ещё более виноватой и ещё более пустой.

По вечерам, когда коммунальная квартира затихала, когда соседи по квартире закрывались в комнате и смотрели фильмы, София ложилась на кровать, включала ноутбук и смотрела турецкие сериалы про любовь, где красивые люди с идеальными лицами и идеальными проблемами встречались, ссорились, расставались и снова сходились, и в конце каждой серии обязательно находили друг друга, и в этих историях было столько тепла и света, что София на время забывала о собственной жизни и представляла себя на месте главной героини, которая обязательно получает своё счастье несмотря ни на что. Она смотрела на экран, где мужчина говорил женщине красивые слова, где он обнимал её так крепко, будто боялся потерять, где он смотрел на неё с той нежностью, которую София так долго ждала и так и не дождалась, и по её щекам текли слёзы, которых она уже не стеснялась, потому что в этой комнате её никто не видел, и можно было быть слабой, можно было плакать, можно было мечтать о том, чего у неё никогда не будет.