Я продала своё имя некроманту

— Вы родственница прежней жилицы?

Я почувствовала, как Ренар напрягся.

— Я… — начала я.

Не могла ответить правду. Но не хотела и врать этому человеку.

— Я знаю, какие вещи там лежат, — сказала наконец. — И могу доказать, что часть из них моя.

— Простой вопрос не требует такого сложного ответа, барышня.

— Последние два дня меня преследуют сложные ответы.

Часовщик вздохнул. Затем слез со стремянки и снял с пояса связку ключей.

— Пять минут. И ничего не уносить без моего разрешения. Там сейчас опись, а мне потом объясняться.

— Спасибо.

— Не благодарите раньше времени. За вами поднимусь и посмотрю, чтобы не натворили дел.

* * *

На лестнице скрипнула третья ступень.

Я остановилась и едва не рассмеялась от облегчения. Ничего не изменилось. Даже старое дерево помнило меня лучше, чем люди.

Редли открыл дверь новым запасным ключом. Мой собственный пока оставался в сумке, но я не решилась его показывать.

В квартире пахло вчерашним чаем и клеем. На столе стояла немытая чашка. Платье по-прежнему висело на спинке стула, возле печи сохли сапоги. На подоконнике лежал сломанный карандаш, который я собиралась выбросить ещё на прошлой неделе.

Всё было на своих местах.

И всё выглядело чужим.

На двери изнутри красовался узкий бумажный ярлык с городской печатью. Похоже, служащие успели побывать здесь после моего ухода. Я прочла: «Помещение временно не имеет зарегистрированного нанимателя. Имущество до выяснения принадлежности не перемещать».

Рядом мелким почерком кто-то дописал: «Обращение № 86».

Не знала бы я, что квартира моя, — поверила бы. Вещи, аккуратно расставленные по комнате, превращались в чужую собственность от одной полоски бумаги.

— Вот и что с этим делать? — проворчал Редли, показывая на ярлык. — Уведомление повесили, а объяснить ничего не потрудились.

Я протянула руку к чашке.

На ободке осталась крошечная трещина — моя старая неосторожность. Прикоснулась к ней пальцем и вспомнила, как ругалась в тот день, когда чашка упала с подноса.

— Я здесь жила, — произнесла я.

Редли перестал ворчать.

— Послушайте, барышня…

— Каждое утро открывала это окно, потому что вы жарите кофе слишком крепко, и запах поднимается через половицы. По вторникам у вас заедает маятник в больших часах у стены. А в прошлом декабре мы вместе вынимали кошку из водостока. Она поцарапала вам левую руку, и вы три дня держали её в повязке.

Он машинально посмотрел на кисть.

Там действительно белела тонкая полоска шрама.

— Водосток… — повторил он. — Да, кошка была.

— Я держала лестницу.

Редли нахмурился. Его взгляд переместился ко мне, потом к дверному косяку.

— Нет, лестницу держала жена.

— Ваша жена боится высоты.

— Она и не поднималась. Просто стояла внизу.

— Не стояла. Вы были вдвоём со мной.

Он потёр висок.

— Не могу вспомнить. Странно. А почему вы всё это знаете?

Я хотела закричать. Или встряхнуть его, как когда-то мать встряхивала меня, если я падала в обморок от слишком долгой работы в душной мастерской.

Вместо этого взяла со стола тонкую кожаную папку.

— Здесь мой рабочий заказ. На первой странице дата приёма. На второй — описание повреждений. Я делала запись сама.

Редли посмотрел.

Строка с именем мастера была пустой.

— Видите? — спросил он мягче. — Может, вы и правда работали здесь. Но мне нужна бумага с вашим именем, иначе я не имею права ничего выдавать.

Ренар впервые вмешался:

— Господин Редли, мы не претендуем на мебель. Нужны только личные инструменты ремесленника. Я заверю расписку, а вы сохраните копию до решения комиссии.

Часовщик вскинул голову.

— Вы кто будете?

— Ренар Фосс.

Имя произвело впечатление. Не самое приятное.

— Некромант?

— Да.

— У меня жена потом три ночи спать не будет.

— Тогда лучше не рассказывайте, — заметила я.

Редли строго посмотрел на меня, но улыбка невольно тронула его лицо. Исчезла почти сразу.

— Ладно, — сказал он. — Только инструменты. И расписку. Клянусь, когда всё это закончится, буду брать плату за каждую бумажку отдельно.

Я двинулась к рабочему столу.

* * *

Свой инструмент я собирала медленно.

Костяная гладилка с гладким, отполированным от многолетней работы ребром. Маленький нож с широким лезвием. Пинцет, линейка, мягкая кисть, стеклянная пластинка и рулон тончайшей бумаги, которую мне доставляли из Южных мастерских.

Всё это помещалось в кожаный футляр, сшитый отцом ещё до моего первого самостоятельного заказа.

На внутренней стороне крышки он вытиснил мои инициалы.

Я открыла футляр.

Буквы исчезли.

Остались только две неглубокие вмятины, словно отец когда-то передумал завершать работу.

Я провела по ним пальцем.

Ренар стоял рядом. Кажется, он хотел что-то сказать, но вовремя промолчал.

— Не надо меня жалеть, — произнесла я.

— Не собирался.

— Тогда не смотрите так.

— Как?

— Будто всё это уже видел.

Он отвёл глаза.

Я застегнула футляр слишком резко. Пряжка ударила по столу.

— Знаете, что хуже всего? — спросила я. — Вы хоть помните, откуда знаете меня. А у меня даже нет права спросить у матери, какое платье она купила мне на шестнадцатилетие. Она не вспомнит, что у меня вообще было шестнадцатилетие.

— Я помню, что вы носили тогда зелёное, — тихо сказал Ренар.

Я подняла голову.

— Вы знали меня в шестнадцать?

Он замер. Видимо, понял, что сказал лишнее.

— Нет. Я видел старую запись о вашем восемнадцатом дне рождения. На ней было зелёное платье.

— Запись? Вы только что говорили, что воспоминания и изображения исчезают.

— Не все сразу. И у заверителя сохранились некоторые материалы вне обычного учёта.

— У вас есть моя фотография?

— Есть копия одного старого документа. С изображением.

— Почему вы не показали его?

Ренар не нашёл ответа.

— Понятно, — сказала я. — Значит, вернёмся к этому после того, как перестанем убегать от городских служащих.

Остаток фразы я произнесла ровнее, чем чувствовала себя. Но кое-что отметила про себя: Ренар хранил вещи, связанные со мной, и не торопился признавать, какие именно.

У окна послышался голос Редли:

— Скоро заканчивайте. На улицу кто-то подъехал.

Мы оба повернулись.

К дому приближалась небольшая закрытая карета с тусклым гербом учётного ведомства на дверце. Двое мужчин сидели на козлах. Третий спрыгнул на мостовую и расправил серый плащ.

Ренар подошёл к окну, посмотрел вниз и быстро отступил.

— Это те же люди? — спросила я.

— Одного видел у моего дома.

Редли выпрямился.

— У них есть распоряжение?

— Возможно, — ответил Ренар. — Нам лучше уйти до разговора.

— А расписка?

— Я подпишу её сейчас.

Он достал из внутреннего кармана маленькую дорожную чернильницу. В отличие от меня, этот человек, похоже, ожидал непредвиденных случаев и носил половину канцелярии с собой.

Пока Ренар писал, я вспомнила о другом предмете.

Под столешницей у меня был узкий выдвижной лоток. Отец установил его сам — для листов, которые нельзя случайно испачкать клеем. Я почти никогда им не пользовалась: предпочитала держать всё на виду.

Но в детстве он учил меня простому правилу: бумагу, которую не должен видеть заказчик, не прячут в книге. Её прячут там, где каждый день ищешь инструменты.

Я нащупала нижний край лотка.

Он не поддавался.

Тогда вспомнила, что слева есть деревянный штифт. Нажала. Лоток выдвинулся на ладонь.

Внутри лежал узкий конверт.

Я не помнила, чтобы клала его туда.

На конверте не было имени. Только та самая отметка: три короткие черты, перечёркнутые длинной.

Сердце застучало быстрее.

Я подцепила клапан ногтем. Он был заклеен старым животным клеем, давно высохшим и ломким. Открывать так нельзя — можно было порвать бумагу. В другое время я взяла бы пар и терпеливо размягчила край.

Сейчас времени не было.

Я аккуратно срезала узкую полоску ножом.

Внутри находился сложенный листок.

Никаких признаний. Никакого полного объяснения того, как я умерла.

Всего две строки, написанные моим почерком:

«Если метка найдена на городском томе — не вскрывай корешок без свидетеля».

И ниже:

«14/7. Смотри на шитьё, не на номер».

Я прочла их ещё раз.

— Лея, — позвал Ренар. — Нам пора.

Я сложила записку и убрала в футляр, под кисть. Не потому, что не доверяла ему, — по крайней мере, не только поэтому. Мне хотелось сначала понять собственные слова, прежде чем позволить другому человеку объяснить их за меня.

— Готова, — ответила я.

* * *

Внизу хлопнула входная дверь.

— Господин Редли! — донёсся голос. — У нас предписание на проверку помещения.

— У меня тоже есть предписание, — ответил часовщик. — От жены. Не пускать мокрых людей к деревянному полу.

Я прижала футляр к груди.

Ренар шагнул к двери комнаты, но я остановила его за рукав.

— Лестница одна.

— Знаю.

— А окно выходит на крышу пристройки.

Он посмотрел на меня.

— Вы не собираетесь туда выходить.

— На крышу не собираюсь. Там рядом пожарная лестница. Редли поставил её после прошлогоднего пожара на чердаке. Выглядит декоративно, но выдерживает человека.

— Вы проверяли?

— Дважды. Оба раза без разрешения хозяина.

Внизу слышались шаги.

Ренар подхватил футляр, открыл окно и выглянул наружу. Между стеной и крышей было меньше шага. Дождь превратил черепицу в скользкую дорожку.

— Сначала я, — сказал он.

— Прошу вас, не надо делать вид, что я хрупкая ваза.

— У вас обувь с гладкой подошвой.

Я посмотрела вниз.

Он был прав, что раздражало особенно сильно.

Ренар перелез через подоконник, опёрся рукой на мокрый карниз и протянул мне ладонь. Я хотела отказаться из принципа, но с лестницы уже доносился требовательный голос надзирателя.

Я взяла его руку.

Она оказалась тёплой, сухой и крепкой. Для некроманта — удивительно живой.

Мы выбрались на крышу пристройки, затем перебрались к железным ступеням. Одна из них с грохотом провернулась под моей ногой. Ренар удержал меня за локоть прежде, чем я потеряла равновесие.

— Дважды проверяли? — тихо спросил он.

— В прошлом году она была надёжнее.

Сверху, из моего окна, высунулась голова мужчины в сером плаще.

— Стоять! От имени Реестра!

Ренар успел спуститься на несколько ступеней ниже.

— Вниз, — бросил он.

— Я и так вниз!

Мы оказались в узком дворе за мастерской, откуда можно было выйти на соседнюю улицу через ворота угольщика. Я знала этот проход с детства: иногда отец отправлял меня им, чтобы не обходить весь квартал.

Мы почти достигли ворот, когда за спиной раздался крик:

— Лея Эстер Вард!

Я вздрогнула.

Имя прозвучало так отчётливо, что тело само захотело остановиться и обернуться.

Ренар вцепился мне в плечо.

— Не отвечайте.

За спиной звякнуло что-то металлическое. Воздух на мгновение потяжелел, словно перед грозой.

— По учётной записи вы обязаны явиться на сверку! — крикнул мужчина.

Я молчала.

Мы вышли на улицу и смешались с небольшим потоком торговцев, тащивших корзины на рынок. Когда свернули за угол, только тогда позволили себе перейти с бега на шаг.

Ренар отпустил моё плечо.

— Вы целы?

Я кивнула. Потом посмотрела на него.

— Почему вы не называете меня полностью?

— Что?

— Вы всегда говорите просто «Лея». Даже когда объясняете что-нибудь официальное. А они назвали все три части имени.

Он помолчал.

— Полное имя позволяет привязать обращение к конкретной записи, если вызов произнесён уполномоченным исполнителем и есть надлежащее основание. Обычное обращение такой силы не имеет. Но лучше не испытывать пределы процедуры.

— А если я отвечу вам?

— Я не предъявляю распоряжений Реестра.

Это был ответ на вопрос, который я задала, но не на тот, который меня интересовал. Отступила ли бы магия перед его голосом? Или признала бы его владельцем моего имени?

Я не стала спрашивать. Пока.

* * *

Мы вернулись к госпоже Астер ближе к полудню, через двор булочной и заднюю дверь чайной лавки. Хозяйка встретила нас с таким видом, словно мы задержались на прогулке, а не уходили от надзорных исполнителей.

— Сапоги вытрите, — велела она. — Только что вымыла пол.

В верхней комнате на столе по-прежнему лежал каталог Николаса. Его корешок был стянут синей тесьмой, которую госпожа Астер не решилась снять.

Я разложила инструменты.

Ренар наблюдал молча. Я вынула стеклянную пластинку, тонкую бумагу и маленькую лампу. Подложила чистый лист под страницу с вырезанными местами, направила свет сбоку.

Пятно чернил на следующем листе стало заметнее.

— Вы ищете обратный отпечаток? — спросил он.

— Не совсем. Тот, кто вырезал страницы, удалил текст, но не всю работу пера. Бумага впитывает чернила неравномерно. На соседнем листе можно найти следы того, что лежало сверху, особенно если книгу долго держали под прессом.

— И вы сможете прочесть пропавшую страницу?

— Нет. Если повезёт — несколько слов. Перестаньте ожидать чудес от обычного ремесла.

Он чуть приподнял бровь.

— Приму к сведению.

Я закрепила лист между двумя тонкими пластинками и повела светом вдоль волокон. Остаточные тени собрались в смазанные линии. Сначала различила «Сев…», затем «14/7». Я уже видела их вчера.

Но теперь под цифрами проступило ещё одно слово.

«Шов».

Я остановилась.

Ренар наклонился ближе.

— Это номер страницы?

— Не уверена. Подождите.

Я вспомнила записку из лотка.

*Смотри на шитьё, не на номер.*

У большинства архивных книг тетради собирали из сложенных листов и прошивали через несколько проколов. Расстояния между ними были стандартными; по ним опытный переплётчик определял, когда часть блока меняли.

Я раскрыла каталог на середине. Вдоль внутреннего сгиба виднелись маленькие отверстия. Семь обычных проколов шли ровно. А между четвёртым и пятым была пара дополнительных — очень тонких.

Я провела гладилкой по шву.

— Вот, — сказала я. — Здесь книга когда-то была перешита. Не вся. Только одна тетрадь.

— И?

— Чтобы спрятать или заменить листы, необязательно трогать весь переплёт. Можно разрезать нитку между двумя проколами и вставить новую тетрадь. Если потом зашить подходящей нитью, заметит только человек, которому платят за такие вещи.

— Вы полагаете, Николас спрятал здесь что-то?

— Полагаю, он хотел, чтобы это выглядело как обычный ремонт. А кто-то позднее вырезал несколько страниц, даже не заметив, что остались лишние проколы.

Я осторожно развела соседние листы.

Между ними обнаружилась узкая полоска плотной ткани, приклеенная к корешку. На первый взгляд — обычное укрепление. Но нити на её краях шли в противоположных направлениях, как если бы её пришивали дважды.

Я просунула под край гладилку и остановилась.

— Дальше без свидетеля нельзя, — сказала я.

Ренар посмотрел на меня.

— Почему?

Я достала записку из футляра и положила на стол.

Он прочёл её, затем поднял глаза.

— Ваш почерк?

— Да. Но я не помню, когда писала.

— Вы нашли её дома?

— В лотке рабочего стола. Спрятанную так, как учил отец.

Ренар долго рассматривал две строки.

— Здесь говорится о городском томе, — заметил он. — А не о каталоге Николаса.

— Верно. И в обоих случаях есть одинаковая метка и следы перешивки. Значит, кто-то хотел, чтобы мы заметили именно соединение листов, а не надпись на них.

Он вернул бумагу.

— Тогда нужен независимый свидетель, который понимает ценность находки.

— Госпожа Астер?

— Она заинтересованная сторона по делу Николаса. Для комиссии этого может оказаться недостаточно.

Я вспомнила фамилию, которую не слышала несколько лет.

— Мира Сольт, — сказала я.

— Кто это?

— Архивистка. Мы вместе учились переплётному делу, пока она не решила, что чинить документы менее интересно, чем командовать теми, кто их хранит. Работает в северном городском хранилище. Если до сих пор не уволилась за собственный характер.

— Вы ей доверяете?

— Я доверяю тому, что она умеет считать швы и не боится сказать начальству, что оно ошибается.

Ренар кивнул, но его лицо оставалось напряжённым.

— Северное хранилище подчиняется Реестру.

— Не все служащие канцеляристов — преступники. Иначе нам пришлось бы допрашивать весь город по очереди.

За окном зазвонил колокол ближайшей часовни. Не на Тихих Колоколах — там колокола давно молчали, — а где-то у рынка, где ещё продолжалась обычная жизнь.

Я взглянула на свой футляр. В нём лежала записка семилетней давности, а рядом — инструмент, оставленный отцом. Два маленьких доказательства того, что моя жизнь не началась сегодняшним утром.

— Мы пойдём к Мире, — сказала я.

— Сначала надо убедиться, что за нами не следят.

— Конечно. А потом найдём её.

Я была готова спорить, но Ренар неожиданно ничего не возразил.

Он только посмотрел на каталог, на скрытый шов, на аккуратную записку моим почерком.

— Вы ведь понимаете, — произнёс он, — что тот, кто оставил вам эту инструкцию, знал: однажды вы забудете, зачем она нужна?

Я медленно кивнула.

И только теперь позволила себе испугаться по-настоящему.

Семь лет назад я не просто нашла чужую тайну.

Я заранее готовилась к тому, что придётся расследовать собственную жизнь заново.

Глава 5. Вторая покойница

К Мире Сольт нельзя было приходить без предупреждения.

Последний раз, когда я так поступила, она заставила меня два часа сортировать квитанции по году, цвету чернил и степени идиотизма тех, кто их составлял. Последний признак оказался самым удобным: большую часть бумаг удалось сложить в одну стопку.

Теперь мне требовалась услуга посерьёзнее, чем исправить ошибку в описи. И я очень надеялась, что за семь лет Мира не научилась отказывать ещё убедительнее.

— Она работает на Северное хранилище? — спросил Ренар, когда мы вышли из лавки госпожи Астер через служебный двор.

— Да. И прежде, чем вы снова скажете, что хранилище подчиняется Реестру, учтите: Мира скорее подчинит Реестр себе.

— Прекрасная рекомендация для человека, которого вы собираетесь попросить нарушить правила.

— Мы не собираемся их нарушать.

Я сказала это уверенно, хотя пока не придумала, каким образом уговорить сотрудницу государственного архива вскрыть чужую книгу и официально удостоверить находку.

Ренар бросил взгляд на мой футляр.

— Если девушка действительно настолько принципиальна, она первым делом спросит, откуда у вас каталог.

— И правильно сделает.

— А когда узнает, что он принадлежал покойному Николасу Астеру?

— Предложит вернуть матери. Что мы и собираемся сделать.

— Вы упускаете ту часть, где Николасу вчера прислали повестку на сверку.

— Ничего я не упускаю. Я просто не намерена начинать знакомство с Мирой словами «добрый день, нас преследуют люди из Реестра, а заодно у нас появился вопрос к мертвецу».

Ренар некоторое время шёл молча.

— Вынужден признать, — сказал он наконец, — ваше вступление лучше моего.

Я взглянула на него с подозрением. Он смотрел прямо перед собой, но у уголка рта мелькнуло что-то похожее на улыбку.

Это была первая улыбка некроманта, которую мне удалось увидеть. Неудобно было признавать, но ему она шла.

* * *

Северное хранилище занимало бывший монастырь, от которого сохранились строгие стены и привычка делать посетителей несчастными.

В прихожей висела доска с правилами: не разговаривать, не пользоваться открытым огнём, не приносить еду, не складывать бумаги друг на друга, не касаться печатей без разрешения. Последнее правило кто-то подчеркнул дважды.