Я продала своё имя некроманту

Ян Морвейн

Я продала своё имя некроманту

Часть I. Девушка, которой нет

Глава 1. Чужая дочь

Мать забыла меня в четверг.

В среду вечером она ещё ругала меня за то, что я питаюсь всухомятку, слишком много работаю и совершенно не думаю о будущем. А в четверг утром предложила мне купить булочку с маком — по цене для любого покупателя.

Как постороннему человеку.

Всё началось с перчаток.

Мать оставила их у меня во вторник, когда приходила ужинать и заодно проверять, не умерла ли я от голода среди своих драгоценных книг. Перчатки были серыми, шерстяными, с прожжённым большим пальцем. Ещё прошлой зимой она обещала зашить дырочку.

Разумеется, не зашила.

Я тоже, хотя половину своей жизни зарабатывала именно тем, что исправляла чужую небрежность.

В четверг утром перчатки обнаружились на кухонном столе, и я решила занести их в пекарню по дороге в мастерскую.

Над Лиором висело низкое серое небо. С крыш капало после ночного дождя, мостовая блестела, а торговцы на Рыночной площади уже успели поссориться из-за места под навесом.

Город просыпался в своём обычном дурном настроении.

Я любила его именно таким.

Старинные дома теснились вдоль узких улиц, словно постоянно подслушивали разговоры соседей. Медные вывески скрипели на ветру. Над башней городской канцелярии возвышались часы, которые, по мнению половины жителей, всегда спешили, а по мнению другой — безбожно отставали.

Лично я считала, что часы работали исправно. Просто жители Лиора редко приходили вовремя.

Пекарня матери находилась в двух кварталах от моего дома.

Над дверью висела вывеска с нарисованным караваем, которую отец собственноручно вырезал из дерева лет пятнадцать назад. Краска давно облупилась, но мать отказывалась её обновлять.

«Твой отец не любил, когда портили хорошую работу», — говорила она.

Отец вообще много чего не любил.

Например, когда я оставляла раскрытые книги корешками вверх.

Или когда кто-нибудь называл переплётное дело скучным.

Впрочем, спорить с ним по этим вопросам я перестала шесть лет назад, когда его похоронили.

Я толкнула дверь пекарни плечом.

Над головой звякнул колокольчик.

— Мам, ты опять оставила у меня свои…

Женщина за прилавком подняла голову.

— Доброе утро. Вам что-нибудь подсказать?

Я остановилась.

Мать улыбалась.

Обычной своей улыбкой — приветливой, немного усталой. В уголках глаз собирались мелкие морщинки, на щеке белело пятнышко муки, а из-под наспех завязанного платка выбивалась седая прядь.

Она выглядела совершенно нормально.

В этом и заключалась проблема.

— Очень смешно, — сказала я.

— Простите?

— Мам, я понимаю, утро тяжёлое. Но мне ещё в мастерскую идти.

Она посмотрела на перчатки в моих руках.

— Вы хотели что-то сдать в починку?

— Нет, но теперь подумываю сдать тебя. По гарантии.

Мать не улыбнулась.

Вместо этого чуть нахмурилась и посмотрела за моё плечо.

— Вы кого-то ищете?

Я медленно опустила перчатки.

— Тебя.

— Меня?

— Да.

— Мы знакомы?

Я рассмеялась.

Не потому, что было смешно. Просто мне показалось, что это единственный разумный ответ на совершенно неразумный вопрос.

— Хватит, мам.

Она отступила на шаг.

Совсем немного.

Но я заметила.

— Пожалуйста, не заходите за прилавок, — сказала она.

Только тогда я поняла, что сделала несколько шагов вперёд.

— Посмотри на меня.

— Девушка…

— Это я. Лея.

Мать замерла.

— Лея Вард, — добавила я. — Твоя дочь.

Что-то изменилось в её лице.

Она нахмурилась, чуть склонила голову. На мгновение мне показалось, что она пытается вспомнить слово, вертящееся на кончике языка.

— Лея… — повторила она.

Я выдохнула.

— Ну вот.

— Красивое имя.

Я почувствовала, как у меня холодеют пальцы.

— Мам, ты вчера приносила мне суп. Помнишь? Сказала, что если я ещё раз поужинаю хлебом с сыром, то скоро сама превращусь в сухарь. А во вторник мы сидели у меня до полуночи. Ты рассказывала про господина Бремма, который опять жаловался на твои пироги, хотя купил шесть штук.

Мать слушала внимательно.

Слишком внимательно.

Так слушают человека, который знает о тебе неприлично много и непонятно откуда.

— Я действительно знаю господина Бремма, — произнесла она.

— Конечно знаешь!

— Но у меня нет дочери.

Я открыла рот.

И не нашла ничего, что можно было бы сказать.

Она не произнесла это жестоко. Не попыталась меня обидеть. Наоборот — говорила осторожно, почти виновато.

Наверное, именно поэтому слова оказались такими страшными.

У меня нет дочери.

Всё детство мать твердила, что я слишком много спорю. Что всегда найду ответ даже на самый нелепый вопрос.

На этот раз у меня не нашлось ни одного.

Из подсобки выглянул Томас, её подмастерье. Увидев нас, он остановился с подносом горячих булочек.

— Госпожа Вард, что-то случилось?

На секунду мне стало легче.

Он назвал нашу фамилию.

Значит, хотя бы…

— Всё в порядке, Томас, — ответила мать. — Будь добр, позови господина Белла.

Господин Белл держал мясную лавку напротив.

Высокий мужчина с руками размером с лопаты.

Его обычно звали, когда нужно было передвинуть шкаф или выгнать пьяного покупателя.

— Ты собираешься выставить меня? — спросила я.

Мать не ответила.

И тогда я увидела фотографию.

Она стояла на полке возле кассы, рядом с жестяной банкой для мелочи.

Небольшой семейный снимок в деревянной рамке.

Я знала его наизусть.

Мне было девять. Отец стоял слева, мать справа, а между ними — я, с двумя кривыми косичками и таким недовольным лицом, словно фотограф лично испортил мне весь день.

Мы ездили к морю.

Отец купил воздушного змея, который почти сразу запутался в дереве, и следующие два часа провёл в совершенно бесполезной борьбе с ветками.

Я сама уронила рамку через несколько месяцев после той поездки. В нижнем углу до сих пор оставалась царапина.

Девочка с косичками исчезла со снимка.

Я подошла к полке.

— Не трогайте, пожалуйста, — сказала мать.

Я всё равно взяла фотографию.

На ней отец стоял немного в стороне, а мать улыбалась, прижимая к груди шляпу, которую едва не уносило ветром.

Между ними виднелась дорожка, уходящая к морю.

Пустая.

Не белое пятно.

Не испорченная часть изображения.

Просто место, на котором никто никогда не стоял.

— Мы ездили туда втроём, — прошептала я.

Мать приблизилась.

— Откуда вы знаете про эту поездку?

— Потому что я была с вами.

— Нет.

— Мам…

— Нет, — повторила она, на этот раз твёрже. — Мы ездили вдвоём. Мой муж тогда ещё был жив.

Я хотела возразить.

Рассказать ей про змея. Про то, как отец наступил в лужу и испачкал новые ботинки. Про мороженое, которое я уронила на платье.

Но, глядя на фотографию, вдруг поняла: она действительно ничего не помнит.

И если я сейчас начну рассказывать ей подробности, станет только хуже.

Я поставила рамку обратно.

Мать протянула руку, словно собиралась отодвинуть её подальше от меня.

Пальцы дрожали.

Она боялась.

Если бы незнакомая женщина вошла ко мне в квартиру, назвала меня дочерью и принялась перечислять подробности моего детства, я, наверное, тоже испугалась бы.

Эта мысль оказалась неприятнее всего.

— Хорошо, — сказала я. — Я уйду.

Мать облегчённо выдохнула.

Я положила перчатки на прилавок.

— Это твои.

Она посмотрела на серую шерсть.

Провела большим пальцем по прожжённой дырочке.

И вдруг её лицо исказилось.

Ненадолго — всего на мгновение.

— Я… — начала она.

Я застыла.

— Что?

Мать поднесла перчатки ближе.

— Странно. Мне почему-то кажется, что я уже видела вас.

В груди болезненно сжалось.

— Конечно видела. Мам, пожалуйста…

Она моргнула.

И выражение узнавания исчезло.

— Простите, — сказала она. — Я, должно быть, обозналась.

Я стояла ещё несколько секунд.

Потом повернулась и вышла.

Колокольчик звякнул у меня над головой.

На улицу я вышла, не купив ни одной булочки.

* * *

Домой я шла быстро.

Не потому, что знала, что делать.

Как раз наоборот.

Я понятия не имела, что следует делать, когда собственная мать утверждает, что тебя не существует.

Вызвать врача?

Позвать городскую стражу?

Сходить к магу?

Последний вариант казался наиболее правдоподобным, но хорошего мага в Лиоре было сложнее найти, чем честного сборщика налогов. По крайней мере, так говорил отец.

Поэтому я отправилась домой.

Там хранились вещи, которые не могли лгать.

У каждого человека есть доказательства собственной жизни.

Письма, фотографии, забытые квитанции, старые платья, которые уже невозможно надеть, но жалко выбросить.

У меня таких доказательств было особенно много.

Работа переплётчицы располагала к тому, чтобы сохранять бумагу.

Моя квартира занимала второй этаж дома над часовой мастерской. Я прожила здесь почти четыре года и прекрасно знала, какая ступень лестницы скрипит, где отходит штукатурка и насколько сильно нужно дёрнуть входную дверь, чтобы она открылась.

Ступень скрипнула.

Штукатурка осталась на месте.

Дверь открылась после второго рывка.

От этих мелочей мне стало немного спокойнее.

Внутри тоже всё было привычно.

Книги на столе. Чашка с засохшим чайным следом. Платье на спинке стула. На полу — бумажная стружка после вчерашней работы.

Всё моё.

Я закрыла дверь.

Прислонилась к ней спиной.

И только тогда заметила, как сильно у меня трясутся руки.

— Так, — сказала я вслух. — Хорошо.

Это, разумеется, было неправдой.

Но слышать собственный голос оказалось полезно.

Я выдвинула ящик стола.

Там лежали документы.

Свидетельство о рождении, регистрационная карточка, договор аренды и разрешение на ремесло.

Я разложила всё перед собой.

На свидетельстве о рождении сохранились городской герб, дата и печать.

Но строка с моим именем была пустой.

Я взяла договор аренды.

Имя хозяина дома осталось на месте.

Размер платы — тоже.

А рядом со словом «наниматель» белела чистая бумага.

На ремесленном свидетельстве не было ни имени, ни фамилии.

Я перевернула листы.

Поднесла к окну.

Провела пальцами по бумаге.

И почувствовала знакомые углубления.

Перо оставляет не только чернила, но и след от нажима. На хорошей плотной бумаге этот след способен сохраняться десятилетиями.

Я достала тонкий лист и мягкий графит.

Наложила бумагу поверх пустой строки и осторожно провела по ней несколько раз.

Постепенно проступили линии.

Не все.

Но достаточно, чтобы различить первую букву.

«Л».

Я отложила графит.

Чернила исчезли.

След от пера остался.

Это было странно.

И почему-то напугало меня сильнее, чем пустые документы.

Если бы кто-то просто похитил мои бумаги или подделал записи, существовало бы понятное объяснение. Чужие руки, украденные ключи, неудачная шутка.

Но здесь словно кто-то менял не сами вещи, а то, что они должны были означать.

Я выдвинула нижний ящик.

Там хранился семейный альбом.

Сердце колотилось так сильно, что я едва могла развязать ленточку на обложке.

На первых страницах были родители.

Совсем молодые.

Потом их свадьба.

Дом, в котором я выросла.

Пекарня до ремонта.

Я перевернула страницу.

Пустой двор.

Перевернула следующую.

Мать стояла возле дерева с протянутыми руками.

Я помнила этот день.

Мне исполнилось шесть, и я пыталась забраться на ветку, пока мать уговаривала меня спуститься.

Теперь она протягивала руки к пустому месту.

Я закрыла альбом.

Не потому, что больше не верила своим глазам.

Я слишком хорошо им верила.

Просто смотреть дальше не могла.

Возможно, я просидела так несколько минут.

Возможно, гораздо дольше.

На столе остывал вчерашний чай, из соседней квартиры доносилось скрипучее пение часовщика, а я пыталась решить, что делать с открытием, которого не должно было существовать.

Потом посмотрела на регистрационную карточку.

И поняла, с чего следует начать.

Если из городских документов исчезло моё имя, значит, нужно проверить городские документы.

Я собрала бумаги, положила их в сумку и направилась в канцелярию.

* * *

К полудню выяснилось, что в Лиоре умереть гораздо проще, чем доказать, что ты жив.

В канцелярии пахло мокрой одеждой, чернилами и отчаянием.

Очередь тянулась от дверей до третьего окна. Возле соседнего какой-то мужчина уже четверть часа доказывал, что его покойная тётушка не могла оставить наследство коту.

— Но подпись подлинная, — невозмутимо отвечал чиновник.

— Он же кот!

— В завещании это указано.

— И вас ничего не смущает?

— Лично меня смущает только то, что вы мешаете следующему посетителю.

Я бы посмеялась, если бы не обстоятельства.

Когда подошла моя очередь, женщина за стеклом даже не подняла головы.

— Цель обращения?

— У меня исчезло имя с документов.

— Восстановление документов — четвёртое окно.

— Сами документы остались. Посмотрите.

Я протянула карточку.

Женщина повертела её в руках.

— Повреждение чернил.

— На всех документах одновременно?

— Бывает некачественная бумага.

— И семейные фотографии тоже некачественные?

Она наконец посмотрела на меня.

На табличке возле окна значилось: «Госпожа Нель. Отдел учёта населения».

— У вас есть конкретный запрос?

— Проверьте, пожалуйста, существует ли в ваших книгах Лея Эстер Вард.

Женщина вздохнула, но всё-таки раскрыла большой регистрационный том.

— Дата рождения?

Я назвала.

— Адрес?

— Южная улица, восемнадцать.

Её палец заскользил по столбцам.

Она перевернула страницу.

Вернулась назад.

Проверила соседний раздел.

— По этому адресу числится квартира, — сообщила она.

— Прекрасно. Я в ней живу.

— Наниматель не указан.

Я выложила договор аренды.

— Вот. Плачу каждый месяц. Хозяин — господин Редли, часовщик. Можете спросить.

Госпожа Нель сравнила печати.

И вдруг посмотрела на договор внимательнее.

— Когда вы заметили изменения?

— Сегодня утром.

— А раньше всё было правильно?

— Да.

Она отложила перо.

— Кто-нибудь из родственников может подтвердить вашу личность?

Я почувствовала, как болезненно сжалось горло.

— Моя мать сегодня сказала, что у неё нет дочери.

На этот раз госпожа Нель не стала отправлять меня к другому окну.

Она взяла карточку двумя пальцами, словно боялась испачкаться.

Затем достала из ящика небольшой справочник и быстро просмотрела несколько страниц.

Я заметила, как изменилось её лицо.

— Подождите здесь, — сказала она.

— Что вы нашли?

— Пока ничего.

— Но…

— Прошу вас. Не уходите.

И скрылась за дверью.

* * *

Через десять минут госпожа Нель вернулась с высоким пожилым мужчиной в тёмно-сером мундире.

На воротнике у него блестел серебряный знак канцелярии.

Мужчина взял мою карточку, внимательно изучил её, после чего попросил повторить имя.

— Лея Эстер Вард.

Он посмотрел на пустую строку.

— Вы уверены?

Я сжала зубы.

— Сегодня все удивительно настойчиво спрашивают меня об этом.

— Простите. Это служебная необходимость.

Он представился старшим регистратором Дареном Келлом и предложил пройти за ним.

Мы спустились на нижний этаж.

Потом ещё ниже.

На стенах стало меньше окон, а воздух приобрёл запах сырого камня, свечного воска и старой кожи.

Мужчина шёл впереди, держа лампу.

— Куда мы идём?

— В отдел архивных расхождений.

— Звучит ужасно.

— У нас не принято давать отделам привлекательные названия.

— Чтобы посетители не задерживались?

— В том числе.

Я решила, что он мне нравится.

Совсем немного.

Мы остановились перед тяжёлой дверью, обитой тёмным деревом.

Келл достал ключ.

— Мне необходимо уточнить одну вещь, госпожа Вард. Были ли у вас значительные провалы в памяти?

Я задумалась.

— Насколько значительные?

— Несколько дней. Возможно, неделя. События, о которых рассказывают другие, но которых вы совершенно не помните.

Я уже хотела ответить отрицательно.

Но вспомнила кое-что.

Семь лет назад мне исполнилось восемнадцать.

Я хорошо помнила день рождения.

Помнила платье, подаренное матерью.

Помнила, как отец обещал повести меня на праздник фонарей.

А вот сам праздник…

Я нахмурилась.

Не было ни одного отчётливого воспоминания.

Не просто старого или поблекшего.

Совсем никакого.

Будто кто-то вырезал из моей жизни несколько дней и аккуратно склеил оставшиеся края.

— Возможно, — сказала я.

Келл внимательно посмотрел на меня.

Ничего не ответил.

И открыл дверь.

За ней оказалась небольшая комната.

Стол. Несколько стульев. Шкаф с металлическими ящиками и высокий стеллаж с книгами в одинаковых чёрных переплётах.

На стене висели часы без стрелок.

Я хотела спросить, кому пришло в голову повесить здесь настолько бесполезную вещь, но потом увидела надпись на ближайшей книге.

«Реестр последних записей».

— Разве это не книга умерших?

— Да, — ответил Келл.

— Тогда я не понимаю, зачем мы здесь.

— Я хочу проверить ещё один раздел учёта. Присядьте.

Он снял со стеллажа тяжёлый том.

Переплёт был старым, но хорошо сохранившимся. Тёмная кожа, тиснёные серебром буквы, широкие ремни на корешке.

На мой взгляд, кто-то слишком туго натянул верхний ремень.

Впрочем, сейчас было не время оценивать чужую работу.

Келл раскрыл книгу.

Страницы оказались тонкими, почти прозрачными.

Он листал их медленно, пока не остановился примерно посередине.

Провёл пальцем по строке.

А затем совершенно неподвижно замер.

— Что там? — спросила я.

Он развернул книгу ко мне.

И указал на запись.

Лея Эстер Вард.

Ниже стояла дата.

Ровно семь лет назад.

И ещё одна строка.

«Статус: умершая».

Я посмотрела на неё.

Потом на Келла.

Потом снова на книгу.

— Это ошибка.

— Возможно.

— Очевидно. Я стою перед вами.

— Вижу.

— Я дышу.

— Не сомневаюсь.

— В субботу у меня сдача заказа. Если я действительно умерла семь лет назад, это крайне неудачный момент сообщить мне об этом.

Он не улыбнулся.

Вместо этого перевернул страницу.

Под моей записью находилась небольшая печать, а рядом — номер договора.

— Госпожа Вард, — сказал он, — иногда запись о смерти возникает в результате особой процедуры.

— Какой?

— Передачи имени.

Я моргнула.

— Кому?

— Другому лицу.

— Зачем?

— Такие договоры рассматривает особая комиссия. Я занимаюсь их регистрацией, а не содержанием.

— Но вы ведь понимаете, что это значит?

— Я понимаю, что ваше имя числится переданным.

Он говорил сухо, однако пальцы, лежавшие на краю страницы, были напряжены.

Келл закрыл том и подошёл к металлическому шкафу.

Достал папку.

Сверил номер договора с каталожной карточкой.

Затем вынул заверенную выписку.

— Здесь указано лицо, оформившее передачу.

Он положил лист передо мной.

В верхней части находилось моё имя.

Дальше следовали незнакомые юридические формулировки.

Передача.

Отсрочка.

Срок действия — семь лет.

Внизу стояли подписи.

Первая была чужой.

Ренар Фосс.

Вторая…

Я поднесла бумагу ближе к свету.

На секунду мне показалось, что в комнате стало нечем дышать.

Это был мой почерк.

Не похожий.

Не приблизительно такой же.

Мой.

Я знала особенности собственного письма лучше, чем некоторые люди знают свои лица.

Когда мне было двенадцать, отец учил меня выводить буквы тонким пером. Я постоянно слишком сильно нажимала на бумагу, из-за чего нижние петли получались тяжелее верхних.

Эта привычка осталась.

В подписи буква «Л» начиналась слишком резко, а хвост последней «д» уходил немного ниже строки.

И рядом с последней буквой даже виднелась маленькая клякса.

Я могла бы поклясться, что поставила её сама.

— Нет, — прошептала я.

Келл молчал.

— Я бы запомнила, если бы подписала подобное.

— Возможно, — осторожно произнёс он, — стоит обсудить это с заверителем.

— Кто он?

— Некромант.

Я подняла глаза.

Некромантов в Лиоре не любили.

Их терпели примерно так же, как городских сборщиков налогов: понимали, что они необходимы, но старались не приглашать домой.

Некроманты заверяли последние завещания, работали с останками и помогали выяснять обстоятельства смерти, когда обычных доказательств было недостаточно.

Отец однажды говорил, что большинство страшных историй о некромантах придумывают люди, которым никогда не приходилось с ними работать.

Мать тогда заметила, что это не делает соседство с кладбищем привлекательнее.

— Значит, он знает, что со мной происходит?

— По крайней мере, должен знать условия договора.

— И он может его отменить?

Келл помедлил.

— Я бы не стал вам этого обещать.

Он снова взял папку и прочёл последние строки.

— Срок отсрочки истёк сегодня. Открыта обязательная сверка.

— Что это означает?

— В течение двадцати одного дня запись может быть оспорена, исправлена или окончательно закрыта.

— Закрыта?

Келл не ответил сразу.

— Если этого не произойдёт, передача будет признана окончательной.

Я посмотрела на выписку.

На собственную подпись.

На дату.

— А что будет со мной?

— Этого я не знаю, госпожа Вард.

Его ответ прозвучал слишком быстро.

Я могла бы потребовать большего. Расспросить о законах, о комиссиях, о том, почему никто не предупредил меня раньше.

Но тут заметила кое-что странное.

Келл оставил старый Реестр раскрытым.

У самой середины тома, возле внутреннего сгиба, край бумаги чуть отходил от переплёта.

Я машинально посмотрела на него.

И замерла.

На узкой полоске внутреннего форзаца виднелась отметка.

Три короткие черты, пересечённые одной длинной.

Криво.

Небрежно.

Совершенно не похоже на служебную печать.

Я знала этот знак.

Отец научил меня ставить его на внутренней стороне переплётов, когда мы находили под обложкой что-нибудь подозрительное.

«Не вздумай сразу разбирать чужую книгу, Лея. Сначала пометь, потом разберёшься. Люди забывают, а бумага, если обращаться с ней правильно, помнит».

Я протянула руку.

— Можно?

— Что именно?

— Посмотреть переплёт.

Келл удивлённо поднял брови.

— Сейчас?

— Я переплётчица.

Он кивнул.

Я осторожно придвинула том.

След был неглубоким, сделанным остриём костяной гладилки. Такой инструмент использовали для работы с кожей и бумагой.

Меня поразило не то, что я узнала отметку.

Любой ученик отцовской мастерской мог её знать.

Меня поразило другое.

Я помнила, как однажды сама оставила подобный знак в старом городском томе.

Не помнила, в каком именно.

Но помнила, как отец держал книгу, а я пыталась сделать надрез как можно тоньше.

Я посмотрела на корешок.

Одна из кожаных накладок была немного светлее остальных.

Под ней угадывался второй слой материала.

Возможно, обычная старая реставрация.

Возможно, нет.

— Эту книгу когда-нибудь отдавали в переплётную мастерскую? — спросила я.

— Архивные тома периодически реставрируют.

— А семь лет назад?

Келл нахмурился.

— Я не могу знать наизусть историю каждого переплёта.

Я взяла из сумки карандаш и быстро зарисовала расположение метки на обороте старой квитанции.

— Вам нельзя делать копии архивных записей без разрешения, — заметил он.

— Я копирую повреждение переплёта. Это, насколько мне известно, ещё не государственная тайна.

Келл посмотрел на рисунок.

Потом на меня.

И промолчал.

Я закрыла том.

К вечеру у меня осталось не только ощущение, что кто-то пытается стереть моё прошлое.