Я продала своё имя некроманту

Я посмотрела на него. Он ответил без своей обычной загадочной паузы.

— Вот видите, — сказала я. — У вас получается говорить по-человечески.

— Не привыкайте.

В чайной лавке за стойкой стояла пожилая женщина с одной серебряной серьгой. Она подняла глаза на Ренара, потом на меня. Взгляд её на миг задержался на моей руке, сжимавшей выписку.

— Ты всё-таки пришёл за книгой, — сказала она Ренару.

— Не за книгой. За ключом от верхней комнаты, госпожа Астер.

У меня внутри похолодело. Имя, которое он назвал, я слышала сегодня у его двери: он принимал меня за кого-то, кто пришёл по поводу родственника госпожи Астер.

Женщина внимательно посмотрела на его мокрый жилет.

— Поздно, — произнесла она. — Для чего бы ты ни пришёл, ты опоздал.

Ренар не ответил.

Она вынула из-под прилавка сложенный лист, завёрнутый в тонкую ткань, и положила перед ним.

— Сегодня утром это принесли из канцелярии. Моему сыну. Которого похоронили два года назад.

На листе стояла красная печать. Та же форма, что на моей выписке: круг, перечёркнутый вертикальной чертой. Только имя в середине было чужим.

Ренар прочитал несколько строк и медленно опустил бумагу.

— Что там? — спросила я.

Госпожа Астер ответила вместо него:

— Приказ явиться на сверку. Завтра к полудню.

Я посмотрела на Ренара.

Он смотрел на дату, будто увидел в ней что-то, чего не ожидал.

— Этого не должно быть, — сказал он.

И впервые за день я поверила, что некромант действительно испугался.

Глава 3. Двадцать один день

Госпожа Астер не спросила, кто я такая.

Она подняла створку прилавка, повела нас за тяжёлую занавеску и заперла дверь чайной лавки, хотя до закрытия оставалось не меньше часа. Последнего покупателя, выбирающего между двумя банками кардамона, она выставила с таким видом, словно он лично отвечал за неприятности всего Северного квартала.

За занавеской обнаружилась тесная кухня. На плите кипел чайник, у окна сушились пучки мелиссы, под потолком висели полотняные мешочки. В центре стоял круглый стол, за которым могли бы уместиться четверо, но троим было уже тесно.

— Садитесь, — приказала хозяйка.

Я послушалась. Ренар остался возле двери.

— Ты спрашивал о верхней комнате, — сказала госпожа Астер. — Держи ключ. Там всё как прежде. Постель чистая, окна закрываются изнутри. Только не вздумай снова разводить свои свечи на ковре.

— Это были не свечи.

— Тогда я особенно не хочу знать, что это было.

Она бросила ему ключ и поставила передо мной кружку чая. Мне хотелось отказаться: за последние несколько часов я получила достаточно предложений от совершенно незнакомых людей. Но кружка была тёплой, а руки — ледяными. Я обхватила её пальцами.

— Спасибо.

— Выпей, пока не остыл. Потом расскажете, почему за вами ходят надзорные исполнители.

Ренар поднял глаза.

— Вы их видели?

— С самого утра. Сначала двое у кладбища. Потом один перед моим окном. Не делай вид, будто меня это удивляет. Я двадцать лет продаю чай людям, которые предпочли бы друг друга не встречать.

Она пододвинула к нему красную повестку.

— Лучше объясни, почему умерший человек получил приказ явиться в канцелярию.

Имя в повестке было написано крупно: «Николас Астер». Ниже стояли дата смерти и номер записи. Под ними — формулировка, которую я уже знала наизусть: «Обязательная сверка». Срок указан один день.

— Один день? — переспросила я. — Мне дали двадцать один.

Ренар взглянул на меня, затем на госпожу Астер. Та, кажется, всё поняла раньше нас обоих.

— Вот оно что, — произнесла она. — Ты привёл сюда живую запись.

Я отодвинула кружку.

— Буду признательна, если перестанете говорить обо мне как о мебели.

Госпожа Астер моргнула и вдруг улыбнулась — впервые с нашего появления.

— У неё твои манеры, Фосс.

— Я не имею к её манерам никакого отношения.

— Это видно. Иначе научил бы не спорить со старшими.

— Сколько людей ещё получили такие повестки? — спросил он, не поддерживая шутку.

— Николас — единственный, о ком я знаю. Но если письма разносят мёртвым, наверняка не последний.

Ренар разложил документы на столе. Он не тронул мою выписку без разрешения: просто попросил показать печать. Я развернула лист и придвинула ближе.

— Это не одинаковые отметки, — сказала я после минутного сравнения.

— Печати? — спросила госпожа Астер.

— Круг похож, но здесь, на моей, черта проходит точно через центр. А у Николаса смещена к краю. Это не случайность гравёра: у него ещё и бороздка двойная.

Ренар взял оба листа и поднёс к лампе.

— Верно. У Леи печать периода оспаривания. У Николаса — вызов по закрытой записи. Его дело не должны были открывать без нового основания.

— Может быть, оно есть? — спросила хозяйка.

— Может. Но тогда почему вызвали покойного, а не его наследников?

Я разглядывала подпись под повесткой. Там стояло несколько канцелярских штампов, одно имя было зачёркнуто и вписано заново. Человек, который делал это, явно торопился.

— А можно поднять его дело? — спросила я.

Госпожа Астер кивнула на Ренара.

— Для того тебя и позвала.

Некромант долго не отвечал. Он наконец сел и положил ладони на стол. В тишине было слышно, как за стеной потрескивает остывающая печь.

— Давайте сначала решим, что вам необходимо знать, — сказал он мне. — А потом посмотрим на дело Николаса.

— Сегодня весь город решает за меня, что мне необходимо знать. Я начинаю уставать.

— Тогда задавайте вопросы сами.

Я поставила кружку рядом с документами и вытащила из сумки квитанцию, на которой зарисовала отметку из Реестра. Перевернула её чистой стороной и взяла карандаш.

— Сначала — сроки. День первый уже начался?

— Да. Сегодня открылась проверка. Если до конца двадцать первого дня не поступит надлежащее оспаривание, запись закроют окончательно.

— И тогда все меня забудут?

— Постепенно. Но я не могу обещать, что именно случится с вашим телом. Ни один честный некромант не станет этого обещать.

— Утешительная профессия.

— Мы редко продаём утешение.

— Это я уже заметила.

Я написала: «День 1. Осталось 20 полных дней после сегодняшнего». Ниже — «договор, личность, заверитель, свидетели». Ренар наблюдал за тем, как движется карандаш, но не вмешивался.

— Теперь расскажите о договоре, — продолжила я. — Если я действительно добровольно передала имя, на каком основании его можно вернуть?

— Законная передача не обязательно вечна. Но для досрочной отмены нужно согласие обеих сторон. Для отмены после истечения отсрочки требуется доказать существенное нарушение: принуждение, обман относительно последствий или незаконный предмет сделки. Иначе комиссия оставит запись в силе.

— То есть одной моей подписи недостаточно, чтобы признать всё законным?

— Недостаточно. Но она создаёт презумпцию согласия. Вам придётся её опровергать.

Госпожа Астер фыркнула.

— Как удобно для тех, кто хранит доказательства у себя.

— Именно, — ответил Ренар.

Я посмотрела на него поверх листа.

— Вы поставили подпись как заверитель. Выходит, у комиссии будет ваш голос. Почему нельзя просто сказать: «Я тогда ошибся»?

— Потому что заверитель обязан подтверждать факты. Если я признаю нарушение без документов и независимых свидетельств, Орт потребует признать моё заявление ложным. Тогда исчезнет не только сила показаний, но и возможность защищать другие дела.

Имя прозвучало впервые.

— Орт — кто?

Ренар задержал взгляд на моём карандаше.

— Магистр Северин Орт. Хранитель Реестра. Он возглавляет комиссию, которая рассматривает нарушения.

— Великолепно, — сказала я. — То есть чтобы пожаловаться на записи, нужно обратиться к тому, кто отвечает за записи.

— В комиссии есть независимые члены, — возразила госпожа Астер. — И публичная процедура, если заявитель успеет собрать нужные доказательства. Эти возможности ещё не отменили.

— Пока, — тихо добавил Ренар.

Мне не понравилось, как они переглянулись. Я записала имя магистра и обвела его.

— Следующий вопрос: почему помнит меня Ренар, а мать — нет?

— Я подписывал договор. Имена заверителей записываются отдельно и удерживаются в памяти магической связью, пока действует процедура. Вашу мать могли затронуть первой из-за близости к вам и связи с договором. Но точной последовательности я не знаю.

— Почему вы не сказали мне об этом семь лет назад?

— До конца отсрочки прямое разглашение условий запустило бы закрытие записи раньше срока. Это было предусмотрено договором.

— А теперь срок истёк.

— Теперь я могу объяснить процедуру. Но часть первоначальных обстоятельств по-прежнему связана клятвой; для их раскрытия нужны документы или завершённое оспаривание.

Я положила карандаш. Ответ звучал так гладко, что хотелось разорвать его на части и посмотреть, не спрятана ли внутри очередная ловушка. Но факт оставался фактом: у меня были выписка, двадцать один день и человек, который хотя бы не притворялся, будто всё в порядке.

— Хорошо, — сказала я. — Вернёмся к Николасу. Почему его письмо так вас встревожило?

Ренар положил повестку на середину стола.

— Потому что Николас Астер умер два года назад. Его смерть зарегистрировали обычным порядком. Никакой передачи имени у него не было.

Хозяйка крепко сжала чашку.

— Я сама принесла свидетельство, — произнесла она. — И заплатила за похороны. Ты там был.

— Помню.

— Так почему теперь они вызывают его на сверку?

Ренар посмотрел на нижний угол листа.

— Здесь указан номер чужого договора. Не Николаса. Его именем пытаются дополнить запись, которую открыли сегодня.

Он перевернул повестку. На обороте была тонкая черта, почти незаметная, если не поднести бумагу к свету. Я увидела в ней знакомую форму: три короткие насечки, пересечённые длинной.

— Подождите.

Я достала свою квитанцию и положила рядом. Рисунок совпадал не идеально: одна насечка на повестке была ниже остальных. Но порядок линий был тем же.

— Откуда у вас это? — спросил Ренар.

— В архивном томе возле моей записи. На переплёте, не на документе. Отец учил меня так помечать скрытые повреждения и подозрительные вставки.

Он поднял квитанцию. Госпожа Астер наклонилась ближе.

— Я видела такой знак, — сказала она. — Не на бумаге. На коробке, которую Николас принёс домой за неделю до смерти.

Всё замерло. Даже Ренар перестал двигаться.

— Где коробка? — спросила я.

Хозяйка посмотрела на запертую дверь.

— Я её не сохранила. После похорон пришли люди из архива. Сказали, что вещи принадлежат канцелярии. Я отдала. Тогда мне было не до споров.

— Вы помните, как она выглядела?

— Тёмное дерево, железные уголки. Слишком тяжёлая для своих размеров. Николас сказал, что внутри испорченные переплёты и что никто не должен их трогать.

Ренар медленно опустил голову.

— Значит, дело не в том, что открыли запись Николаса, — произнёс он. — Они проверяют, не сохранился ли у кого-то второй экземпляр.

— Экземпляр чего? — спросила я.

Он посмотрел на мой рисунок.

— Я не знаю. Но сегодня утром вы нашли знак в книге, которую много лет никто не должен был открывать. А вечером другое дело с тем же знаком внезапно возвращают на сверку.

Госпожа Астер выпрямилась.

— Если это связано с моим сыном, я хочу знать всё.

— Я тоже, — сказала я.

Ренар устало потёр переносицу. Он всё ещё был бледен после подземного хода, и вдруг мне стало ясно, почему он избегал больших объяснений: каждое новое слово, казалось, прибавляло ему не столько вины, сколько тяжести.

— Поднимемся наверх, — сказал он. — Здесь есть книги Николаса, которые исполнители не нашли. Если в них осталась запись о том, что он видел, я смогу её прочесть.

— Вы сказали, что читаете память умерших, — вспомнила я. — Это значит, мы сможем с ним поговорить?

— Нет. Люди слишком любят воображать, будто мёртвые терпеливо ждут, пока мы зададим им вопросы. Остаточный след — это последние сильные впечатления, закрепившиеся в вещи. Иногда запах, иногда слово. Очень редко — ясная картина. И я не могу заставить след показать то, чего в нём нет.

— Значит, никаких удобных признаний.

— Боюсь, нет.

Поднимались по узкой лестнице. Верхняя комната была меньше кухни: кровать, низкий шкаф, столик под окном. В углу стоял сундук с плоской крышкой. Хозяйка отперла его и вытащила несколько книг, перевязанных синей тесьмой.

— Это осталось после Николаса, — сказала она. — Он работал при городской переплётной мастерской, пока его не перевели в канцелярию. Забирал домой книги, чтобы переписать описи. Я думала отнести их в архив, но потом решила, что с меня достаточно.

Я взяла верхний том. Переплёт был простым, тканевым, со скошенными углами. На форзаце рукой Николаса было выведено: «Каталог поступлений. Северная мастерская». Дальше шли даты, названия и номера коробок.

— Значит, он тоже работал с книгами, — сказала я.

— С ними он разговаривал чаще, чем со мной, — ответила госпожа Астер. — А я всё равно его любила.

Мы замолчали.

Ренар развернул вторую книгу и коснулся указательным пальцем корешка. Он не произнёс ни слова. Бронзовый медальон на его шее потемнел; воздух над страницей будто сгустился. Я ощутила едва заметный запах дыма — не от печи, а более резкий, похожий на горелую кожу.

Ренар отнял руку.

— Что вы увидели? — спросила я.

— Ничего связного. Холодный склад. Скрип колёс. И страх, очень сильный. У Николаса в руках была эта книга, когда он в последний раз боялся за свою жизнь.

Он сжал пальцы и едва заметно покачнулся. Я отодвинула стул к нему. Некромант посмотрел на меня с удивлением, но сел.

— Не благодарите, — сказала я. — Мне будет неудобно допрашивать вас, если вы упадёте в обморок.

— Я учту.

Пока он приходил в себя, я листала каталог. На первых страницах стояли обычные записи: молитвенники, сборники постановлений, купеческие книги. Несколько листов ближе к середине были вырезаны. Не вырваны — аккуратно отделены ножом вдоль шва.

Я наклонила книгу к свету.

— Здесь что-то удалили.

Госпожа Астер подошла ближе.

— Это могла сделать канцелярия?

— Могла. Но тот, кто вырезал страницы, не заметил, что чернила просочились на следующий лист.

Я провела подушечкой пальца по едва различимому пятну. Несколько букв проступали под косым светом: «Сев…» и номер «14/7». Дальше всё расплывалось.

— Нужен свет поярче и тонкая подложка, — сказала я. — Может, удастся прочитать остаток. Но не здесь и не сейчас.

Ренар поднялся.

— Утром отвезём книгу в вашу мастерскую.

— В мою квартиру, откуда исчезли документы? В доме, который наверняка уже проверяют?

Он помолчал.

— Верно. Тогда сюда придётся принести инструменты.

Госпожа Астер забрала у него каталог, но не стала перевязывать.

— Оставляю комнату вам обоим, — сказала она. — И пока вы здесь, никаких споров о том, кто кому принадлежит. Если мне ещё раз придётся слушать про чужую собственность, я выгоню вас обоих.

Она ушла, тихо прикрыв дверь.

Мы остались рядом с книгой и незнакомым номером. На стене возле окна висело маленькое зеркало в потемневшей раме. Я поймала в нём своё отражение: растрёпанные волосы, промокший воротник, царапина на щеке, которой утром не было. Лицо осталось моим. Я вдруг испытала к нему почти болезненную нежность.

— Вы не обязаны здесь оставаться, — сказал Ренар. — Если вам будет спокойнее, я могу устроиться внизу.

— Мне будет спокойнее, если вы перестанете решать, что для меня лучше.

Он склонил голову.

— Справедливо.

Это короткое согласие почему-то произвело на меня большее впечатление, чем вся его прежняя учёность. Я села к столу и обвела карандашом номер «14/7» на собственной квитанции.

— Завтра найдём, к какой коробке он относится, — сказала я.

— Завтра попытаемся, — поправил Ренар. — В архиве за нами уже наблюдают.

— Тогда начнём с переплётчиков. Среди моих знакомых есть люди, которые не любят канцелярию гораздо сильнее, чем некромантов.

Он едва заметно усмехнулся.

— Впервые слышу, чтобы нас использовали как меру популярности.

— Вы просто редко бываете среди нормальных людей.

Я захотела улыбнуться — на этот раз не от испуга.

Ренар занялся ставнями, а я переписала на отдельный лист всё, что удалось узнать. Четыре требования для оспаривания. Имя магистра Орта. Николас Астер. Номер «14/7». Метка отца. И запись, сделанная крупнее остальных: «Не называть себя людям с повесткой».

Последней я добавила дату.

День первый. Осталось двадцать дней.

Я посмотрела на список. Он был жалким, неполным и совсем не похожим на план спасения.

Но утром у меня не было даже его.

Внизу скрипнула входная дверь чайной лавки. Мы оба замерли, прислушиваясь. Послышался голос госпожи Астер, раздражённый и спокойный одновременно:

— Мы закрыты. И если вы из канцелярии, приходите утром с письменным распоряжением.

Мужчина ответил слишком тихо, чтобы разобрать слова. Затем зазвенели монеты. Дверь закрылась.

Ренар медленно отдёрнул руку от ставни.

— Они нашли нас? — прошептала я.

— Не знаю. Но теперь у нас есть ещё одна причина не ждать до утра.

Он подошёл к столу и указал на номер в каталоге.

— Четырнадцать через семь. Это может быть не номер коробки. В старой системе архива дробью обозначали том и лист.

— Значит, том четырнадцать, лист седьмой?

— Возможно.

Я оглянулась на тёмное окно. За ним по мокрой улице проходил фонарщик, методично зажигая огни. Мне подумалось, что где-то в огромном архиве Лиора стоит том, который я, возможно, держала в руках семь лет назад. И где-то между его страницами лежит ответ, за который у меня теперь хотят отнять последние двадцать дней.

— Тогда нам придётся вернуться туда, — сказала я.

Ренар не спорил. И это испугало меня сильнее, чем если бы он снова попытался запретить.

Глава 4. Комната без хозяйки

Когда человек исчезает, его вещи ещё некоторое время ведут себя так, будто ничего не случилось.

Я выяснила это на второе утро после собственной смерти.

До рассвета мы с Ренаром почти не спали. Госпожа Астер отдала нам комнату над чайной лавкой, принесла два одеяла и велела не стучать каблуками: половицы здесь были старше любого из нас и имели право на покой. Ренар устроился на узком диванчике у двери, хотя я предложила поделить кровать пополам и не создавать из обычного сна нравственное испытание.

— Я не сплю в присутствии незнакомых людей, — ответил он.

— А я, по вашим словам, совсем не незнакомая.

Он погасил свечу.

Мне хотелось продолжить спор, но глаза закрылись раньше, чем я придумала достойную реплику. Проснулась я от собственного имени.

Кто-то произнёс его во сне. Голос был мужским, негромким и таким знакомым, что я потянулась к нему, ещё не понимая, где нахожусь.

Когда открыла глаза, рядом никого не было. За окном светало. На столе лежал лист с моими записями: четыре условия оспаривания, имя Орта, Николас Астер, загадочное «14/7». Вчера вечером мне казалось, что этот список — начало спасения. Утром он напоминал перечень вещей, которые мы не успеем сделать.

Внизу стукнула дверь. Потом прозвучал голос госпожи Астер:

— Если не принесли свежую сдобу, то мне неинтересно, что думает городская канцелярия.

Я села, прислушиваясь. Ответа не последовало. Дверь закрылась. Хозяйка выругалась так изобретательно, что я невольно улыбнулась.

В комнату вошёл Ренар с чашкой чая.

— На улице спокойно, — сообщил он. — Пока.

— После этого слова вы когда-нибудь говорите что-нибудь обнадёживающее?

— Чай горячий.

Он поставил чашку на стол.

Я посмотрела на его руки. Вчера в подземном ходе они дрожали после заклинания. Теперь он двигался уверенно, но при повороте головы поморщился, словно шею сводило судорогой.

— Вы хоть немного спали?

— Достаточно.

— Значит, нет.

Ренар никак не отреагировал. Я тоже не стала развивать тему. У нас имелись более срочные разногласия.

— Мне нужно домой, — сказала я.

— Нет.

— Какая неожиданность.

Он сел напротив.

— Вчера исполнители искали вас в моём доме. Вы назвали адрес при регистрации. Вашу квартиру проверят в первую очередь.

— Мне нужны инструменты. Без них я не прочитаю отпечатки в каталоге Николаса.

— Найдём другие.

— У вас есть тонкий пергамент для переводных оттисков, костяная гладилка с неповреждённым ребром и лампа с регулируемой заслонкой? И, главное, вы умеете ими пользоваться?

— Я могу достать всё необходимое.

— Когда? Через три дня? Через неделю? У нас осталось двадцать полных дней, а комиссию возглавляет человек, которого вы сами не хотите видеть.

Ренар повернул чашку за ручку. Он делал это каждый раз, когда не собирался соглашаться, но ещё подбирал причину.

— Вы пойдёте туда и обнаружите надзор у двери, — сказал он.

— Тогда вернусь.

— А если обнаружите их уже внутри?

— Не стану входить.

— Вы слишком уверены в собственной осторожности.

— А вы слишком уверены, что мою жизнь удобнее прожить за меня.

Мы посмотрели друг на друга. Внизу зазвенели чашки: госпожа Астер явно решила не вмешиваться. И оттого её присутствие ощущалось ещё отчётливее.

Наконец Ренар поднялся.

— Пойдём вместе. Сначала осмотрим улицу. Никакого геройства и никаких споров на пороге.

— А если я скажу «нет»?

— Тогда вы пойдёте одна, — ответил он. — И это будет глупее.

Такое признание моего права ошибаться оказалось неожиданно приятным.

* * *

Мы вышли через заднюю дверь чайной лавки, миновали двор с мокрыми бочками и оказались в переулке между конюшней и часовым магазином. Лиор только просыпался. Окна ещё были тёмными, на мостовой скрипела телега с молочными бидонами, а у водостока двое мальчишек спорили о цене найденной медной пуговицы.

Они смотрели на меня без всякого удивления.

Сначала я обрадовалась. Потом вспомнила объяснение Ренара: чужие люди могут меня видеть, разговаривать со мной и даже запоминать на некоторое время. Исчезало не тело, а то, что связывало его с именем и прежней жизнью.

— Если я скажу тем мальчишкам, как меня зовут, они забудут? — спросила я.

— Возможно, позже. Не стоит проверять это на детях.

— Вы всегда читаете нравоучения таким голосом, будто оглашаете приговор?

— Только по утрам.

Мы свернули к Южной улице.

Чем ближе подходили к моему дому, тем медленнее я шла. Вчера здесь всё ещё было моим: скрипучая лестница, запах нагретого металла из часовой лавки, маленькое окно над крыльцом. Я боялась увидеть другое место. Или — что было хуже — то же самое место, которое почему-то уже не имело ко мне отношения.

У дома стояла стремянка. Часовщик Редли снимал вывеску с кронштейна, чтобы протереть позолоченные стрелки.

Я знала его четыре года. Знала, что он ненавидит летнюю жару, каждую субботу играет в кости и прячет лучшие пирожные от своей жены в коробке с запасными пружинами. Однажды он выручил меня, когда я потеряла ключ: снял дверной замок и поставил новый, не взяв ни монеты.

— Доброе утро, господин Редли, — сказала я.

Он посмотрел вниз.

— Доброе, барышня. Осторожнее: пыль летит.

— Как ваши часы с кукушкой?

— А вы откуда про них знаете?

Я остановилась.

Вопрос был задан без подозрения. Просто незнакомка вдруг упомянула часы, которые он три месяца безуспешно пытался починить.

— Я живу наверху, — ответила я.

Редли поставил тряпку на ступеньку.

— Наверху квартира закрыта.

— Со вчерашнего дня?

— С тех пор как её освобождали, наверное. Хозяин я, в конце концов, должен знать.

— А договор аренды?

— Пустой. Видел уже. У меня такое впервые. Пойду сегодня в управление, пусть объяснят, что за безобразие.

Ренар стоял за моей спиной, не вмешиваясь. Я видела в отражении витрины, как он внимательно следит за углом улицы.

— А вещи? — спросила я. — В квартире ведь остались вещи.

— Остались. Мебель, книги, всякое добро. Вчера вечером приходили из учётной службы, интересовались. Сказали, пока ничего не трогать: требуется опись бесхозного имущества.

Он говорил об этом почти с удовольствием человека, у которого наконец появилась тема для жалобы чиновникам.

— Приходили вечером?

— Двое. С печатью. Я им сказал, что без письменного предписания чужую мебель не отдам. Если чего и не люблю, так это когда бумажки считают хозяевами людей.

Мне захотелось его обнять.

— Можно подняться? Мне нужно кое-что забрать.

Редли осмотрел меня внимательнее.