Читать книгу Друг детства (Елена Евгеньевна Яблонская) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Друг детства
Друг детства
Оценить:

3

Полная версия:

Друг детства

Увы, вижу, что о болонке, именем которой я назвала эту главу, мне не удалось рассказать почти ничего. Могу лишь добавить, что ещё в детстве я понимала, что Дэзик, в общем-то, ни в чём не виноват и вызывает у всех – и у взрослых, и у детей – непреодолимое отвращение не столько из-за подслеповатых затёкших глаз, старости и плешивости, сколько из-за личности хозяина, Воробейчика. Можно было бы не останавливаться на этом малозначительном эпизоде из моего детства, но противненький Дэзька был типичной моськой и как бы предварял собой появление другой, уже нашей, то есть маминой моськи – Пифиньки.

Пифинька

В то лето, когда я перешла в пятый класс, мы познакомились на Желтышёвке с Ритой. Кажется, так её звали: Рита, Маргарита, отчества не помню. А Желтышёвкой назывался пляж под Приморским парком, куда мы с матерью, высидев с раннего утра под деревьями на использовавшихся в качестве подстилки пикейных одеялах, спускались часа в два, перед обедом. Только совсем недавно я прочитала в какой-то из книжек о «старой Ялте» за авторством моей одноклассницы Ларисы Лысовой, что до революции этим небольшим участком тогда вполне дикой земли владел некто Желтышёв.

До отказа набитый отдыхающими, гомонящий пляж раздражал. Противно пахло подкисшими на солнце арбузными корками (меня тоже пичкали арбузом и прочими фруктами – до сих пор некоторые фрукты есть не могу!), осы вились над камнями в бело-коричневых подтёках мороженого, а из-под мелкой гальки и песка то и дело выворачивались закопанные огрызки яблок… Зато вечерами пляж был совсем другим, сравнительно чистым, почти пустым – выкупаться после работы приходили только ялтинцы, а до мяса обгоревшие курортники в это время, по-видимому, забывались болезненным послеобеденным сном с тем, чтобы, когда стемнеет, вылезти на набережную продолжать свою хлопотливую, безумную, для нас очень смешную курортную жизнь.

По вечерам я с удовольствием, сидя на лежаке, смотрела то в книгу на коленях, то на начинающий лиловеть горизонт, на шёлковую, муаровую гладко-розовую воду, на дымки теплоходов в порту, на освещённую последними жёлтыми лучами часовню на Поликуровском холме… всё дышало покоем. И пичкали меня уже не ненавистными, истекающими липким соком перезрелыми фруктами, а крутыми яйцами, помидорами и бутербродами с сыром и колбасой – к ним я относилась гораздо лучше.

Рита, симпатичная, невысокая, округлая дамочка лет тридцати пяти, в ржаво-медных завитках «химии», приходила на пляж с двумя пёсиками породы тибетский терьер. Как и моя мать, она была учительницей, только не биологии, а музыки, и потому каждое лето пребывала в двухмесячном отпуске, казавшемся мне, как и мои каникулы, бесконечным. Я любила школу, а сидения в парке и купания под присмотром матери терпеть не могла. Была у Риты старенькая, больная, не выходившая из дому мама, а не так давно был и муж, с которым пришлось развестись. Если верить Рите, муж ревновал её к маме, к преподавательской работе и высшему образованию (сам, кажется, работал водителем), к приходившим на дом ученикам, к музыке, к роялю и даже к пёсикам: «Стоит мне выйти из комнаты, берёт их к себе на диван, гладит, а зайду – сразу гонит их, говорит, что противные, жалуется, будто они сами к нему лезут…»

В сентябре произошло то, что я, никогда не претендовавшая на лавры пророчицы, давно смутно предчувствовала: Рита подарила нам щеночка от своей парочки «тибетцев» – пушистого, бежево-кремового, очаровательного. Чёрная пуговка носа, пара весёлых коричневых пуговок-глаз под мохнатой чёлкой и хвостик колечком. Разумеется, считалось, что это «для Леночки», хотя все понимали, что Леночка тут ни при чём. Тем не менее я отнеслась к щеночку с большой симпатией и в школе говорила, что подарили мне, «моя собака». Правдоподобная иллюзия поначалу поддерживалась тем, что назвали пёсика по моему предложению – Пиф. Это было прозвище моего одноклассника Игоря Капитонова – соломенные волосы, эмалево-голубые глаза, нос картошкой или той же пуговкой, что у щенка. В классе четвёртом Игорь вдруг стал Ломакиным, видимо, его мама вторично вышла замуж. «Я назвала в честь тебя мою собаку», – любезно сообщаю Ломакину (а может, он в то время был ещё Капитоновым?). Капитонов со сдержанным удивлением поднимает пшеничные брови: «Как? Собака – Игорь?» Я смеюсь: «Не Игорь, а Пиф!», а Ломакин (или Капитонов) с деланым равнодушием, с достоинством пожимает плечами.

Чистопородный тибетский терьер Пифинька (так его сразу стала называть мама, а вслед за ней и мы с папой) был, несомненно, очень умной собачкой. Рита говорила, что дедушка Пифиньки служил в цирке. Наверное, его следовало как-то правильно воспитывать, дрессировать, но у нас из него только и могла вырасти моська типа Дэзика. Пифинька оказался сладкоежкой и вообще страшным обжорой, и мать не жалела для него конфет, печенья и прочей гадости. Правда, жирным и одышливым Пифинька не стал, потому что мама, на его счастье, очень любила ходить пешком и во все времена года, кроме лета, когда нельзя было сидеть в Приморском парке и на пляже, таскала нас с Пифинькой то на Ай-Петри, то в дальний Массандровский парк, то на кладбище к дедушке и бабушке. Как раз на кладбище-то и выяснилось, что Пифинька за конфетку готов продать с потрохами любимую хозяйку. Мы пошли с банками на речку за водой для цветов, поручив уже взрослому, двухлетнему Пифиньке стеречь вещи. Вернувшись, не нашли ни Пифиньки, ни вещей. Впрочем, Пифинька быстро отыскался в кустах под лавкой у соседнего захоронения, а к нам подошёл симпатичный дядька со всем остальным нашим имуществом: оказалось, что, получив жалкую ириску, Пифинька тут же бросился в кусты пожирать её, оставив доверенные ему ценности, включая собственный поводок, на милость потенциального грабителя.

Однако я забегаю вперёд. Но стоит уж, кстати, сказать, что примерно тогда же, когда Пифиньке исполнилось два года, Рита с собачками навсегда уехала из Ялты. Мама её умерла, и она решила вернуться на родину, в город Днепропетровск. Через полгода пришло письмо. «Ольга Михайловна, – писала Рита, – надеюсь, что Вы меня поймёте и не осудите. Я осталась совсем одна и решилась на усыновление. Теперь, когда возвращаюсь с работы, за мной ходят две собаки и Надежда». Далее Рита писала, что её Наденька – типичный продукт детдомовского воспитания, почти не говорит, хотя ей уже четыре с половиной года, но она уверена, что всё будет хорошо. Я тоже была в этом уверена и радовалась за Риту, но мать была прямо противоположного мнения: «Вот дура Ритка! И как только додумалась?! Брать чужого ребёнка…» После чего следовала длинная тирада о том, что замужество, семья и дети – страшное зло, а единственный настоящий друг, единственный, «кто меня любит и кого люблю я», – обожаемый Пифинька!

Конечно, всё это отвращало меня от симпатичного пёсика. Тем более он и вёл себя как типичная избалованная моська. Например, возвращаюсь из школы и вижу через стеклянную дверь, что Пифинька сидит посреди комнаты на большом обеденном столе. Глазам своим не верю! Открываю дверь, захожу. Действительно, кудлатый, блохастый, грязнущий – разлёгся на полированной поверхности. Сентябрьский день выдался жарким. И не собирается слезать!

Постепенно я перестала обращать на Пифиньку внимание. Казалось, оно ему и не нужно. Он ведь постоянно играет с кошкой Мурочкой, а когда её не стало, появился кот Шустрик… Правда, папа, заметив моё не слишком доброжелательное отношение, как-то сказал, как бы между прочим: «Напрасно! Он хороший пёс! Ну и что, что моська? Зато добродушный, не то что злющая Мушка…» О Мушке я была наслышана. Чёрный шпиц, едва не оставивший меня без глаза! Под бровью навсегда остался шрам. В год от роду я полезла к Мушке под кровать, она меня и цапнула. Я спросила, зачем завели такую злобную собачонку. Папа пожал плечами: «Ну как же! Твои дедушка и бабушка купили моську для Лялечки…»

Не обращала я внимания на Пифиньку и позже, когда стала студенткой и приезжала в Ялту сначала два раза в год, на зимние и летние каникулы, а потом и вовсе – только летом. Да и он, вежливо вильнув при первой встрече своим пушистым колечком, больше на меня не реагировал. Кота Шустрика уже не было в живых, да Пифинька уже, кажется, и не нуждался в играх, лежал себе и лежал на диване или под столом… И вот как-то в один из дождливых августовских дней (что случались очень редко, но становились для меня настоящей трагедией, потому что нельзя было бежать на пляж, уже не на Желтышёвку, а на ещё более дальний, называемый почему-то «батареей») я от нечего делать, от скуки, от моросящей дождливой тоски вздумала погладить валяющегося тут же на диване Пифиньку. Он сначала смотрел сурово, непонимающе. Я продолжала гладить и, кажется, пробормотала что-то ласковое: «Пифинька, старичок…» Псу было уже около десяти лет. И тут он наконец понял. С псом сделалась истерика. Как он прыгал, как визжал, как лизал мне руки! Каким сумасшедшим счастьем светились его карие глаза! И как невыносимо стыдно было мне. Стало очевидно, что все эти годы он любил меня, наверное, гораздо сильнее, чем баловавшую его хозяйку, ведь я была «ребёнком»! Моська Пифинька с радостью был готов отдать за меня жизнь, а я… Наверное, ему было бы легче, если бы я его наказывала, обижала, даже била, но я не замечала его, обращалась как с тряпкой, половичком… Как же мне было стыдно! Никогда я не испытывала такого жгучего стыда ни перед кем из людей. Вот разве только ещё один раз, и не перед человеком, а тоже перед собакой, псом по имени Чарли. Но о Чарли речь впереди.

Пифинька прожил долгую жизнь. Семнадцать лет. Говорят, хороший возраст для маленькой собачки. Судьба подарила ему ещё один звёздный час. Когда Пифиньке было около тринадцати лет, родился мой сын. Старый, давно ко всему равнодушный пёс очень долго, месяца три, не понимал, что за свёрток каждый день носят мимо него на улицу и обратно, для кого на крыльце поставлен новый предмет – коляска. И вдруг в какой-то момент сообразил: этот свёрток – живое! Это человек, ребёнок! Пифинька прыгал, визжал и радовался, как щенок. А через три с половиной года не кто иной, как мой сын, проводил престарелого пса в последний путь. Я приехала в Ялту, как всегда, летом, в отпуск. Сын отвёл меня в сторону и значительно, трагическим шёпотом, как бы по секрету, проинформировал: «Пифинька заболел, его отвезли в больницу, сделали ему в попу укол, и он умер».

Джипси

Предчувствия, что оставшуюся жизнь мне предстоит коротать не с собаками, а с кошками, оправдались. Да и мои скромные возможности, не позволявшие завести собаку, совпали с желанием, вернее, нежеланием брать на себя обузу. Ведь с собакой надо гулять, как минимум два, а то и три раза в день. Жизнь в подмосковном академгородке Курослеповка (зашифрую её так), куда меня распределили после московского химического вуза, оказалась такой сумасшедшей, что было не до выгуливания собак. Конечно, в этом была виновата я сама – слишком серьезно относилась к обязанностям сначала аспирантки, а потом «мэнээса», младшего научного сотрудника, чрезвычайно боялась шефа, а тот, как и все на свете шефья, почувствовав трепетное к себе отношение, и рад стараться, гонял меня как сидорову козу. Да и квартиру мы с мужем получили, только когда мне стукнул тридцать один год. До того жили в общежитии. Правда, собаками я никогда не переставала интересоваться. Вот идём как-то втроём с работы – шеф, мой друг, как и я, «мэнээс» Эдька Байер, и я плетусь. Час самый «собачий», около девяти вечера, тёплые июньские сумерки. Нам то и дело попадаются независимо гуляющие псы, и где-то далеко, почти неразличимо маячат на горизонте их хозяева с поводками в руках. «Лена, а это что за порода?» – Эдька прерывает нескончаемую беседу с шефом о науке вообще и о завтрашнем синтезе в частности. «Ризеншнауцер». – «Ага», – отзывается Эдька, провожая рассеянным взглядом чёрное мохнатое существо, и снова обращается к шефу: «А что если нам завтра, прежде чем поставить перегонку…»

Шеф возбуждённо толкует о перегонке и о том, что за ней последует… «Лена, а это какая собака?» – снова отвлекается Эдька. «Спаниель», – я тихо радуюсь, что меня не грузят проблемами завтрашнего дня. «А это?» – «А это просто пудель!» – «Ишь ты ка-акой! А я думал, болонка… а что если нам завтра…» Постояв на обочине с поднятой лапой, «просто пудель» исчезает в кустах чубушника. «Чарли! Чарли! Где ты?!» – доносится из сумерек обеспокоенный хозяйский клик и проносится тёмная фигура в белой кепочке, светлой ветровке и с длинным, как вожжи, поводком на плече… И вот уж на нас надвигается корабельной громадой десятиэтажный прямоугольник родного общежития, вон там, на седьмом, уютно светит жёлтым и моё окно. Соседки, Лера и Наташа, давно дома, счастливицы, пьют чай, болтают… Скорей, скорей домой!..

Квартиру мы с мужем получили в самом конце восемьдесят девятого года. Теперь-то, казалось, не до собак, выкормить бы ребёнка и выжить самим. Нет, неправда, не совсем так это было. Страхов много пережили, а вот реального голода, на наше счастье, так и не случилось. По крайней мере, у нас, в благословенной Курослеповке. В Москве-то, говорят, когда позакрывались заводы и отраслевые НИИ, все инженеры и «мэнээсы» подались в «челноки» и торговлю на «Черкизоне», а наши академические институты как работали, так и работают до сих пор. Нам даже зарплату ни разу не задержали! И хотя была она чисто символической, мы выжили, чего уж пенять… До последнего советского, уж не помню какого, года каждую неделю получали привозимые из Москвы продуктовые заказы. Там и мёрзлая курица в качестве главного приза, и банка тушёнки, и шпроты, и кило гречки, и кус «Голландского» или «Российского» сыра, и круг полукопчёной «Краковской» колбасы, а иногда даже палка сервелата или салями. Не говоря уж о том, что ни на миг не закрывалась институтская столовая, но я, обзаведясь семьёй, считала невозможным, неприличным посылать мужа и ребёнка в общепит.

Так и вижу своего шефа при получении заказов! Субботний вечер. Асфальтовый пятачок прямо под окнами общежития. Институтский автобус с продуктами ещё не подъехал, хотя понятия «пробка» в те годы на подмосковных дорогах не существовало. На пятачке клубится народ с пустыми пока авоськами и болоньевыми мешками. Моего шефа с томно полузакрытыми глазами и отсутствующим выражением лица (наверняка мечтает о понедельничном синтезе!) носит мятущейся толпой, как по волнам, из стороны в сторону… «По волнам моей памяти, исчезая в этих волнах…» – как звучала в московском общежитии на десятилетие раньше пластинка с композитором Давидом Тухмановым… Удивительно цельной личностью был мой шеф, единственный из знакомых не имевший хобби! Правда, перестроечные журналы и его ненадолго сбили с панталыку, стал наш шеф почитывать «Новые миры», «Наши современники», всякие там «Октябри». Я даже как-то ненадолго заслужила его благосклонность, принеся в лабораторию стопку журналов «Юность» с аксёновским «Островом Крымом». Ратовал шеф, как и все мы, наивные идиоты, за капитализм, за конкуренцию, при этом обзывая меня советской бездельницей, совершенно непригодной к работе в новых условиях, разумеется, совершенно замечательных, прогрессивных, единственно возможных…

С кончиной советской власти заказы прекратились, но пооткрывались частные магазинчики в подвалах жилых многоэтажек, и я на всю жизнь запомнила, как регулярно отоваривалась в одном из них полуобглоданными костями с комками желтоватого жира и спутанными прядями сухожилий по цене 117 рублей за килограмм. Жир и сухожилия перекручивала на фарш для котлет, из костей варила бульоны для супов и борщей, в общем, считаю, что питались мы с мужем, ребёнком и котом Тихоном вполне прилично. Приехавшая из Воронежа свекровь как-то отстояла очередь и с выражением вдохновенного счастья на враз помолодевшем лице принесла огромную связку макарон, размерами и цветом напоминавших поленья. Мы сразу запихали их на антресоли и больше не притрагивались. В общем, материальная база позволяла завести собаку, но никому из нас это не приходило в голову, тем более что регулярно наезжавшие к нам свекровь и моя матушка даже Тихона не одобряли. Свекровь раздражённо спросила: «Зачем он вам нужен?» и немедленно получила исчерпывающий ответ внука: «Без кота не живу». Вторая же бабушка о нашем пристрастии к котам знала не понаслышке, против Тихона в принципе ничего не имела, но сильно раздражалась его многоречивостью: «Чего он всё время орёт?» Действительно, Тихон непрерывно очень громко и басовито с нами общался: «Мур-м-м! Мя-яу! Мур-м-м! Мя-я-ау!» Мы хором объяснили, что Тишенька так разговаривает, и ему, конечно, есть что рассказать при его необыкновенном уме. Бабушка ничего не ответила, но, понаблюдав за Тихонычем в течение дня, сделала вывод: «Котик, конечно, того… Но вы его ещё и плохо кормите!» Я оскорбилась до глубины души, а бабушка стала кидать Тихону сырое мясо, не без труда мной добытое и предназначавшееся, естественно, для людей. Тихон, давясь, жрал очень долго. Потом против обыкновения не стал умываться, а молча, с трудом взобрался на стул и проспал целые сутки. «Как крепко спит животное! – с удовлетворением заметила бабушка. – Вот как надо кормить кота, чтобы не орал!» Стоит ли говорить, что Тихон покушал подобным образом первый и последний раз в своей жизни, а мы укрепились во мнении, что кота нам более чем достаточно, собака же совершенно ни к чему.

А вот мужнин приятель Терновский, несмотря на наличие двух детей-младенцев и обоснованные протесты квартировладелицы-тёщи, купил-таки щеночка овчарки на Птичьем рынке. Симпатичную восточноевропейскую псину назвали Радой. Надо сказать, что в те баснословные позднесоветские времена, когда первые компьютеры стояли только на работе, даже мы, молодые учёные, работали строго пять дней в неделю. Правда, мой шеф заикнулся было, что по субботам следует ходить в библиотеку, но уж дудки! Все выходные и праздники мы предавались многочисленным «хобби». Вот и Анька Терновская опять-таки, невзирая на мамины протесты, в один прекрасный день купила по объявлению рояль. Предполагалось устраивать домашние концерты: Анька будет играть на рояле, мой муж – на скрипке, прочим, в том числе не перестающей саркастически улыбаться Анькиной маме, отводилась роль музыкальных критиков и благодарных слушателей. Первый же концерт сорвала Рада – принялась страшно выть! Честно говоря, её можно было понять: музыка, производимая дуэтом, походила на скрежет железа по стеклу! «Что такое? Как это?! Не может быть!» – изумлялся мой муж, окончивший музыкальное училище. Играет он один свою скрипичную партию – замечательно! Анька, учившаяся некоторое время в музыкальной школе, исполняет свою – тоже весьма достойно. Заводят вместе – хоть из дома беги! И Рада, мирно дремавшая под отдельно взятые скрипку и пианино, при первых же «железо-стеклянных» звуках завывает, как бешеная волчица… Долго разбирались, пока не выяснили, что ноты для фортепиано и скрипки, добытые Анькой в её «музыкалке», написаны в разной тональности. На том, кажется, концертная деятельность и закончилась. А Рада выросла в добродушную собачерию, хотя Терновский, кажется, втайне надеялся, что она будет свирепым волкодавом.

В один из мирных сентябрьских дней середины девяностых я обнаружила под дверью лохматого чёрного щеночка. Очевидно, подбросили. Попытки пристроить его к знакомым не увенчались успехом, почти все имели малолетних детей и продолжали терзаться уже ставшими привычными страхами в ожидании голода. Мои домашние на щенка согласились, но без восторга. Сын заявил, что согласен на собаку, если только она не будет ущемлять интересов Тихона, муж тоже не возражал, но категорически отказался с собакой гулять. Ни сейчас, ни в будущем. На домашний совет призвали опытного собаковладельца Терновского. Он авторитетно заявил, что собачка породистая, колли, и она – девочка. Против этой породы мы ничего не имели, вспомнили только, что чёрные колли относительно редки, рыжие встречаются чаще, а вот в связи с полом щеночка муж и сын разом вскричали: «Как “девочка”?! А это что?», на что Терновский так же непререкаемо и небрежно бросил: «Ну, это у него… то есть у неё… такой пупочек…» – «Странно, – задумчиво проронил муж, – ведь и у меня почти такой же… хм… пупочек…» Я убежала в кухню и продолжения разговора не слышала. Впрочем, пол щенка особого значения не имел, потому что собачку по моему предложению назвали Джипси, что в переводе с английского значит «цыган» или «цыганка», без различия пола.

Оказалось, что с собакой жить крайне тяжело. Всю ночь щеночек скулил и просился в кровать, и мы брали Джипси к себе, и всю ночь не могли уснуть, опасаясь (не без оснований!), что она напрудит в постель. С появлением нового члена семьи кот Тихон стал уходить гулять на всю ночь, но каждое утро непременно являлся к завтраку. Джипси встречала Тихона очень радостно: мчалась за мной в коридор и, пританцовывая вокруг входящего кота, виляла крошечным хвостиком. Тихон взирал на собачку с брезгливым недоумением. Недоумение сменялось возмущением, когда я накладывала в кошачью миску еды, а Джипси с энтузиазмом бросалась пожирать предназначенный для Тихона корм, не обращая внимания на свою, точно такую же полную миску, и, отталкивая кота, вылизывала тихонскую миску до блеска. Железная миска при этом начинала подпрыгивать, греметь и уползать из-под Джипсиной морды, а Тихон с ужасом смотрел на неё, время от времени переводя на меня исполненный горестного вопрошания и упрёка взор.

Ещё хуже обстояло дело с гигиеной. Несколько раз на дню я выходила с Джипси во двор, но, несмотря на прогулки, собачка постоянно оправлялась в квартире. После возвращения из Москвы, а я два раза в неделю ездила на работу в редакцию, меня ожидала ужасающая картина: весь пол в комнате устилали в почти правильном шахматном порядке кусочки газеты, которыми, в свою очередь, были накрыты многочисленные кучки и лужицы. Муж и сын категорически заявили, что лоскутки газет – это всё, что они могут сделать для меня и Джипси. Надо было что-то предпринимать! «Может, подарить её дяде Вите?» – предложил сын. Ну, конечно! Дяде Вите только Джипси не хватало! Наш друг женился на студентке-москвичке, у них родился сын, мама Вити приехала из Казахстана помочь молодой семье… Все обитали в однокомнатной курослеповской квартирке и, понятно, были крайне недовольны друг другом.

Всё-таки Джипси родилась под счастливой звездой. В первый же мой выход в субботу на курослеповский рынок с Джипси в обувной коробке и надписью на картонке (вырезанной из крышки той же коробки): «ОТДАМ В ХОРОШИЕ РУКИ» к нам подошёл мальчик лет тринадцати, выразил желание купить щеночка и тут же вытащил из кармана не помню уж какую, но не слишком малую по тем нищенским временам сумму. Я умилилась, деньги принять категорически отказалась (мальчик сказал, что деньги ему выделили родители специально для покупки щенка), сообщила, что щеночка зовут Джипси, что значит «цыганка», потом вспомнила, что, когда отдают котёнка, с будущих владельцев берут символический рубль, чтобы кот прижился (может ведь и убежать, если что не по нему). Правда, мне пришлось взять не рубль, а минимальный эквивалент такового. В начале девяностых мы, кажется, расплачивались миллионами. И крикнула уже вслед мальчику, уходящему с Джипси на руках: «А вы сами откуда?» Оказалось, из Дядькино, деревни, что в пятнадцати километрах от Курослеповки.

Вопреки ожиданиям семья встретила меня без ликования. Судя по всему, они надеялись, что Джипси вернётся – никому же не придёт в голову в голодные времена брать щенка! – да и просто было совестно, что отказались, но свалить вину по привычке решили на меня. Муж, хмурясь, выслушал мой восторженный рассказ о милом мальчике из Дядькино и вдруг разразился попрёками: а если мальчик приобрёл Джипси для мучительства, для живодёрства?! Мне такое в голову не могло прийти, а мужу пришло по понятной причине. Он, в отличие от меня, непрерывно смотрел телевизор, изобиловавший в режиме нон-стоп невероятной чернухой. После скандальной разборки (тоже в духе телевизионных передач типа небезызвестного Андрея Малахова, тогда только становившегося на крыло) было решено завтра же втроём ехать в Дядькино на поиски Джипси.

Стоял чудный тёплый золотистый октябрь. До Дядькино доехали за десять минут. Деревня оказалась маленькой. Я вознамерилась у каждого дома спрашивать, где живёт мальчик, вчера купивший в Курослеповке щенка, но не пришлось. Он сам меня окликнул: «Тётя, здравствуйте! Вы Джипси проведать приехали?» – «Да, где она?!» – возопила я истерическим голосом. «А вот… только он мальчик!» Из будки выкатилась Джипси. Она выглядела абсолютно счастливой, даже, кажется, успела поправиться за одни сутки. Обрадовавшись, я по инерции возразила: «Нет, девочка…» – «Тётя, вы что?!» – мальчик, смеясь, указал на пресловутый «пупочек». Муж смутился, но сделал вид, что он тут совершенно ни при чём. Из дома вышли родители мальчика. Муж, нервно поправляя очки, принялся оправдываться: вот, решили прогуляться, всё равно воскресенье, погода хорошая, но, кроме того, хотели узнать (тут он непроизвольно повысил задрожавший голос), какие у вас условия для содержания щеночка, он ведь породистый, колли, как нам объяснили специалисты… «Какая там колли! – добродушно засмеялся отец мальчика. – Чистопородный дворянин!» Муж снова сделал вид, что он тут ни при чём, но про себя, судя по всему, помянул недобрым словом шутника Терновского. Хозяйка, смеясь глазами, стала рассказывать, что в Дядькино Джипси будет гораздо лучше, чем «у вас в Курослеповке»: вот и будку для него новую построили, и двор, сами видите, большой, и корова своя, и козы, молоко каждый день, и мясо всегда будет, куры у нас, утки, гуси, кабанчика держим, не волнуйтесь, прокормим вашего Джипси!.. Мы удалились успокоенные. Автобуса решили не ждать, шли пешком по обочине шоссе, осыпаемые летучей золотой листвой…

bannerbanner