Читать книгу Друг детства (Елена Евгеньевна Яблонская) онлайн бесплатно на Bookz
Друг детства
Друг детства
Оценить:

3

Полная версия:

Друг детства

Елена Яблонская

Друг детства

Моим внукам Алисе и Ярославу

Повести, рассказы


В оформлении обложки использована репродукция картины Чарльза Барбера «Учим уроки»



© Яблонская Е.Е., 2020

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2020

Третий ёж

1

Ежи не были редкостью в южном городе, где мне посчастливилось родиться. И до сих пор в покрытых сосновыми лесами обступивших город горах, в многочисленных скверах и санаторных парках ёжикам есть где разгуляться. Однако первого своего ежа я обрела не в лесу и не в парке, а на самой что ни на есть «городской» улице. Ныне она зовётся, как и до революции, Екатерининской, а тогда была улицей Литкенса. Кто такой Литкенс – не знаю до сих пор, наверное, какой-нибудь революционер. Екатерининская-Литкенса славится невероятным количеством канализационных люков. Буквально на каждом шагу, через метр-полтора натыкаешься на старинную прямоугольную решётку или чугунный кругляш с выпукло отчеканенными надписями. Если приглядеться, можно прочитать, что данное металлическое изделие произведено таким-то товариществом в 1907 или в 1896 году. А мне даже приглядываться и наклоняться не требовалось, потому что было мне пять лет от роду, и читала я всё, что попадалось на глаза.

Ёж деловито семенил от одного люка к другому и весь, до последней иголочки, графически чётко выделялся на ярко-белом пятне асфальте в пересекающихся лучах фонаря и луны. При моём приближении ёж, как ему и положено, свернулся, но то ли сам не счёл нужным меня колоть, то ли был так молод, что его колючки ещё не приобрели необходимой жёсткости. Во всяком случае, я голыми руками несла серый шар с любопытно высовывающимся чёрным носиком и такими же бусинками глаз. Благо дом совсем рядом.

Ёжика поселили на деревянной, обвитой глицинией веранде. Вернее, он сам там поселился, потому что мог беспрепятственно ходить по всей квартире и выходить при желании во двор. Ему у нас, несомненно, понравилось. Любимым блюдом ёжика была вермишель с творогом или просто с маслом. Вообще-то её готовили для меня, а я щедро делилась с ёжинькой. Мы так и звали его – Ёжинька. Обыкновенно Ёжинька лежал на спине у меня на коленях и прилежно разевал рот. Я отправляла туда вермишель ложку за ложкой, иногда если мама спохватывалась, то одну-другую ложку проглатывала сама. В отличие от меня, Ёжинька готов был поглощать вермишель бесконечно. Когда объём съеденного начинал превышать его небольшой желудок, заглотанная вермишель вываливалась на серый животик. Ёжинька, ловко изогнувшись, подбирал её язычком и снова жадно раскрывал рот. Трапезы обычно заканчивались угрозами в мой адрес: и сама не ем, и причиняю вред здоровью животного!

Хотя ёжика кормила я, больше всех он, кажется, любил папу. Долгими зимними вечерами папа с газетой, положив ногу на ногу, сиживал в кресле у журнального столика под торшером. Ёжинька забирался под брючину на папину ногу и, замерев, сидел так часами. Чтобы не беспокоить Ёжиньку, я подносила папе чай, книгу или свежую газету взамен прочитанной. Мы с папой как-то провели исследование: обмерили Ёжиньку с головы до ног и сравнили результаты с данными Брема. Оказалось, наш ёж полностью соответствует среднестатистическим параметрам – и длина его, и ширина, и окрас, а также длина лапок и крохотного хвоста полностью совпали с научными! Как я теперь понимаю, удивительным было совсем другое: ёж милостиво разрешил себя измерить. Но далеко не всем позволялось фамильярничать. Мама как-то вздумала, держа Ёжиньку на руках, почесать его под подбородком, это место отличалось особо мягкой светло-дымчатой шёрсткой. Наш милый Ёжинька цапнул её за палец! Зубки оказались очень острыми.

Ёжинька прожил у нас не менее двух лет. Помню, когда случилась трагедия, я уже ходила в школу. Соседи снизу иногда жаловались, что ёж мешает спать, по ночам топает по деревянному полу веранды. Но вот прошло несколько дней, Ёжинька не появлялся. «Сегодня топотал?» – с надеждой спрашивала я соседку. «Нет, больше не топочет», – расстроенно говорила тётя Вера. Недели через две, когда я рылась в стоявшем на веранде бабушкином сундуке и невзначай оторвала взгляд от какого-то платья с рюшами, то увидела тёмное пятно на буровато-серой тряпке, что висела на спинке кровати. Собственно, это была не одна кровать, а несколько разобранных – составленных в ряд железных спинок и панцирных сеток. Я десятки раз проходила мимо них в поисках Ёжиньки и ничего не замечала. Ёжинька, видимо, лазил по ним, зацепился колючками за тряпку, пытаясь высвободиться, просунул голову между прутьев и задохнулся. Я заорала. Прибежала мама и тоже заревела в голос. Пришёл папа – было воскресенье, – молча снял с кровати крохотное тельце, вместе с тряпкой завернул в газету и вынес на улицу, в мусорный бак. В тот день он не сказал нам ни единого слова, а мы с мамой прорыдали до позднего вечера.

2

Вторая история про ежа веселей, а я на десять лет старше. Десятый класс, середина мая. Нас, видимо, не слишком волнуют грядущие выпускные экзамены и поступление в вузы, потому что мы с одноклассниками постоянно находим время и поводы для разного рода безобразий. Вот и вчера Володька Граматунов пригласил всех к себе кататься на мопеде и ловить ежей. Он живёт на горе возле старинного замка, вокруг «графских развалин» и Володькиного дома – запущенный парк. На приглашение откликнулись только мы с Мишкой Пестеревым. Я – из любви к ежам, Мишка – из любви ко мне. Приходим. Володьки нет. «Катается», – говорит Володькина мама и смотрит с неодобрением. Мопед Володька собрал себе сам из запчастей, найденных в отцовском гараже. Автоделу он отдаёт неизмеримо больше времени и души, чем учёбе.

На другой день мы набрасываемся на Граматунова с упрёками. «А это кто такой?» – говорит он и вынимает из-за пазухи ежа. Как и Ёжинька моего детства, Володькин ёж и не думает колоться, поглядывает на столпившийся вокруг десятый «А» с нескрываемой симпатией. Кто-то помчался в буфет за молоком. Его нам выдавали бесплатно. Мишка, большой любитель молока, как-то на перемене выпивший на спор целое ведро, пошутил, что не обязан делиться.

Ёж охотно пил молоко, угощался булочками, иногда вырывался из двадцати восьми пар рук и бегал по партам. Учителя возмущались. Наша классная руководительница Лидия Васильевна отняла его и ходила с ежом на плече из класса в класс, с урока на урок. Четвёртые классы встречали их восторженным рёвом. Правда, после пятого урока она его нам вернула – не решилась явиться с ежом на педсовет. А шестым уроком у нас, как на грех, была физика.

Свирепый физик Борис Маркович потребовал: ежа немедленно удалить. Мы возражали. Тем временем ёж вырвался из Мишкиных рук и забрался под кафедру. В физическом кабинете для опытов предусмотрена раковина, под доски, скрывавшие водопроводные трубы, и забился наш ёжик, протиснулся в щель. Остаток урока прошёл в нервозной обстановке, а под конец Борис Маркич объявил, что если к понедельнику вверенный ему кабинет не будет освобождён от ежа, то он поставит Мишке в аттестат не пятёрку, а четвёрку! Это был запрещённый и довольно неубедительный приём: все понимали, что Борис Маркич поставит то, на что Мишка сдаст. А сдавать мы будем, к счастью, не одному Борис Маркичу, а комиссии, в составе которой непременно присутствует, как математик, и наша Лидия Васильевна. Но Пестерев всё равно испугался.

На другой день, в воскресенье, был мой день рождения. Утром, часов в десять, явился мрачный Пестерев – в одной руке гвоздичка, в другой топор, – сунул мне цветок и, махнув топором в сторону школы (я жила рядом), бросил: «Пошли!» Надо ли говорить, что никаких охранников тогда и в помине не было, ни школа, ни отдельные кабинеты не запирались! Мишка быстро отодрал несколько досок и вытащил на свет божий ежа, который, похоже, и рад был, да не знал, как выбраться. Потом Пестер прибил доски на прежнее место, а я, чтобы окончательно умилостивить Борис Маркича, помыла полы. Ежа, разумеется, потащили ко мне. На кухне предложили молока, он не отказался, да ещё по собственному почину поел чего-то из кошачье-собачьей миски. Терьер Пифинька и кот Шустрик обожали друг друга и кормились совместно. «Что там у вас? Ёжинька? – позвала мама из спальни. – Дайте мне его!» Я вручила ей ежа. Папа, читавший в постели газету, внимательно посмотрел и ничего не сказал. А Пифинька, валявшийся, как всегда, поверх одеяла в ногах родителей, очень обрадовался. Шустрик в это время пропадал где-то на улице. Так я и оставила их: папу с газетой, маму с «Новым миром», кудлатого Пифиньку у них в ногах и ежа, вальяжно разлёгшегося между мамой и папой в точно такой же позе, что и Пифинька, на спине, лапками вверх. А мы с Мишкой побежали на пляж.

Когда я вернулась, папа обедал на кухне, а мама с Пифинькой и «Новым миром» по-прежнему нежились в постели. Ежа не было. «Ушёл», – сказала мама. «А Шустрик его хоть видел?» – расстроилась я, заметив кота, вылизывавшегося на подоконнике. «Почём я знаю? – отмахнулась мама. – Не морочь мне голову!» – «Ну, а ты куда смотрел? – спросила я Пифиньку про себя. – Собака называется!» Тогда я ещё не разучилась разговаривать со зверями молча, телепатически. Пифинька виновато вильнул хвостом.

3

Третий ёж появился в моей жизни, когда я стала совсем взрослой – моему сыну было восемь лет. Сын учился во втором классе, а мы с мужем работали в институтах подмосковного академгородка Курослеповка. На территории моего института, построенного прямо в лесу и обнесённого бетонной стеной и колючей проволокой, жили две косули, целая стая уток, лебедь и какие-то тетёрки в вольерах. Всю эту живность поставлял нам соседний Институт экологии и эволюции животных. Лебедь нередко подходил к проходной, и вооружённый охранник очень серьёзно говорил: «Пропуск!» Потоптавшись и издав несколько гортанных звуков, лебедь шёл восвояси к пруду, где плескались довольные жизнью, никуда не стремившиеся утки. Копытные не пытались выйти за проходную, но всё время рвались в лабораторный корпус, забегали даже на третий этаж. Уборщица вывешивала в вестибюле отчаянные объявления: «ЗАКРЫВАЙТЕ ДВЕРЬ! ВХОДИТ ОЛЕНЬ И ГАДИТ!»

Как-то по дороге с работы мы с коллегой встретили ежа. Судя по колючим, частью обломанным желтоватым иголкам, ёж был немолод и утомлён жизнью. При виде нас он сразу же свернулся, и взять его руками не представлялось возможным. Мой коллега сбегал в лабораторию, принёс бумажный рулон от самописца. Ежа предъявили охраннику. И хотя его, даже завёрнутого в линованную бумагу, никак нельзя было спутать с катарометром, охранник, как мы и предполагали, потребовал пропуск «на вынос материальных ценностей». Не говоря ни слова, я отступила на несколько шагов и принялась вытряхивать «материальную ценность» из свёртка на клумбу. Охранник испугался так, будто я оставляла на его попечении гадюку. «Идите, идите! – завопил. – Во народ! Шуток не понимают…»

Дома нас ждали. Мой товарищ успел позвонить и сообщить приятную новость. Для ещё одного члена семьи были приготовлены молоко, вермишель, творог, свежая капуста, морковь, яблоки, печенье и ещё какие-то, специально для него подобранные яства. Ёж, однако, не стал ни пить, ни есть, забежал в туалет и уткнулся носом в веник. Так он и стоял там, к великому огорчению нашего молодого, игривого и дружелюбного кота Тихона. Тихон многократно подходил к туалету и, оглядываясь на нас за поддержкой, подкрадывался к ежу. Ёж топорщил колючки и злобно хрипел. Обескураженный кот отступал. Так продолжалось двое суток. Ёж не дотрагивался до угощения и, похоже, менять тактику не собирался. «Не ёж, а какой-то, прости господи… козёл!» – подытожил всеобщее разочарование глава семьи. Решено было вернуть гостя в естественную среду обитания, а то ещё помрёт с голоду. Тем более проку от него никакого, а Тихону – так и вовсе одно расстройство.

Сипящего ежа завернули в «Литературную газету» и всей семьёй, оставив на хозяйстве Тихона, отнесли в близлежащий лесок, где и выпустили на тропинку. Он не спешил уходить и, насупившись, нелюдимо взирал на нас из-под своих колючек. «Иди уже, тормоз!» – не выдержал сын, и третий ёж, шурша жухлой прошлогодней листвой, задумчиво поковылял прочь.

Неделя счастья

Они сказали:

– Смотри, Кляча, завтра только выйди, мы тебе покажем! – и кулаком погрозили. Галка кинула в меня каштаном, а самая маленькая, Светкина сестра Лёлька, высунула язык и запищала:

– Кляча! Кляча! Кляча!

Я уж и не помнила, в чём провинилась перед ними, наверное, ни в чём. Просто так уж повелось у нас во дворе, что меня обзывали «клячей», дразнили, травили… «Почему “кляча”? Ведь кляча – это просто худая лошадь, а ты вроде и не худая…» – удивлялась Ирочка Вершинина, приезжавшая из Уфы на лето к бабушке. Ирочка – единственная, кто дружил с мной, хоть и старше на три года, уже в пятый класс перешла, но уважала меня за книги. Я давно уже несколько раз перечитала домашний книжный шкаф и ходила в библиотеку соседнего санатория «Киев». Возможно, что остальные как раз за книги меня и ненавидели. Даже Радик из двадцать третьего двора, вроде неглупый пятиклассник, изредка заглядывавший к нам в девятнадцатый, порой не без удовольствия принимал участие в общей травле. В этом году Ирочка ещё не приехала из своей Уфы, может, и вообще не приедет…

Дома я решительно объявила матери, что завтра во двор не выйду: «Они меня убьют!» Мать против обыкновения не отмахнулась – «Не морочь мне голову!» – сказала спокойно: «А ты и не выйдешь. Завтра мы едем в Симферополь». Оказалось, у матери командировка, всего на неделю, но я чувствовала, что неделя может обернуться вечностью.

До Симферополя ехали на такси с материной сослуживицей. У въезда в город высился серый железобетонный параллелепипед с длинным выгнутым козырьком над входом – гостиница «Москва».

– Руки бы отрубить этому архитектору! – вздохнула сослуживица. – И как можно было сотворить такое уродство!

– А это мой брат строил! – сказала мать, испытывая явное удовольствие от того, что повергла сослуживицу в смущение.

Дядя Боря, двоюродный материн брат, в гостиничном уродстве в общем-то не был виноват. Он был архитектором-оформителем, художником, и пока гостиница строилась, не раз звонил им в Ялту, жаловался на начальство, сокрушался, что смету урезали, и сам говорил, что ничего, кроме уродства, с такой сметой выйти не может.

Дядя Боря, тётя Тамара и бабушка Надя жили в центре Симферополя в двухэтажном доме, спроектированном самими архитекторами. На второй этаж поднимались прямо с улицы по длинной деревянной лестнице. В квартире было три просторные комнаты, большая кухня, высокие потолки и широкие окна, которые мать называла «венецианскими», а главное, была ванная и центральное паровое отопление! В Ялте же приходилось топить уходящую под потолок кафельную печь-голландку, что было и тяжело, и грязно, и холодно.

Сначала меня поместили в комнате бабушки Нади, родной сестры моей бабушки Сони. Здесь приятно пахло от уютно мерцающих лампадок и стояли две аккуратные кровати со взбитыми перинами и подушками в белоснежных кружевных наволочках. Я впервые спала на перине – будто летала всю ночь в тёплых и мягких облаках. И, не подозревая, что перин в моей жизни больше не будет, на другой же день перебралась в гостиную на диван – у бабушки Нади было темновато и трудно читать (я привыкла читать в постели), а в гостиной, как и в кабинете дяди Бори, все стены, кроме одной, были увешаны полками с книгами, меж книг теснились дяди-Борины картины без рам – просто кусочки холста, иногда свёрнутые в трубочки. К четвёртой же стене в гостиной и в кабинете примыкали высокие, до потолка, вольеры с птицами. Птицы начинали щебетать с первыми лучами солнца, что мне нисколько не мешало и даже нравилось.

Дядя Боря и тётя Тамара уходили на работу очень рано, возможно, ещё до того, как начинали петь птицы. Во всяком случае, когда я просыпалась, дяди и тёти уже не было, в «венецианские» окна заглядывали со двора поспевающие черешни и сливы, ясной рекой лилось солнце, а птицы весело пересвистывались. Бабушка Надя, как обычно, молилась в своей довольно тёмной, но зато и самой тёплой комнате. В кухне я наскоро заглатывала оставленную тётей котлету и стремглав мчалась вниз по лестнице. «Леночка, надень кофточку!» – протягивала дрожащую лапку бабушка Надя с порога своей комнатки (другой рукой она опиралась на костыль), но я её не слышала – начинался ещё один счастливый день, и нельзя было упустить ни мгновения счастья.

Этажом ниже жил новый друг Володька, сын архитектора, серьёзный, умный мальчик, перешедший в четвёртый класс. Володька обитал в волшебном подводном царстве – в самой большой комнате вдоль стен стояли огромные аквариумы. Здесь было темно, прохладно и тихо, особенно после наполненного щебетом и солнцем кабинета дяди Бори. Налюбовавшись рыбами (Володя знал всех поимённо!), бежали в соседний подъезд к Сеньке. Толстый рыжий Сенька тоже перешёл в четвёртый класс, но был второгодником, то есть старше Володи на год, а меня – на целых три. Сенькина бабушка – я так и не узнала, какое она имела отношение к архитекторам – держала кроликов. Кролики сидели в деревянных ящиках из-под персиков и выгодно отличались от птиц и рыб тем, что их можно было доставать и гладить. Навозившись с кроликами, бежали уже втроём к нам слушать птиц, потом снова к Володе смотреть на рыб… И так целый день и, конечно, всё время болтали. О чём? Став взрослой, я пыталась вспомнить, но ничего не вспоминалось, всё тонуло в ощущении огромного, неизбывного, всепоглощающего счастья. Набегавшись за день, я и читать-то незаметно для себя почти перестала. Здесь, у дяди и тёти, я вдруг впервые за свою восьмилетнюю жизнь перестала быть «клячей», а также непрерывно читающим «ненормальным ребёнком», как величали меня материны приятельницы, а стала тем, кем была на самом деле, – обычной маленькой девочкой.

Местные девчонки тоже, разумеется, плели бесконечные интриги и всё время кого-то травили, но ко мне отнеслись снисходительно, быть может, потому, что уважали дядю Борю и тётю Тамару, или просто переключаться на ненадолго приехавшую девочку не имело смысла и интереса, а возможно, потому, что Володя с Сенькой сразу взяли меня под своё покровительство. Девчонки – все старше меня – с упоением издевались над какой-то Наташкой из соседнего двора и даже пытались привлечь меня к этому занятию, на что я, конечно, не откликнулась, но и ни малейшего сочувствия к неведомой Наташке не испытала. Счастливые люди глухи к чужим бедам.

По вечерам я проводила с бабушкой Надей атеистическую пропаганду:

– Бабушка Надя! Зачем вы молитесь? Ведь всем давно известно, что Бога нет!

– Кто тебе сказал?

– Бабушка Соня, – врала я.

Я ненавидела ложь, но считала нужным идти на жертвы в интересах научного атеизма.

– Соня не могла такого сказать! – бабушка Надя гневно трясла седыми кудельками.

Её старшая сестра Соня действительно ничего такого не говорила, только рассказывала, как они, две сестры и три брата, росли в украинском селе Войтовка в семье священника, и какое это было – до революции – золотое время. Я знала, что моя родная бабушка в Бога хоть и верила, но в церковь ходить перестала после того, как её мать-попадья умерла от тифа в тот самый момент, когда Соня молилась в церкви о мамином выздоровлении и даже уверилась в результате молитвы, что «кризис миновал» и мать будет жить. Бабушка Соня тогда решила, что Бог её обманул, обиделась и перестала с Ним общаться. «И зря, – думала я, – может, если бы не поссорилась с Богом, то её сын Коля не умер бы в возрасте восемнадцати лет, напившись ледяной воды из ручья… “холодная вода в жаркий день”, как в рассказе Грина “Словоохотливый домовой”…» Но тут я спохватывалась, что если бы этот мой неведомый дядя Коля в далёком двадцать пятом году остался жив, то бабушка ни за что не родила бы мою маму, а значит, никогда не появилась бы на свет и я… Это невозможно было представить! «Неисповедимы пути Господни» – припоминалась вычитанная где-то фраза. Мне становилось не по себе, жутко, зябко, неловко, неуютно… Тогда я спешила вспомнить, что Бога нет, и успокаивалась.

Поговорив с бабушкой Надей, я шла в кабинет дяди Бори и заглядывалась на стоящий на столе фотографический портрет серьёзного седого старика в высоком церковном головном уборе, с многочисленными орденами на груди, тоже, по всей видимости, церковными. У старика был точно такой же удлинённый, хрящеватый, польско-украинский нос, что и у дяди Бори и его деда, протоиерея. Я знала прадеда по единственной, хранившейся у бабушки мутной фотографии, чудом уцелевшей в войнах и революциях.

– Дядя Боря, это наш дедушка? – решилась я как-то спросить.

– Нет, – улыбнулся дядя. – Это Лука Войно-Ясенецкий.

«Ясно, тоже какой-то знакомый дяди-Борин священник», – подумала я и больше вопросов не задавала. Но образ Луки Крымского незаметно слился в моём сознании с образом прадеда, и много лет спустя, увидев икону святителя Луки, я вздрогнула от неожиданности и не сразу сообразила, в чём дело.

Дня через три мне стало казаться, что я живу в Симферополе уже целую вечность, а впереди ещё такая же вечность, даже длиннее, как вдруг Володя предложил повести меня на экскурсию по окрестным дворам: «А то ты скоро уезжаешь…»

Симферопольские дворы мало походили на ялтинские. Здесь преобладали запылённые акации и серебристые тополя, никаких тебе пальм, кипарисов, инжиров, кажется, не было и моих любимых шелковиц… Но мне нравились симферопольские сухость, строгость, почти скудость. Мне всё нравилось в этом степном городе, где учились родители, где жили наши единственные родственники, всех остальных забрала война.

Мальчишки хотели повести меня на водохранилище, называемое также Симферопольским морем, а неофициально – «Симболото». Я проезжала его по дороге из Ялты – ничего так, довольно большое озеро, по плоским пустынным берегам чахлые ивы, не болото, конечно, но уж какое там море! Впрочем, я была готова идти с друзьями куда угодно и даже, если потребуется, выкупаться в Симболоте, но что-то мы туда так и не собрались, наверное, просто не успели. А я уж размечталась, расфантазировалась… Так и видела въяве, будто это на самом деле было, как сидим мы с Володей и Сенькой в лодке посреди Симболота, Сенька на вёслах, потом он, неуклюжий, делает вёслами неудачный взмах, лодка накреняется, я падаю в воду, Володька ныряет и спасает меня… В течение всего второго класса, почти веря, я буду рассказывать одноклассницам об этом никогда не бывшем случае, и фантазия эта тоже окажется первой и последней в жизни – врать я не умела и не любила.

Как я и предчувствовала, неделя оказалась вечностью. Никто во дворе уже не помнил, что мне обещали что-то «показать». Ирочка Вершинина в этом году не приехала, и я почти перестала выходить во двор, как-то не до того стало. «Клячей» меня обзывали теперь всё реже, да и то с каким-то недоумением – что это мы? Зачем? Им тоже вдруг стало не до меня. А может, они почувствовали, что я стала другой?

* * *

Я ещё не раз приеду к дяде и тёте в Симферополь, но с Володькой и Сенькой мы почему-то так никогда и не встретимся. Спустя десять лет, уже студенткой, приехав на зимние каникулы, я спрошу о друзьях детства. Дядя припомнит, что Володя с первого этажа – «Умный мальчик!» – несколько лет назад куда-то поступил и уехал, а кто такой Сенька, ни дядя Боря, ни тётя Тамара так и не вспомнят. «Да был ли в соседнем подъезде такой мальчик? И разве в нашем дворе держали кроликов? Странно… Леночка, ты точно помнишь?» А бабушки Нади, как и бабушки Сони, давно уже не было в живых…

Друг детства

Пушок

Когда мы познакомились, мне было три года, ему – три месяца. Мы тогда долго смотрели друг на друга почти одинаковыми карими глазами – человек и собака, щенок лайки и маленькая девочка. А потом дружили семнадцать лет… А в тот наш первый, летний, мне думается, июньский день я узнала, что его зовут Пушком и что он – лайка, от дяди Миши, высокого, спортивного старика, хозяина Пушка. Хотя был ли он стариком? Дяде Мише тогда не было и шестидесяти, быть может, пятьдесят с небольшим. Но мне, трёхлетней, он, конечно, годился в деды, а главное, всего лишь пару месяцев назад умер мой родной дед, которого звали Мишей. Дед, кстати, и внешне был похож на дядю Мишу – высокий, худощавый, широкоплечий. Таким образом, дядя Миша, хозяин Пушка, как бы призван был восполнить первый пробел, образовавшийся в моей короткой жизни, чего я ещё не понимала. Разве только на уровне подсознания.

Деда своего я совсем не помню, как не помню и день похорон, которые пришлись на майские праздники. Знаю его только по фотографиям. Но запомнила голос дедушки Миши, с добрыми, взволнованными, типично интеллигентскими «старорежимными» интонациями: «Соня, Леночка, идите скорей! Холодильник провалился!» С этими странными (для тех, кто не в курсе) словами он обращается ко мне и к моей бабушке Соне, своей жене. И этот момент я помню отлично: мы сидим во второй, так называемой «маленькой» комнате, бабушка в кресле, я у неё на коленях и ем что-то из бутылочки с соской. Соска, кстати, не совсем такая, как сегодня, у моего внука Ярослава, а из грубой коричневой резины. Дед стучится к нам из другой, «большой» комнаты – я вижу и дверь, высокую, крашенную белой краской, с маленьким чёрным крючком.

bannerbanner