
Полная версия:
Друг детства
Поначалу меня совершенно не занимала странность произнесённых дедом слов – вся наша семья не без странностей. И когда лет в десять я рассказала маме о моём первом воспоминании, всё дополнительно – в дополнение к общесемейным странностям, на фоне которых провалившийся холодильник мог показаться явлением вполне нормальным, – вот тогда-то всё окончательно разъяснилось.
Дед Миша, отец моей матери, во всю свою жизнь ничем не болевший, в возрасте восьмидесяти лет заразился гриппом, а грипп перешёл в воспаление лёгких, которого дед уже не перенёс. Эти болезни и породили странноватый род бреда ли, начинающегося ли старческого маразма. Дедушке Мише стало казаться, что только что приобретённый моим отцом холодильник «Днепр» проваливается сквозь пол прямиком в полуподвал, в квартиру нашего извечного недоброжелателя и завистника (по понятным причинам – он в полуподвале, а у нас-то «бельэтаж»!), а после дедушкиной смерти и прямого врага, Аркадия Карловича Воробейчика!
Интересно, что холодильник «Днепр» великолепно дожил, никуда не проваливаясь, до моих двадцати с чем-то лет, и я еле уговорила родителей сменить его на что-то более современное. Но ещё интереснее то, что дядю Мишу, хозяина Пушка, звали, как оказалось, вовсе не Мишей! Это выяснилось лет пять назад и совершенно случайно – соседи сказали. Но я немедленно забыла его настоящее имя. Для меня хозяин Пушка навсегда дядя Миша. То есть не навсегда, конечно, а пока жива я, его-то, дяди Миши, как и Пушка, давно нет на свете.
Пушок был лайкой. Все атрибуты этой породы – белая в чёрных пятнах, густейшая и длинная (в пять моих «взрослых» пальцев) шерсть, аккуратные треугольные и слегка округлые ушки, острая мордочка – все признаки были налицо, кроме главной особенности – хвоста колечком. Вместо хвоста зад Пушка был скромно прикрыт чёрным шерстяным треугольничком – тем, что от хвоста осталось. Дядя Миша объяснил, что хвост Пушку переехала машина. С тех пор и до конца своих дней Пушок люто ненавидел все ненадолго заезжающие во двор машины и мотоциклы, гнал их до самой улицы Боткинской, лаял до хрипоты и возвращался со злыми, красными от утомления глазами, возмущённо пофыркивая, как добела раскалённая печка. Казалось, что от его шерсти во все стороны летели искры. На его счастье, машины в наши дворы заезжали крайне редко, например, скорая помощь к чьей-нибудь бабушке, вызванное кем-то такси или нещадно тарахтящий мотоцикл дяди-Мишиного приятеля. Наверное, сейчас, когда машины устилают собой, кажется, всю земную поверхность, Пушок сошёл бы с ума! Впрочем, он был не настолько глуп, чтобы сходить с ума, вернее, слишком умён, чтобы с ума не сходить. Действительно, ведь он не терпел транспортные средства только в своём дворе и совершенно спокойно шествовал, как сейчас помню, по тротуару Боткинской, не обращая никакого внимания на проносящиеся мимо машины. «Пушок, ты что тут делаешь?» – спрашивала я, идя рядом. Пушок молча повиливал своим треугольничком. «На море ходили!» – нас догнал дядя Миша. «А что, Пушок купается?» – удивилась я. Пушкова шерсть и после купания была, как обычно, суха и наэлектризована. «А как же! Вон какая жара!»
Пушок с дядей Мишей обитали не в нашем, девятнадцатом, а в соседнем дворе за номером двадцать один, называемом «морским», потому что там, в двух сравнительно новых, послевоенных двухэтажных домах жили работники порта. Семья моего друга Алёши – мама, папа, две бабушки и дед – приехала в Ялту из Ленинграда. Все, кроме бабушек-пенсионерок, работали в порту. Мама и папа, оба высокие, сухопарые, белокурые, светлоглазые, похожие как брат и сестра, – инженеры. Интеллигентные, приветливые, но в то же время и сдержанные, немного закрытые, как бы застёгнутые на все пуговицы в отличие от вечно полуголых, расхристанных, громкоголосых и грубых ялтинцев. У каждого жителя «морского» двора внутри, казалось, был спрятан некий жёсткий стержень вроде тонкого и гибкого прутика дрока. Родители Алёши представлялись мне типичными ленинградцами, да, наверное, таковыми и были. Дед – ростом пониже и крепкий, коренастый – служил, кажется, начальником порта, именно его перевели из Ленинграда, а за ним переехала вся семья. Алёша, как и родители, светлоглазый, со слегка вьющимися русыми волосами, – полутора годами моложе меня. Лет через пять родился его брат Максим.
Я встретила родителей Алёши и Максима спустя пятьдесят лет, вернее, сама пришла к ним во двор. Они оказались единственными из оставшихся там старых жителей. «А вы помните Пушка?» – спросила я. Конечно! Вот тут-то и оказалось, что хозяина Пушка звали вовсе не Мишей. А как?.. Я мгновенно забыла, как – Виктор?.. Николай?.. Для меня он навсегда останется дядей Мишей. А ещё оказалось, что дядя Миша был кагэбэшником, то есть заведовал в порту «первым отделом», проверял грузы, ловил контрабанду… вот откуда спортивная, она же военная выправка! «Но он был очень хорошим, порядочным человеком», – как бы извинилась за него мама Алёши. Не стоит извинения! Даже в перестройку и в сумасшедшие девяностые я была далека от мысли, что все сотрудники КГБ непременно «расстреливали несчастных по темницам». В детстве профессия дяди Миши меня особо не интересовала. Нет, я вовсе не думала, что он моряк, капитан, мне было достаточно того, что он работник порта, все они были порядочными, хорошими, добрыми, просто замечательными людьми, как мой дедушка Миша, как папа… Совсем не то, что дразнившие меня дети наших соседок – уборщиц, официанток, санитарок, посудомоек – и их запойных мужей. И конечно, в три года я не могла понять, что такое «первый отдел». Но то, что хозяин Пушка – человек порядочный и не просто хороший, а очень хороший, было ясно и так. Плохому человеку такой пёс, как Пушок, достаться не мог.
Пушок был необыкновенной собакой – это признавали все. При этом он играл с нами «в войнушки» как самый обычный пёс, то есть с лаем носился по дворам, обширному «морскому» и примыкающему к нему двадцать третьему номеру, который таинственным образом распространяется не вширь, а вглубь, к последнему на нашей улице дому номер двадцать пять. Каждый из нас, считая Пушка своим личным другом, отдавал приказания, и Пушок умел слушаться сразу всех. Как умудрялись мы, постоянно между собой враждовавшие, не ссориться из-за Пушка? Наверное, это удавалось, потому что существовал Верховный главнокомандующий в лице дяди Миши. Когда он выходил из квартиры или, чаще, возвращался с работы и коротко говорил: «Пушок, пойдём», пёс мгновенно бросал все занятия и деловито трусил за хозяином. Игры «в войнушки» происходили обычно по вечерам, перед закатом солнца. В его лучах розовела поднимаемая нами пыль.
Такими я и запомнила летние вечера моего детства: солнце вот-вот закатится за синеватые горы, в дымно-солнечных столбах пляшут пылинки; абрикосовая штукатурка «морских» домов становится глубже, насыщенней; ещё строже смотрят молчаливые, тянущиеся к темнеющему небу почти чёрные, глухо-зелёные кипарисы; а за домом Алёши, за добротными каменными сараями, на так называемой «горке», под высокими каштанами и старыми раскидистыми шелковицами уже царит полумрак. Дальше за «горкой», за редкими металлическими прутьями забора, отделяющего нашу Чеховку, бывшую Виноградную, от улицы Кирова, бывшей Аутской, простираются неведомые края. Вообще-то, я прекрасно знаю эти дворы улицы Кирова, бывала там не раз, но отсюда всё кажется неведомым, таинственным и, как джунгли, опасным. С «горки» видны огромные ливанские кедры, тисовые заросли, пальмы у входа в похожий на замок большой серый дом. Немного позже я узнаю, что это и есть замок «в псевдоготическом стиле», бывшая вилла «Омюр», где когда-то около полугода жил Чехов. А за забором слева – садик двадцать пятого номера, здесь попроще, по-домашнему, такие же, как в «морском» дворе, обычные сливы и вишни, под ними в окружении побелённых булыжников – ирисы, бархатцы, левкои… Сюда лучше приходить ранним утром, когда солнце, обогнув Алёшин дом, с трудом продравшись сквозь буйную растительность, обогнув непроницаемые, толстые, пыльно-зелёные листья шелковиц и расцветив снизу, изнутри кроны, резные листья каштанов, вдруг осветит какой-нибудь неприметный цветок, листик, травинку с повисшей на ней капелькой росы… Как-то мне приснился удивительный сон: я стою на этом самом месте, перед забором, а за ним вместо привычной картины чудесный лес. Огромные, как на картинах Шишкина, сосны. Дубы – не корявые и кривые, упрямо карабкающиеся по скалам крымские «пробковые» или «каменные», а русские, богатырские дубы, вроде Ильи Муромца или Добрыни Никитича. На широком круглом пне застыла янтарная смола; около пня притулился, скромно прикрывшись коричневой шляпкой, гриб-боровик; под деревьями густая и сочная трава в росе; сквозь ярко-зелёный, на вид мягкий и пушистый травяной ковёр сквозят алые ягоды земляники; утреннее солнце посверкивает на росинках… и стою я, замерев, перед этим чудом, а вот и забора, отделяющего меня от чудесного леса, уже нет, и стоит сделать один только шаг, перешагнуть чётко очерченную границу: здесь – клочковатая, повытоптанная, пожухлая трава, плоские запылённые ладошки подорожников, блекло-голубые, будто нацепленные на кривоватую колючую проволоку цветки цикория, сухая и твёрдая крымская земля с вдавленными в неё мелкими обломками морских ракушек… а там… и стоит сделать только шаг… но я не сделаю его, я знаю, что сплю.
Взрослые говорили, что хотя Пушок – собака необыкновенного ума, но тем не менее не может отказать себе в удовольствии и время от времени душит кур каких-то отчаянных бабок, упорно не желающих расстаться с птицей, несмотря на недавно вышедший указ. Держать живность в курортном городе отныне запрещалось. Кажется, именно указом отговаривался дядя Миша, когда куровладелицы подступали к нему с претензиями. Самих птиц я совсем не помню, только разговоры о них в связи с Пушком, но до сих пор в подробностях вижу рябой куриный помёт на асфальте вперемежку с чернильными кляксами шелковиц, череду дровяных сараев, отделяющих наш девятнадцатый номер от «морского» двора, аккуратные клумбы в розах, ирисах и гладиолусах, которые поливает из шланга бабушка карапуза Эдика. Я рада ей. Ранним и свежим летним утром во дворе только мы с Пушком да она. Эдик ещё спит. Поколебавшись, я рассказываю бабушке Эдика о своих недавних наблюдениях. Не замечали ли вы, что все люди похожи на каких-то животных? Вот, например, наша соседка, приземистая, жёлто-смуглая, в жёстких чёрно-седых спиралевидных кудряшках тётя Катя-гречанка похожа на черепаху, а крупная, полная Марья Николаевна, чьи родители в двадцатых годах переехали в Ялту откуда-то с Рязанщины, напоминает добрую корову, особенно из-за сивых косиц, уложенных на голове корзинкой, – торчат как рога! И в этом нет ничего обидного, просто похожи, а звери – все хорошие, ведь правда? Бабушка Эдика соглашается. «А Эдик, ваш внук, – маленький носорог…» – я со страхом жду, что бабушка Эдика обидится за носорога, но она не обижается и, размышляя, наверное, о своём, задумчиво повторяет: «Да, маленький носорог…»
По-видимому, я злоупотребляла пребыванием в «морском» дворе, а мать, кажется, ревновала меня к нему. Задумавшись, что было моим естественным состоянием, или снова и снова припоминая чудесный сон, я часто не слышала, что меня зовут. Как-то мать примчалась в «морской» двор – мы с Пушком беседовали, сидя в песочнице, – и начала, замахиваясь на меня, кричать. Пушок страшно зарычал и с лаем бросился на неё! Мне было четыре года. Пушку – год. Мать не испугалась, но умилилась. И тут же торжественно пообещала Пушку, что больше вести себя так не будет: «Пушок, пёсынька, извини, она не идёт, а я волнуюсь, я так замотана…» Пушок сразу поверил и даже, перед тем как снова улечься в песочницу, в знак примирения вильнул хвостом. Я знала свою мать лучше и не поверила, но всё равно была почти счастлива.
А вот мне семь лет, Пушку – четыре. Он взрослый, солидный пёс, но по вечерам по-прежнему играет с детьми, а утром обходит соседей. В каждой квартире его угощают чем-то вкусненьким, не дают только сахара – дядя Миша запретил. Вернее, запретил это он только мне – я постоянно таскала Пушку рафинад почти с самого его рождения. Дядя Миша сказал: ему вредно, зубы испортятся. Отныне, когда не знающие о запрете соседи предлагают Пушку сахар, он отворачивается, хотя до того обожал и мог проглотить сколько угодно. Теперь мне это кажется удивительным, а тогда было так естественно – дядя Миша сказал мне: «сахар нельзя», а присутствовавший при этом Пушок понял и подчинился.
Пушок принимал соседские подношения с большим достоинством. Создавалось впечатление, что он приходит вовсе не за едой, а просто навестить, пообщаться. В самом деле, ведь дядя Миша прекрасно его кормит! Мне казалось, что Пушок особенно любит гостить у нас на веранде, неторопливо грызя косточку. Как-то мать со словами «Пушок, пёсынька…» взяла Пушка на руки. Пушок нисколько не сопротивлялся, но на морде его отразилось такое недоумение, что мать, сказав: «Извини, голубчик», поспешно опустила пса на пол. Так мог смотреть небольшого роста, но здоровый и сильный молодой мужчина, если б его вдруг, приняв за ребёнка или инвалида, вздумала взять на руки эксцентричная барынька.
И вот Пушок, грызя косточку, лежит у нас на веранде, а мы с матерью с нежностью смотрим на него. Сейчас, благодаря Пушку, мы едины, это такая редкость! «Ляля, Леночка! Пушок у вас?» – доносится со двора голос другой Кати, не гречанки, а молодой хохлушки, чрезвычайно толстой, как сало розовой, гладковолосой, похожей на упитанную хрюшку. Как-то один из курортников, молодой парень, вынес во двор раскладушку и улёгся в плавках – загорать. Катя подняла страшный крик: «Неприлично! Тут вам не пляж! Понаехали! Милицию вызову!» После ленивого переругивания парень оделся и ушёл. «Да он и без плавок был бы приличнее, чем она одетая!» – в сердцах сказал мой отец, наблюдавший сцену из окна кухни. После этого мы с матерью стали звать Катю за глаза свиньёй, о чём она, конечно, не догадывается, но нас всё равно терпеть не может и делает нам, по словам матери, какие-то гадости, как, впрочем, и все остальные соседи… но сейчас мы ничего этого не помним, нас всех объединяет любовь к Пушку и друг к другу. «Ляля, Леночка! Пушок у вас? Его Миша ищет!» – зовёт Катя. Пушок вопросительно смотрит на дверь. «Да, да, Пушочек, иди!» – поспешно говорит мать. И я про себя как Фауст: «Мгновение, повремени!» Я понимаю, что сейчас все мы, шестидесятилетний Миша, тридцатилетняя Катя, сорокалетняя Ляля – моя мать, я – семилетняя и четырёхлетний Пушок, – все мы сейчас без возраста, вне времени, вне коммунальной вражды, соседских пакостей, мелочных забот, неутолённых обид, бесплодных мечтаний… Сейчас, благодаря Пушку, мы одинаково праведны, прекрасны, совершенны, мы все пребываем в гармонии, мы любим друг друга, и всё это называется коротким словом – рай.
Пушок дожил до семнадцати лет. Когда студенткой я приезжала на каникулы из Москвы, Пушок радостно узнавал меня после годового отсутствия. А я неприятно удивлялась медленным, но неуклонным переменам: сначала на Пушке появился ошейник, потом я всё чаще заставала его лежащим около будки на цепи. Раньше этот правильный мохнатый параллелепипед, из-под которого торчали тонкие белые лапки, невозможно было представить в ошейнике. Шею Пушка ещё надо было отыскать в дремучей шерсти. А уж цепь, будка… но я не стала спрашивать дядю Мишу, зачем всё это. Было ясно: так надо, изменились неумолимые времена. Мгновение, повремени!..
РексМне пять лет. Я дружу с Пушком, но неожиданно в моей жизни появляется новый пёс. Он «приблудился» – непонятно, как попал на нашу улицу. Может быть, потерялся? «Наверно, потерялся», – соглашается папа. Ошейника на псе нет, но нас это не удивляет – Пушок тоже всю жизнь разгуливает без ошейника. Собаке не больше двух лет, это восточноевропейская овчарка, возможно, не вполне чистокровная. Так мы с папой решили. Я называю моего пса Рексом. Он охотно откликается, бегает за мной по нашим дворам, наверное, готов исполнять какие-то команды, но мне даже не приходит в голову командовать Рексом (со временем выяснится, что я вообще не способна никем командовать), я просто разговариваю с ним, как с Пушком, как с кошкой Мухой, как – очень редко – с папой, потому что он всегда на работе…
Рекс живёт под нашей верандой, и я регулярно ношу ему туда еду. Почему-то мне не приходит в голову пригласить Рекса в квартиру. Почему? Ведь Пушок к нам часто заходит. Впрочем, приводить Рекса в квартиру нет необходимости – на дворе лето, причём самая лучшая его пора – конец мая, начало июня. И Рекс прекрасно себя чувствует под верандой.
Почему-то я совсем не помню, как ладили Рекс и Пушок. Ведь совершенно точно, что я бегала с Рексом по всем окрестным дворам, большую часть времени проводя, конечно, в любимом «морском». Собаки ни разу не подрались – это я бы запомнила. С другой стороны, как могли «подружиться» два молодых кобеля, один из которых – законный хозяин всех дворов в округе и всеобщий любимец, а другой – пришлый беспризорник? Я думаю, что умные псы сохраняли настороженный нейтралитет. Миролюбивый Рекс не переходил какие-то невидимые, установленные Пушком границы, а Пушок из любви ко мне терпел деликатного чужака.
Рекс прожил под верандой всё лето и так же неожиданно, как появился, пропал в конце августа. Я страшно горевала. Пришёл сентябрь. Наш двор и всю улицу усыпало бело-жёлтыми цветками акаций или софоры – они чуть-чуть различаются формой листьев, но я так и не научилась запоминать, где какие. И вот как-то под высоченной акацией или софорой, за лёгкими пластмассовыми столиками «Кулинарии», что на углу Чехова и Боткинской, напротив двадцать третьего номера и ныне утраченной, а тогда уже разрушающейся дореволюционной колоннады, два дядьки пьют пиво и беседуют. У ног одного из них лежит, положив голову на лапы, молодая восточноевропейская овчарка и посматривает на меня умными, каштанового цвета глазами. Пёс в ошейнике, на поводке. Не Рекс ли? Я долго кручусь около дядек, вдыхая противный, кислый запах пива и соблазнительно-раздражающий – воблы. Они не обращают на меня внимания. Я решаюсь спросить, какой породы собачка. «Восточноевропейская овчарка», – отвечает дядька, сдувая пену. Рекс! Потерявшийся и через три месяца нашедший хозяина Рекс! Я стесняюсь спросить, как теперь зовут Рекса. Не прошу разрешения «погладить собачку», хотя мне этого ужасно хочется, а главное, как мне кажется, этого очень хочет Рекс. Он лежит, поглядывая на меня умными карими глазами, и, кажется, говорит: «Я бы рад тебя узнать, но, извини, не имею права – служба!» Какая такая служба может быть у Рекса, я не задумываюсь, но знаю, что потом могу придумать всё, что угодно, – книг прочитана тьма, на все случаи жизни. Но мне сейчас не до книг… Неумолимо приближается страшный миг: дядьки допивают пиво, обтирают губы тыльными сторонами ладоней и уходят в сторону Боткинской, продолжая громко разговаривать… я не слышу, о чём, я смотрю на уводимого Рекса. Он уходит, не оглянувшись.
Папа сказал убеждённо: «Конечно, это был Рекс. Он нашёл хозяина!» И не стал узнавать меня, чтобы не расстраивать хозяина? «Вне всякого сомнения!» – ещё более уверенно говорит папа. Я чувствую в его чрезмерной убеждённости какую-то фальшь. Значит, он не очень уверен (да и как можно быть абсолютно уверенным!), но решил меня не расстраивать подобно тому, как Рекс не захотел огорчать своего хозяина. Я живу с этой мыслью больше пятидесяти лет и вдруг сейчас, когда пишу эти строки, ужас охватывает меня: эта фальшивая, наигранная бодрость оттого, что папа знал, что случилось с Рексом! Знал, но уже ничем не мог помочь! Рекса мог извести наш враг Воробейчик, ведь Рекс спал у самого его окна… Господи, кто сказал, что писательство помогает изжить комплексы! Какое там! Оно услужливо подсовывает нам новые! Мне давно не у кого узнать, почему пропал Рекс и… страшно и, наверное, кощунственно об этом думать, но… если, как утверждала моя бабушка, мы встретимся на том свете с нашими родными, прежде чем рассказать папе о его правнуках Алисе и Ярославе и о моих книгах, я спрошу о Рексе. И до той поры, на этом свете, мне покоя не будет.
ДэзикНекая справедливость требует, чтобы я рассказала о часто поминаемом Воробейчике и его собачке. Вечно сидящий у окна своего полуподвала под нашей деревянной, оплетённой глицинией верандой, тяжело дыша, но всё равно непрерывно шмаля вонючие папиросы, он напоминал гигантскую жабу. Но мы не звали его жабой – яркой фамилии было достаточно. У Воробейчика есть жена, тётя Лида или Воробейчиха, высокая, полная, сырая, тоже одышливая. Говорят, у неё астма. Детей у них нет, а есть пёсик Дэзик, противная и визгливая красноглазая болонка, кажется, тоже вечно задыхающаяся. Иногда, с целью выгуливания Дэзика, Воробейчик сидит не у окна, а во дворе, за общим деревянным столом, который давно перестал быть общим, а перешёл в полновластное владение маленькой, тощенькой, но говорящей хриплым пропитым басом тёти Веры. Правда, сидеть за столом никому не возбраняется, тем более что каждый, присаживающийся, как он думает, на минутку, непременно машинально скручивает из разложенных на столе пластмассовых запчастей два-три цветка и нередко так увлекается, что просиживает за цветами весь вечер. Искусственные цветы – основное тёти-Верино занятие, если не считать сдачи комнаты курортникам. Сама она со взрослыми сыновьями – на время выпущенным из психбольницы Вовой, которого все во дворе без всякой толерантности зовут «наш сумасшедший», и старшим сыном Борисом, недавно вышедшим из тюрьмы, – ночует в сарае. Тётя Вера, как и Воробейчик, непрерывно дымит, зажав в стальных зубах янтарный мундштук. Как раз за столом, скручивая розы или ромашки, я поинтересовалась у Воробейчика, что за имя такое – Дэзик. «Дэзий, конечно, от женского “Дэзия”», – высокомерно отвечал Воробейчик с таким видом, будто Дэзия – так же общеизвестно, как Маша или Лена.
Не помню, чтобы Дэзик «гулял». Он всегда сидел на руках Воробейчика или рядом, на лавке, и смотрел, казалось, страдающе, умоляюще, своими красными глазами с противными мутными подтёками. «Аркадий!» – с придыханием зовёт из тёмного окна Воробейчиха низким, булькающим голосом, в котором тоже слышится страдание, и Воробейчик с Дэзькой на руках, обдав на прощание сидящих за столом ядовитым вонючим дымом, исчезает в подвале.
Я была совсем мала, когда стала свидетельницей любопытного скандала между Воробейчиком и Аликом, сыном тёти Кати-гречанки. Вообще, скандалы с криками, угрозами, проклятиями случались часто, если не сказать постоянно. И почти всегда с участием Воробейчика. Воробейчиха же с началом любого конфликта поспешно скрывалась и всё время скандала отсиживалась в подвале, несмотря на хриплые, но зычные крики тёти Веры, призывающей в свидетели: «А вот Лида видела! Лидия Тимофевна!..»
Теперь я думаю: из-за чего ссорились эти люди? Ненависть к нам понятна: мои родители были единственными «интеллигентами», людьми с высшим образованием, да ещё занимали самую большую, лучшую квартиру в доме, а Воробейчик, тётя Вера и Катя-«свинья» жили под нами и нашей соседкой Марьей Михайловной. Но что могли не поделить остальные? И почему в скандалах принимали участие не только подвальные жители, но и весь двор, в том числе, например, довольно удалённый от подвала Борис Афанасьевич? Он, кстати, тоже был фигурой любопытной, о чём я узнала позже, лет этак в десять. Помню крупного, полного, с толстыми ляжками дядечку, в белом кепи с приколотым цветком (не тёти-Вериным искусственным, а настоящим, живым). Он только что пришёл с набережной и, всплёскивая короткими ручками, что-то оживлённо, восхищённо («Ах, какая прелесть!..») рассказывает публике, по обыкновению собирающей за столом цветы. Мать, смеясь, как-то вспомнила, что когда-то по весне, «ещё до твоего рождения», заходящие в наш двор посторонние прямо-таки столбенели: «А это что такое?!» Свои же давно привыкли: в глубине двора, в окне второго этаже была выставлена на солнце голая задница! Борис Афанасьевич объяснял, что он по совету врача лечит радикулит, принимает солнечные ванны. Эту практику ему пришлось прекратить после того, как пришли из милиции с постановлением: выселить из Ялты за гомосексуализм. Борис Афанасьевич бегал по соседям, собирал подписи в свою защиту: «Ах, какое несчастье! У меня племянники в Севастополе… какой позор!.. Это может повредить им по службе…» Мой дедушка да, должно быть, и многие другие пожалели севастопольских племянников, подписали, и Борис Афанасьевич остался. Ясно, это было до водворения во дворе Кати-«свиньи» и Воробейчика! Уж они не спустили бы…
Ссору Алика с Воробейчиком я запомнила лишь потому, что удивилась: какие могут быть споры между стариком и совсем молодым Аликом, которому в ту пору, наверное, не было и тридцати. «Я участник войны! – хрипло орал Воробейчик. – И ты, мерзавец, не имеешь права…» – «И где ты воевал? – спросил Алик насмешливо. – В Ташкенте?» Почему-то это невинное и закономерное, на мой взгляд, уточнение вывело Воробейчика из себя, он страшно захрипел и затрясся. Мать объяснила мне, что Воробейчик, конечно, ни одной минуты не воевал, а во время войны действительно находился в Ташкенте, но не в эвакуации, как многие, и что совсем не считается позором, особенно с учётом Воробейчиковых болезней и явной негодности к строевой службе. Воробейчик так взбеленился оттого, что поговаривают, будто в Ташкенте он был не в эвакуации, а в ссылке, на поселении, потому что ещё до войны работал где-то бухгалтером и «проворовался». Кроме того, в Ташкенте или, возможно, по месту своего неудачного воровства Воробейчик оставил жену и детей ради того, чтобы поселиться в ялтинском подвале с задыхающейся Воробейчихой и гаденьким Дэзиком. Уже гораздо позже, когда Алик женился, Воробейчик отомстил ему, обозвав «вечным приживалом». И Алик точно так же, как когда-то Воробейчик, затрясся в бессильной злобе. К сожалению, и это было правдой. Симпатичный, горбоносый, кудрявый, похожий на античного бога Алик после школы поступил в институт в Симферополе, но быстро бросил и перебивался случайными заработками, а большей частью просто торчал во дворе. Его мать, тётя Катя-гречанка, всю жизнь проработала санитаркой в грязелечебнице, а жена Люда – продавщицей. Уже тогда, в начале шестидесятых, исподволь начала складываться каста нигде не работающих, а только «сдающих комнату», с чем советская власть по мере сил боролась. Бедный Алик был первой ласточкой тогда ещё низшего, презираемого сословия. Сдавать жильё считалось привилегией пенсионеров. Теперь же растёт третье поколение с юных лет сдающих, нигде никогда не работавших и, на манер американских безработных, не видящих в этом необходимости, не считающих безделье чем-то зазорным. И эта каста правит балл, к сожалению, не только в моём старом дворе…

