Исповедь приговоренного

– И вы хотите, чтобы я его нашел?

– Я сказал вам день, когда произошло убийство, – парировал Миллс. – Вы приблизительно знаете, где находится дом. Проклятие! Ведь вы сыщик! Неужели мне еще и понукать вас? Дом показался мне довольно старым; возможно, когда-то там в самом деле был постоялый двор, а потом там поселился тот старик… Скорее всего, дела его шли неплохо, но он уже давно ушел на покой. Во всяком случае, обстановка в гостиной была дорогой. Да и девушка явно не бедствовала, была из хорошего общества…

Надзиратель расхохотался:

– Ну да, девушка из хорошего общества придушила старичка подушкой!

Миллс смерил его испепеляющим взглядом и повернулся ко мне:

– Теперь я подпишу документ. Вы с ним… – он ткнул пальцем в надзирателя, – тоже распишитесь как свиде тели.

Мы расписались.

– Больше я вас не задерживаю. – Миллс внезапно сделался усталым. – Я все рассказал, очистил совесть. Теперь все зависит от вас.

Я сложил признание и сунул его в нагрудный карман.

– Может быть, вам что-нибудь принести? Хотите книгу?

– Нет-нет. – Миллс покачал головой. – Вот только… если можно, еще кофе. – Он вскинул на меня глаза. – Не хочу засыпать, – пояснил он, – особенно сейчас. Скоро я усну навеки. – Он помолчал. – И потом, он за мной следит.

– Я обязан за тобой следить! – обиженно ответил надзиратель. – Работа у меня такая. Типы вроде тебя способны и палача обдурить. – Повернувшись ко мне, надзиратель объяснил: – Бьются головой о стену или разрывают рубаху на полосы, плетут веревку и вешаются сами, если их не удержать.

– Да я не о тебе, – отмахнулся Миллс. – Я вот о ком! – И он указал на противоположную стену.

– Совсем спятил, – доверительно прошептал мне надзиратель и постучал себя по лбу грязным пальцем. – Такое тоже случается, знаете ли.

Но я знал, кого видит Миллс.

– Принесите ему еще кофе, – тихо распорядился я.

Надзиратель кивнул.

– Эй, Росс! – окликнул меня Миллс, когда мы уже стояли на пороге. – Я еще кое-что вспомнил. На крыше дома я заметил флюгер в виде какого-то зверя, может быть лисицы с вытянутым хвостом. В грозу он все крутился и крутился.

Надзиратель закрыл камеру и запер ее на ключ. Потом вопросительно посмотрел на меня.

– Ну, и что нам теперь делать, сэр?

– Я должен немедленно поговорить с начальником тюрьмы, – ответил я.

– Да что вы, мистер Росс, начальник уже ушел домой. Сейчас он, наверное, ужинает или решил после службы выпить стаканчик бренди…

– Тем не менее придется его побеспокоить. Он должен узнать обо всем сегодня, сейчас же. Завтра будет уже поздно.

– Да, – глубокомысленно заметил надзиратель, кивая. – Это уж точно.

Глава 2

Инспектор Бенджамин Росс

Начальник тюрьмы в самом деле оказался дома. Более того, у него были гости. Так что я не только побеспокоил его в неурочный час, но и вытащил из-за стола. Дамы уже удалились в гостиную, а джентльменам подали портвейн и сигары. И тут появился я, растрепанный и взъерошенный, и потребовал, чтобы меня немедленно проводили к хозяину. Надо отдать должное начальнику тюрьмы: он согласился принять меня в своем кабинете и уделить мне десять минут.

И вот он сидел передо мной, в ослепительно-белой накрахмаленной рубашке с запонками и безупречном черном фраке. Лицо у него разрумянилось от сытной еды и хорошего вина; кроме того, погода стояла промозглая, и в кабинете горел камин. Потянув ноздрями, я уловил аромат сигары и невольно вспомнил «Рождественскую песнь» Диккенса – моя жена Лиззи очень любит ее читать. Конечно, время года было другое, и на лбу у него не было венка из остролиста, но во всем остальном начальник тюрьмы напомнил мне духа нынешних Святок.

А я олицетворял святочного духа прошлых лет и духа будущих Святок, ведь я рассказывал о старом убийстве и скорой казни.

Начальник тюрьмы внимательно выслушал меня, а затем прочел показания Миллса. Потом положил их на стол и тяжело вздохнул.

– Дорогой мой, – сказал он, – похоже, вечер у вас выдался трудный. Хотите бренди?

– Вы очень добры, но я вынужден отказаться. Я и так поздно попаду домой; не хватало еще, чтобы от меня пахло бренди! – сокрушенно ответил я.

Начальник тюрьмы расплылся в улыбке.

– Послушайте, инспектор Росс. Вы совершенно правильно поступили, что поставили меня в известность. Но сейчас настоятельно прошу вас ехать домой, к жене, к остывшему ужину. А потом ложитесь спать и выкиньте все из головы. Откровенно говоря, здесь ничего не поделаешь.

– Утром Миллса необходимо еще раз допросить, – возразил я. – И под надежной охраной отвезти в Патни, чтобы он помог нам найти тот дом…

Начальник тюрьмы взмахнул холеной рукой:

– Дорогой мой, никакого дома нет! И никакого убийства он в окно не видел. Как там говорил добрый доктор Джонсон? Когда человек знает, что через две недели его повесят, у него чудесным образом обостряется ум. Похоже, у мистера Миллса разыгралась фантазия.

Я протестующе кашлянул.

Начальник тюрьмы покачал головой:

– Послушайте, Росс, заключенного Миллса повесят завтра утром. Возможно, он в самом деле неплохо держится и скрывает страх. Но последний миг близок, и все его чувства обострились. Он готов на что угодно, лишь бы отсрочить ужасное событие. Выиграть несколько часов, несколько дней… Даже такая малость для человека в его положении существенна… Допустим, – продолжал он, – Миллс сделал свое признание не в камере смертников, а на свободе, когда еще не был запятнан преступлением. Допустим, шестнадцать лет назад он пошел в ближайший полицейский участок и сообщил обо всем, что, по его словам, видел в Патни. Надеюсь, вы со мной согласитесь: даже в том случае любой полицейский первым делом постарался бы понять, что за человек выдвигает такое необычное и серьезное обвинение. Хорошая ли у него репутация? Пользуется ли он уважением в своих кругах? В трезвом ли он уме? Способен ли он на опрометчивые поступки? И только если представитель закона придет к выводу, что верить такому свидетелю можно, что он не пьян, не безумен и никому не хочет отомстить, – только в таком случае полиция бросит на расследование дела значительные силы и средства. Разве я не прав?

– Вы правы, – нехотя согласился я.

– Итак, как же вы сами сегодня ответили бы на мои вопросы о личности Миллса? Достоин ли он доверия?

– Ваши доводы весомы, сэр, – ответил я. – Скорее всего, я бы тоже не спешил верить ему на слово. Но я не могу не обращать внимания на слова любых свидетелей, которые сообщают об убийстве.

– А я не могу беспокоить министра внутренних дел в такое время с вашим делом! – Начальник тюрьмы помахал передо мной показаниями Миллса. – Перед нами домыслы отчаявшегося человека. Инспектор Росс, ваша добросовестность делает вам честь. Но я привык иметь дело с людьми, которым вынесли смертный приговор. Поверьте, все они боятся. Они похожи на утопающих, которые барахтаются в воде и хватаются за любые обломки, лишь бы остаться на поверхности и не умереть. Поверьте, мой дорогой Росс, это так, и расследовать здесь нечего.

Наверное, начальник тюрьмы понял, что его доводы меня не убедили. Он наклонился вперед и серьезно продолжал:

– Миллс умный малый. За последние несколько недель я успел немного узнать его. У него любопытный характер; можно подумать, что он последний, кто очутился в таком положении. Вы, Росс, тоже узнали его за время следствия и суда. Но вот что главное… – Начальник поднял палец. – Он тоже успел узнать вас!

Так оно и было. Я почувствовал, что заливаюсь краской. Начальник развалился в кресле и продолжал, размахивая правой рукой, как фокусник:

– «Росс парень добросовестный, – внушает себе Миллс, сидя в камере смертников. – Если я поделюсь с ним своей выдумкой, постаравшись все изложить как можно правдоподобнее, он почувствует себя обязанным что-нибудь сделать и поможет отсрочить мою казнь». И он оказался прав. Вы начали действовать. Принесли его показания мне. Я, в свою очередь, тоже выполнил свой долг и прочел их. Разве не так?

Я чувствовал, что лицо у меня уже пылает, и надеялся, что начальник припишет это теплу от очага. Но он, конечно, знает, что прав. Многие умные воры или убийцы пытаются нащупать в своих следователях слабую струнку, на которой можно сыграть. Моя уверенность быстро таяла. Мне уже казалось, что я позволил себя одурачить. Не нужно было верить Миллсу. Конечно, он всеми силами хочет отсрочить завтрашнее ужасное событие.

– Извините, что побеспокоил вас, сэр, – неловко выговорил я.

– Что вы, что вы, мой дорогой инспектор, вы поступили правильно. Ваша совесть может быть спокойна.

В кабинете воцарилась тишина, лишь огонь потрескивал в камине. На румяном лице начальника тюрьмы отразилась борьба противоречивых чувств. Он снова посмотрел на признание, которое держал в руке.

Возможно, совесть его не мучила, зато беспокоило собственное будущее. В конце концов, он только что произнес великолепную речь, в которой приказывал стражу порядка не обращать внимания на сообщение об убийстве. А что, если это важное решение в будущем еще аукнется ему?

Он продолжил примирительным тоном:

– По здравом размышлении мне кажется, что я должен что-то предпринять в связи с тем, что вы сообщили. Вот как я поступлю. Утром напишу депешу министру внутренних дел, приложу этот документ и пошлю его с курьером, приказав передать депешу лично в руки. Тогда мы с вами можем считать, что сделали все, что от нас зависело, и забудем об этом деле.

«А министр внутренних дел прикажет сдать признание в архив или бросит его в огонь», – подумал я, но вслух ничего не сказал. Скоро появятся и другие дела; министр забудет об убийстве шестнадцатилетней давности. И даже если он решит дать делу ход, будет поздно, ведь Миллса к тому времени уже повесят.

Я снова поблагодарил начальника тюрьмы за то, что он меня выслушал, и встал, собираясь уходить. На пороге я развернулся и спросил:

– Насколько я понимаю, казнь будет проводить Колкрафт?

Мне показалось, что начальник тюрьмы смутился; стараясь не смотреть на меня, он ответил:

– Да-да, Колкрафт. Он палач в Ньюгейтской тюрьме.

– Он плохо делает свое дело, то ли в силу неспособности, то ли умышленно, – сказал я. – Его надо уволить. Таково мое личное мнение.

– Он скоро выйдет в отставку, – сухо ответил начальник, – но он много лет прослужил у нас, а прежде в других тюрьмах. Не забывайте, он выполняет работу, за которую по своему желанию возьмутся немногие. Вы, Уильям Колкрафт и я – все мы по-своему служим правосудию в нашей стране. И наши личные мнения тут ни при чем. Долг! Вот что нами руководит. Спокойной ночи, инспектор Росс.

Когда дворецкий закрывал за мной входную дверь, я услышал из столовой мужской смех. Начальник тюрьмы вернулся к своим гостям и, наверное, уже забыл о Миллсе.

Я медленно направился домой, все еще думая, что мне делать. Оставить все как есть? В конце концов, я выполнил просьбу Миллса и доложил обо всем начальству. Я обещал, что не оставлю его просьбу – и не оставлю, даже если мои действия будут запоздалыми. Что еще? Доложить напрямую начальнику полиции? В полиции существует своя иерархия – я не могу ее нарушить. Значит, придется побеспокоить суперинтендента Данна, который сейчас наверняка дома, в Кемдене, и попросить его, в свою очередь, через голову его непосредственного начальства побеспокоить комиссара Столичной полиции.

На то, чтобы попасть к Данну домой, уйдет много времени, даже если я возьму кеб. Данн честный человек и хороший полицейский, но он вспыльчив; кроме того, он привык соблюдать субординацию и уважать старших по званию. Придется сообщить ему, что начальник Ньюгейтской тюрьмы обещал утром написать министру внутренних дел. Услышав это, Данн встревожится. Он также не захочет беспокоить комиссара Столичной полиции сэра Ричарда Мейна. Сэр Ричард – выдающийся человек, но всем известно, что у него не слишком хорошие отношения с министерством внутренних дел. Все из-за недоразумения при расследовании клеркенуэллских взрывов, за которыми стоял Баррет, тот самый, кого последним казнили публично, на глазах у ликующей толпы; во время его казни Миллс слышал крики в своей камере. Короче говоря, мне не нужно было ехать к Данну, чтобы узнать, что суперинтендент с таким же успехом передаст дело сэру Ричарду, как и лично постучит в дверь министра.

Я не мог сделать больше того, что уже сделал. И потом, вполне возможно, я, что называется, попал пальцем в небо: Миллс рассказал мне сказку о нераскрытом убийстве, чтобы отсрочить собственную заслуженную казнь.

– Да, – сказал я вслух, – вот именно!

Мой голос гулко прозвучал на пустынной улице. Я дошел до набережной и зашагал вдоль реки. Путь мой лежал мимо арок, поддерживавших кирпичные своды вокзала Ватерлоо. Наступил час прилива; в нескольких шагах от меня вода плескала в каменную облицовку. Идущий от Темзы пряный, резкий запах не перебивал даже запах дыма с вокзала. Кругом никого не было видно, и я не ожидал, что на мои слова ответят. И все же я уловил тихий звук, доносившийся из-под одной арки. Голос был женский, в этом я не сомневался. Слов я не разобрал, их произнесли слишком тихо, и, насколько я понял, говорившая обращалась не ко мне. Значит, это не работающая на набережной проститутка, которая приняла меня за клиента. Там кто-то прячется.

Как известно, под арками обычно ночуют бездомные. Будь голос мужским, я бы решил, что он принадлежит одному из несчастных и не стал бы им интересоваться. Но голос был женским, и почти сразу же я услышал детский плач. Любопытство мое усилилось. Так плачут дети, просыпаясь после страшного сна. Я подошел к арке и вгляделся во мрак.

Напуганные моим появлением, обитатели убежища зашевелились. Зашуршала одежда. Снова заплакал ребенок.

– Кто здесь? – спросил я.

Ответа не последовало; я услышал лишь учащенное дыхание. Я чиркнул серной спичкой и успел заметить испуганное женское лицо. Она съежилась на земле, завернувшись в какую-то шаль или одеяло. Перед тем как пламя спички погасло, я заметил, как одеяло шевельнулось и из-под него показалась маленькая босая ножка.

– Не бойтесь, – сказал я, – я полицейский, правда, не линейный, и все же я страж порядка. Я инспектор Росс из Скотленд-Ярда.

– Я не попрошайничаю, сэр, – прошептала женщина в ответ.

– Знаю. Вы просто ночуете на улице, что по нашим законам приравнивается к бродяжничеству. Неужели вам некуда пойти? Вам следует обратиться в ночлежный дом для бедняков и попроситься переночевать.

– Вы видели эти ночлежки? – прошептала она в ответ. – Наверное, нет, сэр, иначе не посоветовали бы мне обратиться туда.

У меня еще не было случая осмотреть женские ночлежные дома. Зато не раз приходилось проводить обыск в ночлежках для мужчин. Ночлежки показались мне ужасными: там было душно, страшно воняло, они были переполнены пьяными, больными и отчаявшимися людьми, молодыми и старыми. Как-то раз мне даже пришлось распахнуть дверь нужника в углу, чтобы проверить, не там ли спрятался беглец. В жизни не забуду жуткой дыры в полу, покрытом экскрементами.

– Но с вами ребенок, – возразил я. – Вы не можете спать на улице!

– Здесь нам ничто не угрожает, – упрямо возразила моя собеседница.

– Что довело вас до такого состояния? – спросил я как можно участливее.

Почти неслышно, как будто ей стыдно было признаваться, она прошептала:

– Муж нас бросил. Я не знаю, куда он ушел. У меня нет денег, чтобы платить за жилье и еду… Нам пришлось уйти оттуда, где мы жили.

– Так обратитесь к приходским властям! – воскликнул я.

– Нас отправят в работный дом. У меня отберут ребенка. – Незнакомка обняла ребенка, укрытого шалью. – Прошу вас, инспектор Росс, не арестовывайте меня за бродяжничество. Я ничего плохого не делаю.

– Но не годится… – Я замолчал. Ночлежка – такое же неподходящее место для ребенка, как и набережная. – Сегодня, так и быть, оставайтесь здесь, – сказал я. – Но завтра непременно приходите в Скотленд-Ярд и спросите меня или сержанта Морриса. Мы постараемся поместить вас в подходящее благотворительное учреждение.

Я решил, что предупрежу Морриса – на него можно положиться. И все же неплохо будет, если суперинтендент Данн никогда не узнает, что я занимаюсь благотворительностью в своем кабинете.

– Как вас зовут?

– Джейн Стивенс, – ответила моя собеседница после паузы.

– Разве у вас нет родственников? – спросил я. – За исключением сбежавшего мужа…

– Они очень далеко отсюда, сэр.

– Ну что ж… приходите в Скотленд-Ярд завтра утром. Не забудьте, спросите инспектора Росса или сержанта Морриса. – Порывшись в кармане, я извлек несколько монет и протянул их новой знакомой. – Возьмите. Я не пытаюсь вас подловить, чтобы потом обвинить в попрошайничестве. Купите себе и ребенку что-нибудь горячее на завтрак.

Она прошептала «Спасибо» и взяла деньги, коснувшись моей ладони нежными пальцами. Ее руки не были загрубелыми, как у женщины, которой приходится заниматься тяжелым физическим трудом.

– Послушайте, – продолжал я, – раз муж бросил вас и отказывается содержать своего ребенка, вы можете заявить на него в полицию.

Еще не договорив, я понял: именно поэтому она не обратилась к приходским властям и не стала просить помощи, положенной ей по закону о бедных. У нее ребенок; ей придется назвать имя отца, чтобы его нашли и заставили возместить средства, истраченные приходом на его родных. Но она не хотела, чтобы его нашли, в том-то и дело! Я усомнился в ее правдивости. Скорее всего, она назвалась вымышленным именем. Во всяком случае, муж ее не бросил. Все наоборот: она сама от него сбежала и теперь боится, что ее заставят вернуться к нему. Наверное, он настоящий зверь, если его жена считает арку на набережной более безопасным местом для себя и ребенка, чем его дом.

Я пошел дальше. Многие наверняка осудили бы меня: зачем я дал деньги неизвестной женщине. Скорее всего, она их пропьет. Мне же казалось, что моя новая знакомая первым делом накормит ребенка.

Я добрался домой, чувствуя себя непривычно бесполезным. Я не мог ничем помочь бедняжке, только оставил ее в том убежище, которое она нашла. Может быть, завтра она придет в Скотленд-Ярд. Правда, в последнем я сомневался. Она наверняка испугается. Кроме того, непонятно, как быть с признанием Миллса. Очень может быть, что женщина-убийца много лет гуляет на свободе. В Лондоне много преступников, и любой полицейский, который считает, что он в состоянии исправить хотя бы половину из них, – дурак.

Но попытаться все же можно.

В доме было тихо. Часы в гостиной показывали полночь. Лиззи уже легла спать, как и Бесси, наша прислуга. На кухонном столе я увидел большое блюдо с ломтиками холодного мяса. Блюдо тщательно прикрыли, спасая от мышей. Рядом стояла банка маринованных огурчиков. Есть мне совсем не хотелось. Но на кухне было тепло, уютно, и я немного посидел у плиты, размышляя обо всем, что случилось за день. Утром пойду к Данну и доложу обо всем. Я не особенно надеялся, что делу дадут ход, но обязан был сделать все, что от меня зависело.

Из коридора послышался шорох. Обернувшись, я увидел в дверях Лиззи в ночной рубашке и шали; длинные черные волосы заплетены в косу, в руке огарок свечи; на ее лице плясали тени. Лиззи тридцать с небольшим, но мне она по-прежнему кажется совсем юной. Когда мы с ней познакомились в Дербишире, она была еще девочкой. Мы оба тогда были детьми; Лиззи была дочерью местного доктора, а я – покрытым копотью дверовым с угольной шахты. Благодаря доброте и щедрости ее отца я избавился от такой жизни; он настоял на том, чтобы я получил образование. Правда, вряд ли доктор Мартин предполагал, что в будущем я сумею отблагодарить его, женившись на его дочери.

– Ты нашел мясо? – спросила Лиззи, хотя и видела, что я ничего не съел.

– Я не хочу есть, – ответил я. – Извини, если я тебя разбудил.

– Я не спала, только дремала. – Она села у плиты в кресло напротив меня. – Что случилось в Ньюгейтской тюрьме? Наверное, Миллс очень подавлен. Его можно только пожалеть.

Тогда я рассказал ей все с начала до конца. Лиззи выслушала меня, не перебивая. Когда я замолчал, она решительно заявила:

– Больше ты ничего не мог поделать. Ты должен был пойти к начальнику тюрьмы.

– Может, он прав и Миллс меня дурачил?

– Конечно, и такое возможно! – ответила Лиззи. – Но кто знает?

– Я уже не узнаю, – сухо ответил я.

Лиззи положила руку мне на плечо.

– Ты поступил правильно… Ты сделал все, что мог.

Мне очень хотелось ей поверить.

Глава 3

Элизабет Мартин Росс

Я весь вечер ждала, когда Бен вернется. Потом поднялась в спальню и легла, но мне не спалось.

Мы уже собирались садиться за стол, когда Бена срочно вызвали в Ньюгейтскую тюрьму. Сказали, что один приговоренный к смерти высказал свое последнее желание: он хочет побеседовать с тем, кто его арестовал, то есть с Беном. Мой муж сразу же встал из-за стола, кое-как извинился передо мной и тут же ушел. Я не пыталась ни задержать его, ни предложить, чтобы он сначала поужинал. Но я знала, что, когда Бен вернется, его будет мучить не только голод. Ему наверняка будет не по себе.

Посещение Ньюгейтской тюрьмы всегда угнетало Бена – как, наверное, и любого здравомыслящего человека. Я сама ни разу не бывала в этом ужасном месте, похожем на крепость, хотя время от времени делала покупки на рынке, который находился на соседней с тюрьмой улице. Рыночные торговцы и покупатели, видимо, привыкли к такому соседству. У меня же стены, похожие на крепостные, зарешеченные окна и каменный фриз над главным входом с узором из наручников и цепей неизменно вызывали дрожь.

Странное признание Миллса очень подействовало на Бена. Правда ли это? А может быть, приговоренный к смерти все выдумал, чтобы отсрочить тот миг, когда ему придется взбираться на эшафот? При одной мысли о том, что случится завтра утром, меня передернуло.

Загвоздка в том, что Бен поверил Миллсу. Теперь он уже не сможет забыть его рассказ. Мысль о том, что где-то на свободе гуляет убийца, не будет давать ему покоя; он попытается убедить начальство принять слова смертника всерьез.

Я постаралась утешить его; больше я ничем не могла облегчить его положение. Подчеркнула, что он сделал все, что мог: пошел к начальнику тюрьмы, и не его вина, если начальник отмахнулся от его слов. Жаль, конечно, что Миллс не признался раньше. В конце концов, у него было шестнадцать лет на то, чтобы все обдумать, если, конечно, его странный рассказ – правда. Наконец мы договорились больше не говорить о произошедшем – была уже середина ночи.

Бен спал плохо, а я почти не сомкнула глаз: он все время ворочался рядом с боку на бок. Его состояние передалось мне. Если Миллс все рассказал честно, то что привело к той ужасной сцене, свидетелем которой он стал? Какая ненависть копилась в сердце молодой женщины и что стало ее причиной? Я уже знала, что и мне так же трудно будет оставить вопрос без ответа, как Бену. То есть Бен почти ничего не способен сделать, кроме того, чтобы утром доложить обо всем суперинтенденту Данну. Глядя в потолок, я живо представляла себе несчастного Миллса в его камере. Он дрожал передо мной во мраке.

Под утро я задремала, но вскоре меня разбудил грохот кочерги на кухне. Проснулась Бесси; она растапливала плиту и поставила на огонь чайник. Я выскользнула из кровати, взяла пустой кувшин с умывальника и спустилась вниз, чтобы помочь ей.

От нашей неустрашимой служанки ничего невозможно утаить.

– Миссис, – заметила она, – инспектор вчера вернулся из Ньюгейта очень поздно. – Бесси сняла чайник и вылила почти все его содержимое в кувшин. Повернувшись, чтобы нести кувшин наверх, она как бы между прочим спросила: – Он ходил повидаться с тем убийцей?

– Да.

– Просто кровь в жилах стынет, – объявила Бесси с такой радостью, что я заподозрила: участь несчастного Миллса не вызывает в ней никакого сочувствия. Затем она покосилась на часы над камином. – Наверное, сейчас, в эту самую минуту, его ведут на эшафот!

– Хватит, Бесси! – резко ответила я. – Неси воду, или она остынет, и инспектор не сможет побриться.

Бесси раньше работала в доме моей тети Парри. В те дни она называла меня «мисс Мартин». Теперь она, к сожалению, привыкла называть меня просто «миссис», и я никак не могу ее переубедить. Бена она всегда именует «инспектором», и мне, когда я беседую с Бесси, приходится называть его так же.

– Да, миссис, – послушно ответила она.

– И не спрашивай его о тюрьме! – крикнула я ей вслед.

– Конечно, не буду, миссис! – донеслось до меня с верхней площадки.

Инспектор Бенджамин Росс

Несмотря на усталость, до того, как лечь спать, я аккуратно переписал рассказ Миллса, пока он еще был свеж в моей памяти. Я очень старался не упустить ни одной детали: плохой погоды, керосиновой лампы в окне гостиной, старика, который дремал у камина, появления молодой женщины, ее злодеяния и того, как она хладнокровно покинула место преступления. Я описал, как Миллс, ошеломленный и потрясенный, бесцельно кружил по пустоши, прежде чем увидел жилые дома; к тому времени он уже решил никому не рассказывать о том, что он видел, – упомянув и причины такого решения. Я перечитал запись два-три раза, убедился, что все верно, и сунул бумагу в карман. Если удастся, завтра передам ее суперинтенденту Данну. Возможно, следствия не будет, а все же сведения сохранятся.