Исповедь приговоренного

Грэнджер Энн

Исповедь приговоренного

© 2014 Ann Granger

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление

Пер. с англ. А.В. Кровяковой

От автора

В моем путеводителе 1818 года о Патни говорится следующее: «Деревня в Суррее, в четырех и трех четвертях мили к юго-западу от Лондона, красиво расположена на южном берегу Темзы, через которую перекинут деревянный мост, соединяющий деревню с Фулемом».

Этот деревянный мост построили в 1729 году, несмотря на возмущение паромщиков, которых мост лишил заработка.

Через пятьдесят лет после выхода в свет путеводителя, в 1868 году, когда события привели в Патни Бена Росса и его жену Лиззи, на другой берег они по-прежнему переходили по старому деревянному мосту. Патни оставался большой деревней, несмотря на то, что жителей в нем заметно прибавилось. Хотя отдельные семьи жили в крайней нужде, Патни издавна привлекал людей состоятельных, которые возводили там большие дома и окружали их красивыми садами. Деревянный мост заменили каменным лишь в конце XIX столетия, когда начались неизбежные перемены, вызванные ростом населения.

Тем, кто пишет исторические романы, труднее всего бывает воссоздать место действия так, чтобы сохранить его дух без ущерба для сюжета. Наверное, отдельных тропинок, о которых я пишу, не было на самом деле, хотя кто знает? Во всяком случае, надеюсь, что мне удалось правдиво описать старый Патни, не слишком отклоняясь от истины.

От всей души благодарю за доброту Эйлсу Ньюби и Майкла Булла из прихода Святой Марии. Они очень помогли мне, ответив на многочисленные вопросы о кладбищах Патни Викторианской эпохи.

Глава 1

Инспектор Бенджамин Росс

– Впервые я увидел Фрэнсиса Эпплтона почти сорок лет назад, когда мы с ним учились в Оксфорде, – начал Джеймс Миллс. – Помню, стоял необычно теплый весенний день, и я гулял по берегу Черуэлла, неподалеку от моста Магдалины. Многие тоже вышли погреться на солнышке и погулять по лугам, как и я. Мимо проходили самые разные суда: гребные шлюпки, плоскодонки и так далее. Одни скользили по воде гораздо быстрее других!

Миллс помолчал, взгляд его затуманился; он перенесся в далекое прошлое. Через крошечное окошко почти не проникал свет. На столе тускло горел огарок свечи; две наши тени плясали на стенах. Последний раз я видел Миллса на скамье подсудимых в уголовном суде Олд-Бейли. В тюрьме он изрядно похудел, хотя по-прежнему оставался крепким и выглядел неплохо для своих шестидесяти с лишним лет.

Я надеялся, что на следующий день палач подойдет к делу добросовестно. Не хотелось думать, что Миллсу предстоит последнее страдание, что он будет болтаться в петле, дергаясь и хрипя. Хотя Колкрафт, палач Ньюгейтской тюрьмы, был человеком опытным и казнил очень многих, за ним тянулась дурная слава. Он любил помучить приговоренных. Если казнить Миллса будет он, едва ли несчастного ждет быстрый и безболезненный конец; я слышал, что Колкрафту даже приходилось дергать приговоренных за ноги, чтобы ускорить дело. Возможно, сам он считал, что оказывает казненным услугу. Я придерживался иной точки зрения.

Не только поэтому в тот вечер я так неохотно согласился поехать в Ньюгейт. Тюремный запах проникает во все поры, и избавиться от него удается не сразу – обычно на это нужно дня два. Немытые тела, прогорклый жир, на котором там готовят пищу в огромных котлах, спертый воздух из-за отсутствия вентиляции… Но главная составляющая – отчаяние, оно пахнет по-своему. Все это пропитывает одежду, кожу и волосы. Даже после мытья еще какое-то время ощущаешь характерную вонь… А в камере смертников, куда меня проводили, атмосфера была еще более зловещей и тягостной. Как будто сама смерть сидела с нами в своих гниющих лохмотьях и ухмылялась, слушая наш разговор.

Миллс вздрогнул; он вспомнил, где находится, и раздраженно спросил:

– Инспектор, вы меня слушаете?

Я заверил его, что слушаю, и попросил продолжать рассказ без ненужных проволочек.

– Ну да, – Миллс безрадостно улыбнулся, – вам не терпится поскорее вернуться домой к жене – у вас, наверное, есть жена – и к детям. Хотите скорее сесть за семейный стол…

Я чуть не отрезал: да, в самом деле, я бы сейчас спокойно ужинал дома, если бы Миллс не попросил меня приехать к нему в тюрьму, но промолчал. Миллс держался очень хладнокровно, и я пришел в замешательство. В конце концов, я в любой миг мог выйти оттуда, а он – нет. Поняв, что мне не по себе, Миллс возобновил рассказ:

–Итак, инспектор Росс, я рассказывал, как встретил Эпплтона. Я беззаботно гулял по берегу реки. Вдруг из-под моста показалась плоскодонка. На корме стоял молодой парень и отталкивался шестом. Он ловко подвел плоскодонку к берегу. Парень был моим ровесником – двадцати с чем-то лет, светловолосый, со спортивной фигурой. Откровенно говоря, куда больше внимания я обратил на его пассажирку. Очень хорошенькая девушка сидела на носу и громко смеялась. На ней было белое муслиновое платье, помню, с довольно низким вырезом. В те времена женщины еще не начали уродовать себя кринолинами. Тогда в моде были платья со струящимися многослойными юбками; они очень мило шуршали при ходьбе. На руках у незнакомки были длинные белые перчатки, на голове – широкополая шляпа из итальянской соломки с синими лентами. Шляпа защищала ее от солнца. Из-под шляпки выбивались густые темные кудри. В руках девушка вертела зонтик. Род ее занятий определить было нетрудно. Передо мной была одна из многих девушек легкого поведения. В те времена в Оксфорде таких хватало, и, наверное, хватает до сих пор. Белое платье и перчатки не могли сбить с толку. Она так громко и откровенно хохотала, так лукаво смотрела на своего спутника и вертела зонтиком… Я словно и сегодня вижу ее перед собой. Светловолосый парень улыбался, как моряк в отпуске. Я ему позавидовал… – Миллс снова замолчал и широко улыбнулся. – Ее я, к сожалению, больше не встречал. Зато Эпплтона увидел всего через пару дней; он спешил, видимо опаздывал на лекцию, и был один. Студент, который шел со мной, окликнул его и представил нас друг другу. Вот так я официально познакомился с Фрэнсисом Эпплтоном. То был зловещий день!

– И теперь, – подхватил я, – вы вызвали меня сюда, чтобы в последний момент заявить, что не вы убили его с особой жестокостью на прошлый Михайлов день и я арестовал не того человека!

–Нет-нет, инспектор Росс.– Миллс поднял руку, пресекая мои возражения.– Ни в коем случае. Вы арестовали того, кого надо. Я не отрицаю, что перерезал ему горло ножом для мяса. Чуть раньше тем же ножом мы нарезали традиционного гуся, которого нам принесли из трактира… Холодные остатки нашего ужина стояли на столе. Сначала я схватил нож в приступе ярости и ударил его в горло, но он не умер, и мне пришлось продолжать. Я несколько раз ткнул его в дыхательное горло, а он хрипел и размахивал руками, и на губах у него пузырилась кровавая пена. Наконец мне удалось перерезать артерию, и ему пришел конец. Кто бы мог подумать, что убить человека так трудно? Да, я убийца, и завтра утром меня ждет последняя прогулка. От моей камеры до эшафота совсем недалеко… Я слышал, как сколачивали помост – в тюремном дворе, а не на улице. Верно?

– Да. Во исполнение недавнего указа вас одного из первых казнят в стенах тюрьмы, а не публично, так что радуйтесь…

Подходя к тюрьме, я не увидел выкрашенных в черное барьеров, которые раньше ставили за день до казни, чтобы сдерживать толпу, пришедшую поглазеть на представление. Не было и жадных до зрелищ зевак, которые нарочно приходили загодя, чтобы занять лучшие места, и всю ночь пили и играли в азартные игры. И все же я не сомневался, что с рассветом у тюрьмы все равно соберется толпа. Зеваки будут жадно прислушиваться к тому, что творится за толстыми стенами – пусть даже самой казни они не увидят. Они будут ждать, пока кто-нибудь не выйдет и не прибьет к воротам извещение о состоявшейся казни. Потом они, наверное, прокричат «ура!». Может быть, палач Колкрафт сделает свое дело быстро – ведь у него теперь не будет зрителей. Он, несомненно, работал на публику, а толпе всегда нравилось смотреть, как жертва дергается в петле.

– Радоваться? – хмыкнул Миллс.

Я вспыхнул и подосадовал на себя.

– Простите, неудачное слово. Я хотел сказать: хорошо, что на вас не будут глазеть.

– Какой вы вежливый, Росс! – Миллс благосклонно кивнул, но тут же нахмурился. – Вскоре после того, как я сюда попал, в мае, состоялась публичная казнь. Я слышал, как толпа ревела от восторга, некоторые даже пели.

– В мае повесили Баррета, который устроил взрывы в Клеркенуэлле, – вспомнил я. – На его казнь пришло более двух тысяч человек – неудивительно, что вы слышали шум.

–Ах да, Баррет, фений… По его вине погибли двенадцать человек, которых он совершенно не знал и которые не сделали лично ему ничего дурного. Я убил только одного – он причинил мне много зла…– Миллс улыбнулся одними губами.– Конечно, мне легче оттого, что завтра я буду болтаться в петле, не слыша радостных криков пьяной, вонючей толпы.– Он прислонился к стене.– Утром я слышал стук молотков и скрежет пил. Во дворе сколачивали эшафот. Шум слышен во всех здешних камерах. До вас ко мне приходил тюремный священник, он страшный зануда. Бубнил что-то о раскаянии. Я сказал ему, что исповедался, но вовсе не обязан также и раскаиваться! Он настаивал на том, что я должен раскаяться. Ну а я больше всего на свете раскаиваюсь в том, что доверился человеку, которого считал своим ближайшим и старейшим другом, и отдал ему все свои деньги. Я и представить себе не мог, что этот человек бессовестно обманет меня, растратит мое состояние и погубит мое доброе имя, навлечет позор на мою жену и детей, бросит их в нищете…

Миллс все больше волновался, хотя в самом начале держался неестественно спокойно. Откровенно говоря, его деланое хладнокровие беспокоило меня куда больше, чем его волнение. Другие в его положении, как правило, ругаются или что-то бессвязно бормочут. Миллс старался сосредоточиться. Я невольно посочувствовал тюремному священнику.

– Зачем же вы заставили меня ехать к вам через весь Лондон? – досадливо спросил я. – По вашей милости я остался без ужина. Вы что же, хотите еще раз исповедаться? Я и так знаю, что вы убийца; я не сомневался в вашей виновности с тех самых пор, как арестовал вас.

Миллс снова успокоился и поднял руку, призывая меня к молчанию.

– Мне очень жаль, что по моей милости вы остались без ужина. Меня спросили, что я хочу получить на свой последний ужин. Я ответил, что у меня нет аппетита, и попросил только хорошего, крепкого кофе – мне его принесли. Наверное, надо было попросить пирога с бифштексом и отдать его вам. Зато здешние власти выполнили мою последнюю просьбу. Я попросил вызвать ко мне вас, потому что должен кое в чем признаться. Сам я прийти к вам не мог, увы! Вот почему вам пришлось приехать.

– Так выкладывайте, что там у вас! – отрезал я. Мне показалось, что Миллс нарочно тянет время, желая мне отомстить. Пусть такая месть мелка, ни на что другое он сейчас не способен…

Я ошибался.

Миллс снова взял себя в руки и заговорил отрывисто и деловито:

– Кажется, суд принимает показания человека, данные им на смертном одре?

– Я еще не сталкивался ни с чем подобным, но слышал о таком, – осторожно ответил я. – Видимо, суды рассматривают такие показания в крайних случаях. Я не юрист. Наверное, все зависит от того, что сказано, были ли свидетели, пребывал ли умирающий в здравом уме, не бредил ли он…

– Я в здравом уме, и то, что я собираюсь вам сказать, не бред. Я стал свидетелем убийства. – Увидев, что я открыл рот, Миллс снова поднял руку. – Нет, не того, что совершил я сам. Я видел убийство, совершенное другим лицом. В то время мне не хотелось ни о чем сообщать – это было не в моих интересах. Но увиденное тогда обременяло мою душу. – Он замолчал и нахмурился. – Возможно, меня мучила совесть. И теперь я считаю своим долгом все вам рассказать, чтобы кое-что исправить. Да, пожалуй, лучше всего объяснить все именно так.

– Продолжайте, – предложил я, не скрывая недоверия. Возможно, Миллс все же хотел мне отомстить. Он ведь понимал, что я из любопытства начну его расспрашивать. А если его цель – не снять камень с души, а обременить меня? – Где и когда? – спросил я. – Кто убийца? Кто жертва?

– Терпение, Росс. Умоляю вас! Подозреваю, вы мне не верите. Поверьте, мне стоит огромных усилий сохранять хладнокровие. Нужно, чтобы мои слова приравняли к признанию на смертном одре. Правда, я сижу за столом, а не лежу на вонючей койке вон там, в углу. Да и здоровье у меня для моего возраста превосходное. Тем не менее прошу вас считать меня умирающим. Я все равно что умирающий, ведь утром меня повесят. – Узника передернуло. – Росс, прошу вас отнестись к моим словам серьезно. Запишите мои показания, а я их подпишу, как полицейский протокол.

Не скрою, его серьезность произвела на меня впечатление. Я не знал, как поступить.

– Н-ну ладно, – выдавил я из себя, гадая, не напрасно ли обнадеживаю своего собеседника. Однако оказалось, что ему больше ничего не было нужно.

– Итак, начинайте, – приказал он и придвинул ко мне лист бумаги, чернильницу и перо, которые, видимо, приготовил заранее именно с такой целью. – Я, Джеймс Миллс, будучи в здравом уме и понимая, что утром встречусь с Создателем, заявляю… – Он вдруг замолчал и нахмурился. – Нужен свидетель! Позовите надзирателя!

Надзиратель тут же распахнул дверь камеры. По-моему, он подслушивал в коридоре, потому что на его лице, когда он вошел, отражалось живое любопытство.

– Под вечер 15 июня 1852 года я возвращался один, верхом, из деловой поездки в Патни, – продолжал Миллс. – Был вторник. Вот видите, как я все хорошо запомнил! Мне пришлось пересечь вересковую пустошь Патни-Хит. Там бывает очень неприятно. Шестнадцать лет назад на пустоши еще можно было встретить шайку преступников; я ехал, внимательно высматривая подозрительных – воров или бродяг. Однако в хорошую погоду там гуляют и обычные люди. Гуляют или едут по делу, как я. В тот день я даже встретил на пустоши загонщика, который гнал скот на смитфилдские бойни. Как известно, погода в июне очень переменчива. В тот день было жарко и душно. И вот, когда я отправился домой, началась летняя гроза. Можно сказать, что мне не повезло. Небеса разверзлись, полил сильный дождь, сопровождавшийся ужасным ветром и глухими раскатами грома. На пустоши никого не было. Все другие путники, наверное, спрятались. Я понял, что должен поступить так же. Мне с трудом удавалось сдерживать испуганную лошадь. Заметив неподалеку рощицу, я поскакал туда.

Роща оказалась небольшой. На опушке я спешился и повел лошадь под деревья. Правда, их кроны почти не закрывали нас от дождя. И вдруг за деревьями я увидел дом. Я привязал лошадь к толстой ветке, надеясь, что за рощей окажется постоялый двор; по моим прикидкам, я оказался совсем рядом с Портсмутской дорогой. На постоялом дворе я надеялся пересидеть сам и успокоить лошадь. Но дом оказался частным; судя по стилю, его построили в первой половине прошлого века. Я запомнил низкую покатую крышу и маленькие окошки. Когда ветер сносил дождь в сторону, из трубы поднимался дым. Когда же дождь падал отвесно, он, наверное, попадал в очаг и гасил огонь. Небо потемнело – не из-за позднего часа, а из-за непогоды, – и все вокруг помрачнело. В комнате на первом этаже горела лампа. Сначала я постучал в парадную дверь. Но никто не открыл, и я решил, что из-за шума грозы в доме никто меня не слышит. Поэтому я подошел к освещенному окну и заглянул внутрь.

– Подождите, не успеваю! – попросил я, стараясь записывать его слова как можно быстрее, но свеча почти догорела, а чернила оказались плохими. Я боялся, что полстраницы окажется в кляксах.

Миллс выслушал то, что я успел записать, и удовлетворенно кивнул. Надзиратель, которого позвали как свидетеля, сипло дышал и с интересом ждал продолжения.

– Я увидел маленькую гостиную с низким потолком и балками в старинном стиле. Она была уютно обставлена. Помню, справа у стены стояли большие напольные часы. В очаге горел огонь.

Я перебил его:

– Грозы обычно начинаются в жаркие, душные дни, да ведь вы и сами упоминали, что было жарко и душно до того, как началась гроза. И все же в гостиной горел огонь?

– Я рассказываю только о том, что видел! – раздраженно ответил Миллс. – Да, в камине горел огонь. Дождь в самом деле попадал в дом через трубу, и пламя мерцало, то разрастаясь, то уменьшаясь; иногда оно почти гасло. Учтите, не только огонь был источником света. На столике горела и керосиновая лампа. Мерцание лампы – вот что привлекло меня с улицы. Поверьте, я различал все, что происходило внутри, довольно ясно. Это важно, я видел то, что видел, а не придумал!

–Что же вы видели?– спросил я.– Давайте покороче, не то у меня скоро кончится бумага.– Несмотря на резкие слова, я уже был захвачен его рассказом. Я и сам словно очутился на продуваемой всеми ветрами вересковой пустоши. Я слышал, как капли дождя стучат по пересохшей земле, и прижимался носом к мокрому стеклу. Что же такого ужасного увидел он, если теперь не хотел встретиться со смертью, не сняв камень с души?

Моя досада нисколько не задела Миллса. Он знал, что рыбка – то есть я – попалась на крючок, и неторопливо подсекал.

– Я увидел, что в кресле дремлет пожилой джентльмен. У него были седые волосы; у подлокотника стояла трость. Несомненно, камин затопили ради него. Я постучал, но он не проснулся, да я и не особенно надеялся его разбудить. И вдруг дверь отворилась, и в комнату вошла молодая женщина. Я надеялся, что кто-нибудь, возможно горничная, придет, чтобы подбросить дров в камин. Но сразу понял, что передо мной не горничная, а молодая дама из общества. На вид ей было лет двадцать с небольшим. Я запомнил ее платье, бежевое или светло-розовое, с кружевным воротником и манжетами. Волосы у нее были завиты по моде того времени – наверное, вы можете себе представить ее прическу. Она немного постояла в дверях, глядя на спящего пожилого джентльмена. Потом подошла к камину.

Может быть, она пришла посмотреть на огонь. Но, проходя мимо кресла, она на минуту-другую остановилась и посмотрела на пожилого джентльмена. Поверьте, Росс, на ее лице не было ни заботы, ни любви. Ее лицо выражало горечь. Ее выражение и удивило, и потрясло меня. Однако раздумывать мне было некогда, по шее стекали струйки дождя, было очень неприятно, поэтому я снова поднял руку, собираясь постучать в стекло. Я надеялся, что мое внезапное появление и лицо за стек лом ее не испугают. Если она закричит, пожилой джентльмен проснется, испугается и поднимется суматоха. Однако, прежде чем я постучал, она вдруг резко отвернулась. Решительно схватила со второго кресла, стоявшего напротив, подушку. Я подумал, что она собирается устроить старика поудобнее, и не стал стучать, чтобы не отвлекать ее. По недомыслию я совершил серьезную ошибку!

Миллс замолчал. Хриплое дыхание надзирателя в тишине казалось неестественно громким. Я записал последние несколько слов и кивнул ему, подавая знак продолжать. Миллс тяжело вздохнул.

– Она накрыла подушкой лицо старика и держала, пока он не умер!

– Хр-рм, – прохрипел надзиратель.

– Вы уверены? – спросил я.

– Так же, как и то, что сейчас, когда мы беседуем, палач проверяет веревку на прочность! Она прижала подушку обеими руками, потом отняла ее и нагнулась к лицу старика – посмотреть, жив ли он. Она даже поднесла ладонь к его носу, чтобы проверить, дышит он или нет.

– Он не сопротивлялся?

– По-моему, он не успел понять, что происходит. Когда она только прижала к нему подушку, он вздрогнул и вскинул руки. Потом слабо дернулся один или два раза – и все было кончено.

– А что же вы? Вы никак этому не помешали? – спросил я.

Миллс пожал плечами:

– Я оцепенел от ужаса. И потом, как мог я ей помешать? Я ведь стоял на улице, и кругом бушевала гроза.

– Вы могли закричать, сильно ударить в стекло, если нужно, разбить окно.

Миллс раздраженно отмахнулся:

– Да-да, как говорится, хорошо махать кулаками после драки. Все мы задним умом крепки. Но все произошло так неожиданно, так внезапно и так быстро… Меньше всего я ожидал увидеть нечто подобное. Согласитесь, подходя к почтенному семейному дому, не ожидаешь стать свидетелем убийства! Я бы, конечно, дал понять, что я рядом, поступил бы так, как вы говорите, если бы догадывался о ее намерениях!

Я кивнул, показывая, что принимаю его объяснения. Миллс глубоко вздохнул и продолжал:

– Довольная тем, что дело сделано, она быстро вышла из комнаты. Входя, она оставила дверь открытой, но потом закрыла ее за собой. Покойник остался один – если не считать меня, нечаянного свидетеля. Я так и стоял, прижавшись лицом к стеклу, словно примерз к нему. Голова старика завалилась набок. Одна рука свесилась с подлокотника, столкнув стоявшую там палку. Росс, он умер, а я словно прирос к месту!

– Вы ведь приехали верхом… Могли бы поскакать в ближайший поселок и поднять тревогу.

– Так я и собирался поступить, клянусь. Я побежал туда, где оставил лошадь, вывел несчастное животное из убежища, где оно немного ободрилось, и вскарабкался в седло. Но из-за грозы я заблудился, и потом, такое видишь нечасто… Должно быть, я скакал кругами, а потом едва не свалился в реку… Прошло довольно много времени, прежде чем я увидел впереди колокольню церкви Святой Марии, лавки и дома.

– Там вы тоже могли поднять тревогу или обратиться к властям.

– Росс, вы не понимаете. По пути у меня было время обо всем подумать. Во-первых, в тех краях живут в основном люди состоятельные. Они не любят, когда их покой нарушают чем-то очень неприятным вроде убийства! Поэтому нелегко было бы достучаться до кого-нибудь и рассказать, что произошло. Я не знал, куда обратиться.

– В Столичную полицию! – отрезал я. – Согласен, в Патни вы могли не сразу найти дежурного констебля. Но помилуйте, вы же добрались до моста! Вам оставалось лишь переправиться на другой берег и сообщить обо всем, что вы видели, первому встречному полицейскому!

– По-вашему, все выходит очень просто, – сердито возразил Миллс. – Допустим, нашел бы я констебля – на том берегу Темзы или на этом. Начались бы вопросы, проволочки. Меня попросили бы вернуться на место происшествия вместе с полицейскими. Я вовсе не был уверен в том, что сразу отыщу нужный дом. Стражи порядка, скорее всего, решили бы, что я вожу их за нос. Ну, нашли бы мы дом и мертвого старика – и что дальше? Новые вопросы. Новые отсрочки. Что, если они попросили бы моих знакомых из Патни поручиться за меня? Кроме того, я понимал, что дело неизбежно окажется в газетах. Так и видел, как репортеры потирают руки от радости! Мне не хотелось, чтобы представители прессы караулили меня у дома и требовали рассказа очевидца. Этого я допустить не мог. Дело, по которому я ездил в Патни, было очень щекотливого свойства. Я… не мог признаться, что побывал в том месте.

Мы с надзирателем переглянулись. Судя по всему, наши с ним мнения совпали. Мы решили, что в Патни Миллс ездил не совсем по делам, точнее, по делам амурного свойства. Миллс не пропускал ни одной хорошенькой женщины. Скорее всего, в Патни он навещал замужнюю даму, может быть, даже жену кого-то из своих знакомых. Замечание Миллса о состоятельных людях, которые там жили и не желали слышать об убийстве, относилось к одному конкретному дому.

Словно прочитав мои мысли, Миллс принялся защищаться:

– Старик умер. Вернуть его к жизни я не мог. Надо было думать о себе…

– И теперь вы хотите, чтобы я расследовал убийство, которое произошло шестнадцать лет назад? Возможно, смерть пожилого джентльмена расследовали по горячим следам…

Миллс покачал головой:

– Я потом довольно долго следил за новостями в газетах. Если бы следствие открыли еще тогда, дело широко освещалось бы в прессе. Наверное, решили, что старик умер естественной смертью. В свидетельстве записали разрыв сердца или еще что-то в таком же роде.

– Тем труднее заниматься вашим делом сейчас! – заметил я. – Возможно, весть об убийстве просто не просочилась в прессу и не стала достоянием гласности. Но смерть констатирует врач; коронер должен вынести вердикт. Значит, сейчас люди, признавшие смерть естественной, должны признать, что могли ошибаться. Зачем им это? Скорее всего, врач, подписавший свидетельство о смерти, будет настаивать, что никакой ошибки не было! И даже если удастся получить ордер на эксгумацию, прошло слишком много времени. И кого сейчас заинтересуют такие давние события?

На сей раз Миллс оскалился по-волчьи:

– Я думал, мой дорогой Росс, полиции всегда есть дело до таких событий!

Я вздохнул.

– Где находится тот дом? У вас есть адрес?

– Конечно нет! – заорал он. – Дом стоял на краю пустоши! Рядом была роща… По моим прикидкам, построили его около ста двадцати лет назад. Я постарался описать его как можно подробнее.