Читать книгу Том: Два (Гордей Разумов) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Том: Два
Том: Два
Оценить:

4

Полная версия:

Том: Два

Смахнув непрошеную слезу, она позвала няню, и та торопливо забрала девочку из онемевших рук Воронцова. Андрей Петрович всё ещё не мог собрать разлетевшиеся вдребезги мысли, чтобы начать осмысленный диалог. Его выверенный, идеальный мир пошатнулся до самого основания. Видя его шоковое состояние, Анна Ивановна мягко взяла его под руку и потянула вперед по аллее. — Я буду рядом с ней, — наконец, хрипло выдавил из себя Андрей Петрович. — Скажи няне... любая нужда будет исполнена немедленно! И хотя эти слова прозвучали как прагматичная отписка государственного служащего, Анна Ивановна всё поняла. Она тепло улыбнулась. — Я не хотела сваливать всё это на тебя, — тихо произнесла она, и на конце фразы её глаза вновь предательски налились слезами. — Но с собой, туда... я взять её не могу.

Анна Ивановна предчувствовала, что эта поездка в Москву станет её последней, но никому не подавала виду и не озвучивала свои самые страшные мысли. Прогулявшись с ним не больше часа, она, сославшись на усталость, направилась к няне и навсегда уехала из парка.

Андрей Петрович вышел из Летнего сада на гранитную набережную Невы. Облокотившись на теплый парапет, он долго, не моргая, смотрел на темную, стремительную воду. В его голове было пусто. Но это была совсем иная пустота, нежели утром. Ему предстояло решить самое главное — как жить дальше, если весь его жизненный уклад, его семья и его тайная любовь оказались под угрозой из-за одного взгляда серых детских глаз.

Акт 2. Глава 4. День рождения тайны

Санкт-Петербург, июнь 1778 года

Настал день празднования. Особняк Воронцовых с самого утра гудел, словно растревоженный улей. Марья Дмитриевна суетилась больше обычного: она лично проверяла, всем ли важным гостям доставлены приглашения, осматривала запасы французских вин и отдавала последние распоряжения кухаркам. Дом был вычищен до блеска и готов к приему высшего света. Отрешенность Андрея Петровича от планирования праздника сыграла с ним злую шутку: в порыве явить всему Петербургу триумф своего мужа, Марья Дмитриевна, помимо прочих, отправила приглашение и семейству Шуваловых. Елизавета Андреевна была крайне удивлена, получив надушенный конверт с гербом Воронцовых, и даже пыталась отговорить мужа от этого визита, но Дмитрий Сергеевич жестко решил, что им необходимо засвидетельствовать почтение столь влиятельному чиновнику.

Прошло уже пару дней с момента шокирующей встречи Андрея Петровича и Анны Ивановны в Летнем саду. Он начал понемногу приходить в себя, возвращаясь к привычному ритму, но всё ещё не мог собрать мысли воедино, чтобы найти выход из сложившейся ситуации. Тайная дочь, умирающая мать, две женщины, разрывающие его сердце на части...

Утром, за завтраком, яркое июньское солнце пробивалось сквозь высокие окна столовой, играя на хрустале и серебряных приборах. — После завтрака, Андрей, я собираюсь нанести визит Софье Александровне, — предупредила Марья Дмитриевна, промокая губы салфеткой. — Нам нужно обсудить некоторые детали предстоящего вечера. — Прекрасно, душенька, — ровным голосом ответил Андрей Петрович, не отрывая взгляда от чашки с кофе. — А я тем временем наведаюсь на стройку. Нельзя надолго оставлять такой крупный казенный объект без присмотра, особенно когда подрядчики так и норовят сэкономить на материалах. Марья Дмитриевна лишь довольно улыбнулась. Её муж — человек чести и долга.

Софья Александровна Панина жила в роскошном особняке покойного мужа, располагавшемся в тихом, но респектабельном районе неподалеку от Лиговского канала, где столичная суета немного утихала. Молодая вдова всегда находилась в центре мужского внимания, но умело держала поклонников на должном расстоянии, играя с ними, как кошка с мышами. Это была женщина невероятной, магнетической красоты. Она была чуть выше Марьи Дмитриевны и обладала куда более выдающимися формами. Её длинные, густые темные волосы часто спадали на плечи легкими волнами. Фигура Софьи Александровны напоминала идеальные песочные часы: невероятно пышная, налитая грудь, едва скрываемая смелыми декольте, и крутые, соблазнительные бедра контрастировали с тонкой, туго затянутой в корсет талией. При этом её ноги оставались стройными и подтянутыми. В каждом её движении читалась порочная, уверенная в себе грация.

Солнце было уже в зените, когда карета Марьи Дмитриевны остановилась у кованых ворот особняка. Каменное здание с широкими окнами и ухоженным садом дышало богатством. Марья Дмитриевна поднималась по ступеням с нетерпением: ей до дрожи хотелось рассказать подруге о своих подвигах на «поле боя» за интерес собственного мужа. Они расположились на светлой застекленной веранде, увитой плющом. Служанка разлила чай по фарфоровым чашкам и бесшумно удалилась. — Ах, Sophie! Если бы вы только знали, на что я решилась! — Марья Дмитриевна, раскрасневшись, в деталях начала описывать события того утра в кладовой. Разумеется, как это бывает в женских разговорах, она слегка приукрасила свою дерзость и шок Андрея Петровича. Софья Александровна слушала, изящно опираясь подбородком на руку. Её темные глаза лукаво блестели. — Mon Dieu, Marie... Неужели прямо на столе? — с легкой, дразнящей усмешкой переспросила вдова. — И он позволил тебе вести? Признайся, тебе понравилось чувствовать, как его благопристойность трещит по швам?

В это же самое время Андрей Петрович направился к дому, где остановилась Анна Ивановна. Встреча с Елизаветой Андреевной в тайном домике была назначена чуть позже — накануне он получил от неё записку с игривым предложением «посетить стройку с проверкой». У него было время. Дверь открыла няня Матрёна. Она сразу узнала его и с поклоном пригласила войти в прохладную прихожую. — Катенька спит, барин, — шепотом сообщила она. Андрей Петрович и сам не знал, зачем приехал. Он просто сел в карету и машинально назвал адрес. — А Анна Ивановна? — тихо спросил он. — Убыли-с. Ещё на рассвете. В Москву уехали вместе со своим лекарем, — грустно покачала головой Матрёна. Андрей Петрович стоял в тишине. Он не знал, о чем еще спросить. Вытащив из сюртука увесистый кошель с деньгами и лист бумаги со своим тайным адресом, он протянул их няне. — Если что-то понадобится... что угодно. Пишите сюда. Развернувшись, он с тяжелым сердцем покинул дом.

Карета Воронцова медленно катилась по улицам нового района. Июньский день выдался жарким, солнце стояло в зените, заливая строящиеся проспекты золотым светом. По тротуарам прогуливались молодые пары, спасаясь в тени редких деревьев. С каналов дул легкий, спасительный ветерок, приносящий прохладу. Район только обретал свои очертания: новые каменные фасады соседствовали с деревянными лесами. Оставив экипаж поодаль, Андрей Петрович действительно зашел на стройку школы. За месяц рабочие успели заложить глубокий фундамент и начали возводить первый этаж. Он около получаса придирчиво проверял качество кирпичной кладки, сверялся с чертежами и допрашивал десятника о сроках поставок древесины. Долг всегда оставался для него долгом.

Завершив надзор, он прогулочным шагом спустился по тихой улочке к их тайному дому. К началу лета весь фасад и кованая ограда густо обросли зеленью плюща и дикого винограда, надежно скрывая от любопытных глаз прохожих всё, что происходило внутри.

Едва он открыл дверь и переступил порог, как его ждал сюрприз. Елизавета Андреевна встретила его в прихожей. На ней был лишь легкий шелковый баньян цвета ночного неба, надетый прямо на голое тело. Не дав ему опомниться, она подошла вплотную и встретила его невероятно сладким, глубоким поцелуем, от которого у него мгновенно закружилась голова. — Я помню твой подарок, — томным, вибрирующим голосом прошептала она, отстранившись на дюйм. — И хочу, чтобы ты запомнил моё поздравление... Взяв его за руку, она повела его за собой вглубь комнаты. Пока она шла, шелковый баньян, ничем не закрепленный, плавно соскользнул с её плеч и упал на ковер. Перед затуманенным взором Андрея Петровича открылась её безупречная обнаженная фигура. Плавный изгиб спины переходил в упругие, идеальные ягодицы, коронованные двумя очаровательными ямочками на пояснице, которые так манили его.

Елизавета Андреевна подошла к тяжелому дубовому столу в центре гостиной и плавно обернулась. Когда Андрей Петрович приблизился, её руки скользнули по его лицу, а пальцы нежно зарылись в его волосы. Её губы вновь слились с его губами. Его руки скользили по её спине; подушечками пальцев он ощущал горячий бархат её кожи. Спускаясь всё ниже, он властно сжал её ягодицы, с силой прижимая её податливое тело к себе.

Отрываясь от поцелуя, она взглянула на него своими бездонными сапфировыми глазами. — Я предлагаю перейти сразу к сладкому... — промурлыкала она. Елизавета Андреевна легла на стол, грациозно подняла вверх свои стройные ножки и призывно развела их в стороны. Андрей Петрович, тяжело дыша, провел горячей рукой по её ноге, покрывая кожу влажными поцелуями от изящной стопы вниз, к бедру. Медленно, наслаждаясь каждым мгновением, он вошел в её жаркое, томящееся от желания лоно. Он чувствовал, насколько всецело эта женщина принадлежит ему. На каждое его проникновение она отвечала судорожным сокращением мышц, принимая его всё глубже.

С наращиванием темпа их движений дом всё громче озарялся откровенными, бесстыдными стонами Елизаветы Андреевны. Посуда, оставшаяся на краю стола, зазвенела и со звонким треском разбилась о пол, но они даже не заметили этого.

Когда всё утихло, она лежала на столе, всё ещё жадно ловя ртом воздух, и чувствовала, как блаженная тишина комнаты обволакивает её. Андрей Петрович стоял рядом. Она видела, что он всё ещё напряжен, его желание не угасло до конца, будто он сдерживал внутри себя целую бурю. От этого взгляда ей становилось одновременно страшно и невероятно дерзко. — Я никогда... никому не позволяла этого, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Но с тобой... я хочу. Это мой тебе дар, Андрей. Всё. До последней границы, которую я прежде не смела переступить. Её тонкие пальцы скользнули вниз. Она сама взяла его напряженную плоть и медленно, направляя его, сдвинула чуть ниже — к той самой тайной границе.

Даже находясь на самом пике животного возбуждения, Андрей Петрович не мог не оценить этот шаг: его невероятную значимость, её абсолютную, безоговорочную решимость отдать ему всю себя. Он сделал первое, медленное движение только тогда, когда она сама подалась ему навстречу. Его движения были предельно нежными, ласковыми и осторожными. Он не отрывал взгляда от её лица, готовый остановиться в любую секунду, если увидит в её глазах боль или страх. Но в этих сияющих сапфировых озерах плескалось лишь обжигающее вожделение и безграничное доверие к нему.

Спустя полчаса Андрей Петрович, всё ещё пораженный тем, на что решилась ради него эта женщина, лежал на мягком диване рядом со столом. Он закрыл глаза, слушая свое сбившееся дыхание, и ему казалось, что всё произошедшее — это невероятный, дурманящий сон. А Елизавета Андреевна, умиротворенная и счастливая, лежала на его груди, обнимая его. Она слушала, как ровно и сильно бьется его сердце. Она слушала, и казалось, весь остальной мир послушно замирал в этот момент, оставляя их в идеальной, недосягаемой вечности.

Время неумолимо двигалось к вечеру. Им обоим необходимо было заранее вернуться в свои дома, чтобы подготовиться к торжеству. И если Елизавета Андреевна, получив надушенное приглашение с гербом Воронцовых, была крайне удивлена, но решила не портить их утреннее единение лишними вопросами — будучи уверенной, что Андрей Петрович прекрасно осведомлен о списках гостей, — то для самого Андрея Петровича его собственная отрешенность от планирования праздника готовила жестокий сюрприз. В порыве явить всему свету пышность этого дня, Марья Дмитриевна, не советуясь с мужем, вписала в список и семейство Шуваловых.

Вернувшись в особняк, Андрей Петрович застал жену в просторной гостиной. Марья Дмитриевна, облаченная в роскошный золотистый шлафрок, вместе с Софьей Александровной увлеченно руководила процессом сервировки длинного стола. Молодая вдова уже переоделась к празднику, и, как всегда, её наряд балансировал на тончайшей грани светского приличия. Свободное распашное платье из тончайшего шелка скользило по её фигуре, словно темный водопад. Этот смелый фасон избавлял женщину от громоздких навесных фижм и давал невероятную свободу движений, идеально подчеркивая её формы: пышную, волнующую грудь, крутые бедра и при этом удивительно тонкую, изящную талию.

Вечерело. Во двор особняка стали съезжаться первые гости. Одним из первых, подняв тучу пыли, на своем великолепном вороном скакуне влетел князь Оболенский. С искренним, почти юношеским смехом и радостью в голосе он крепко обнял Андрея Петровича, поздравляя его, и торжественно вручил резную шкатулку красного дерева. Внутри на бархате покоились тяжелые серебряные запонки с искусно выгравированным семейным гербом Воронцовых.

Они прошли в большую залу, чтобы поприветствовать хозяйку дома и её подругу. Когда Оболенский подошел к Софье Александровне, их взгляды пересеклись в большом венецианском зеркале и на мгновение замерли. Два грациозных хищника смотрели друг на друга и едва заметно улыбались. Ей не нужно было сдерживать его натиск, выстраивая привычную оборону, как она делала это с десятками других ухажеров. А ему не пришлось завоевывать её внимание своими витиеватыми рассказами и неотразимой харизмой. Оба смотрели друг на друга как на равного. Они не нуждались друг в друге для самоутверждения. Но между ними вспыхнул мгновенный, животный интерес.

Тем временем двор заполнялся шумом колес и фырканьем лошадей. Кареты, украшенные дворянскими гербами, одна за другой останавливались у парадного крыльца. Важные гости в расшитых камзолах и дамы в пышных платьях поднимались по мраморным ступеням. Андрею Петровичу пришлось оставить друга и переключить всё свое внимание на обязанности радушного хозяина.

И вот, среди вереницы экипажей, к крыльцу плавно подкатила темная карета Шуваловых. В залу вошел Дмитрий Сергеевич, а под руку с ним — Елизавета Андреевна, блиставшая холодной, безупречной красотой. Увидев Шувалова, переступающего порог его дома, Андрей Петрович на мгновение оцепенел. Ему стоило колоссальных усилий сохранить на лице маску учтивости. Они поприветствовали друг друга. Андрей Петрович поцеловал руку Елизавете Андреевне, чувствуя холод её пальцев, а Шувалов с поклоном приложился к руке Марьи Дмитриевны.

Дом быстро наполнялся гулом голосов, смехом и звуками настраивающихся инструментов. Андрею Петровичу не терпелось подойти к Елизавете Андреевне и узнать, почему она ни словом не обмолвилась об этом визите утром, когда они были так близки. Оркестр заиграл быстрый вальс. Оболенский, следуя своему внезапно вспыхнувшему интересу, тут же пригласил Софью Александровну. Они закружились в танце, позволяя себе держаться чуть ближе друг к другу, чем того требовал строгий этикет, явно наслаждаясь теплом чужого тела.

В это же время Дмитрий Сергеевич, заприметив в толпе старого сослуживца, извинился и удалился в курительную комнату. Внимание Марьи Дмитриевны было отвлечено гостями, и Андрей Петрович мгновенно оказался рядом с Елизаветой. — Почему вы в списке приглашенных? — тихо, не привлекая посторонних ушей, процедил он. Елизавета Андреевна вскинула подбородок, её глаза гневно сверкнули. — Вы у меня спрашиваете?! Я получила письмо с вашим гербом, в котором было официальное приглашение. Неужели ты был не в курсе, кто будет на твоем собственном дне рождения? — слегка возмущенно, но не повышая голоса, ответила она. — Дааа... — удрученно выдохнул Андрей Петрович. — В последнее время я был сам не свой. Видимо, упустил это из вида. Моя вина. Их напряженный диалог был прерван подошедшей графиней Толстой, и Андрею Петровичу пришлось отступить.

Вечер набирал обороты. Дамы, обмахиваясь веерами, обсуждали последние светские сплетни, господа спорили о политике и поставках на юг. А Андрей Петрович, стоя с бокалом вина на собственном празднике, чувствовал себя точно так же, как на том злополучном балу у генерал-губернатора пять лет назад — абсолютно скучающим, чужим и отстраненным от всех присутствующих.

Но пока хозяин дома томился в своих мрачных мыслях, в одной из дальних гостевых комнат вспыхивал настоящий пожар. Оболенский и Софья Александровна, едва докружившись в очередном танце, безмолвно, по одному лишь взгляду, покинули залу. Оболенский, будучи частым гостем Воронцовых, прекрасно знал планировку особняка — в этой угловой комнате он не раз оставался ночевать после долгих застолий. Ворвавшись в полумрак комнаты, они тут же впились друг другу в губы жадным, страстным поцелуем. Дыхание вибрировало при каждом выдохе, наполняя тишину животным желанием. Тяжелая, налитая грудь Софьи словно хотела вырваться из плена её тонкого шелкового платья. Губы Александра Николаевича скользили по её шее, спускаясь всё ниже, покрывая горячими поцелуями её вздымающуюся грудь. Софья Александровна была не из робких. Не прерывая поцелуя, она властными, уверенными руками расстегнула пуговицы на его штанах, освобождая его напряженную плоть. Завершив это, она резко развернулась к нему спиной, нагнулась и уверенно оперлась руками о край широкой гостевой кровати, давая недвусмысленный сигнал к действию. Александр Николаевич не заставил себя ждать. Одним рывком закинув юбку её платья на спину, он вошел в неё. Её лоно было таким же неистово разгоряченным, как и его плоть. Софья таяла каждый раз, когда Александр входил в неё глубокими, резкими движениями, и ей стоило огромных усилий сдерживать громкие стоны, чтобы не выдать их тайну. Темп нарастал, пока в последнем, мощном рывке Оболенский с такой звериной силой не сжал её за талию, что на следующий день молодая вдова с удивлением обнаружит на своей безупречной коже темные следы его пальцев. Первым из комнаты, поправив камзол и пригладив волосы, незаметно вышел Оболенский. Софья Александровна же осталась, чтобы привести в порядок сбившееся дыхание и платье. Она вернулась в залу лишь через пятнадцать минут, чувствуя, как мелко дрожат её ноги.

Вскоре всех гостей пригласили в просторную столовую. Как только рассадка была завершена, один за другим посыпались тосты: гости поднимали хрустальные бокалы, желая Андрею Петровичу хорошей службы, новых рескриптов и доброго здравия. Официальная часть закончилась, и приглашенные с аппетитом приступили к роскошной трапезе.

И вдруг Дмитрий Сергеевич Шувалов, промокнув губы салфеткой, громко обратился к Воронцову через стол: — Андрей Петрович, скажите, мне показалось, или на днях я действительно видел вас в Летнем саду со вдовой Волковой? В столовой повисла мертвая, звенящая пауза. Многие из присутствующих успели переглянуться. В глазах Марьи Дмитриевны мелькнуло искреннее удивление. Елизавета Андреевна, сидевшая напротив, замерла; её сапфировые глаза потемнели от мгновенно вспыхнувшей, ревностной злости. И лишь Александр Оболенский, отпивая вино, смотрел на друга с легкой, заинтересованной улыбкой — ожидая, как тот будет выкручиваться.

Андрей Петрович не дрогнул. — Нет. Отнюдь. Вам не показалось, Дмитрий Сергеевич, — ответил он, сохраняя идеально ровный, холодный тон. — Я действительно с ней встречался. Когда-то мой покойный батюшка был весьма близок с её мужем. А после смерти супруга госпожа Волкова обратилась ко мне для решения сложных юридических вопросов, связанных с долгами и бумагами мужа, как это и было прописано в его предсмертных записках. Он говорил это неторопливо, стараясь, чтобы его слова не звучали как жалкое оправдание, но при этом делая так, чтобы те, кому это предназначалось, услышали всё предельно четко.

Тяжелая пауза не продержалась долго. На помощь немедленно пришел верный Оболенский. Князь засиял своей фирменной улыбкой и тут же начал громко рассказывать невероятно комичную историю о бюрократии в Европе, мгновенно перетянув всё внимание гостей на себя.

Когда ужин завершился, в большой зале вновь заиграла музыка. Марья Дмитриевна, проходя мимо подруги, удивленно спросила, отчего Софья Александровна, так бойко кружившаяся в танцах в начале вечера, теперь так скромно сидит в кресле. — Ах, Marie... — загадочно заулыбалась Софья, томно обмахиваясь веером, а её взгляд был неотрывно устремлен на Александра Николаевича. — В ногах ужасную слабость чувствую...

Долгое время не решаясь подойти, Андрей Петрович, наконец, сделал вид исключительно учтивого хозяина дома и пригласил Елизавету Андреевну на танец. Едва они сошлись в первой фигуре, она прошипела сквозь зубы: — Опять она! — Я всё объясню, душа моя, — тихо, не разжимая губ, ответил Андрей Петрович. — Какая же я дура! А ты... А ты... — с откровенным содроганием в голосе, едва сдерживая слезы ярости, продолжила Елизавета Андреевна. Она попыталась вырваться из его рук, ломая рисунок танца. — Погоди. Не здесь. Дай мне шанс всё тебе объяснить, — властно, но с мольбой в голосе попросил он, крепче сжимая её ладонь. Лишь к концу танца, расходясь в глубоком реверансе, она слегка успокоилась и едва заметно кивнула в знак согласия выслушать его позже.

Вечер подходил к концу. Гости, уставшие и довольные, начали разъезжаться по домам. Стоя на крыльце и провожая экипажи, Андрей Петрович с ужасом осознавал: праздник завершился, но самое тяжелое было впереди. Ему предстояло решить невыполнимую задачу — как объяснить Елизавете встречу с Анной, и как понять, что из этой страшной правды вообще стоит говорить, а что необходимо унести с собой в могилу.

Акт 3. Глава 1. Придумать как жить

Санкт-Петербург, июнь 1778 года

Андрей Петрович не торопился встречаться с Елизаветой Андреевной. Напротив, он бежал от этой встречи, как от огня, выстраивая между собой и тайным домиком несокрушимую стену из казенных дел. С невиданным, почти болезненным рвением он погрузился в новые проекты, лично выезжая на все строящиеся объекты и требуя ежедневных отчетов от подрядчиков.

Его кабинет в Камер-коллегии, всегда отличавшийся идеальным порядком, теперь напоминал штаб во время осады. Высокие стены, обитые темным зеленым сукном, казались еще более строгими. Яркие, безжалостные лучи июньского солнца, пробиваясь сквозь огромные арочные окна, выхватывали из полумрака вихри пылинок над горами чертежей и смет. С улицы, сквозь двойные рамы, приглушенно доносились звуки летнего Петербурга: цокот копыт, крики разносчиков и перезвон колоколов. Но Андрей Петрович ничего этого не слышал. Он сидел за массивным столом, вчитываясь в каждую строчку расходов с дотошностью инквизитора. В коридорах коллегии чиновники теперь перешептывались, с опаской озираясь на тяжелую дубовую дверь его кабинета. — Воронцов опять свирепствует, — услышал он как-то обрывок фразы, спускаясь по лестнице к своему экипажу. Два мелких столоначальника, увидев его мрачную фигуру, вжали головы в плечи и испарились, словно призраки. Андрею Петровичу было плевать на их страхи. Работа оставалась единственным спасением от мыслей о серых глазах тайной дочери и синих глазах оскорбленной любовницы.

Елизавете Андреевне же, напротив, не терпелось увидеть его. Она задыхалась от ревности, которая медленным, едким огнем сжигала её изнутри после того злополучного ужина. Не имея возможности выплеснуть этот яд на виновника, она начала срываться на домашних. Её утренние разговоры с прислугой превратились в изощренные экзекуции. — Вы называете это крахмальным бельем? — ледяным тоном процедила она горничной, бросая салфетку на пол. — Возьмите и переделайте, или я прикажу высечь вас на конюшне! Во время обедов и выездов в город она то и дело одергивала дочерей резкими, колючими замечаниями, придираясь к их осанке, манере держать столовые приборы или цвету лент в волосах.

Это внезапное изменение нрава поначалу просто шокировало Дмитрия Сергеевича. Но Елизавета Андреевна не смогла вовремя остановиться. Когда Шувалов осторожно попытался заступиться за дочерей, она ответила ему с такой презрительной, нескрываемой злобой, что он отшатнулся: — Не смейте указывать мне, как воспитывать моих детей, Дмитрий Сергеевич! Позаботьтесь лучше о своих карточных долгах, о которых шепчется весь свет! Дмитрий Сергеевич промолчал, но в его глазах зажегся недобрый огонек. Её поведение слишком разительно отличалось от привычной холодной вежливости. Оно вызвало в нём глубокие подозрения — он был уверен, что эта ярость родилась не на пустом месте, и корни её кроются где-то на празднике Воронцова.

Прошло больше недели со дня рождения Андрея Петровича. Марья Дмитриевна, казалось, совершенно не отреагировала на провокационный вопрос Шувалова об Анне Волковой. Но на очередном чаепитии с Софьей Александровной эта тема, конечно же, всплыла. Они встретились в новом, модном кафе-кондитерской на Невском проспекте, где подавали превосходный горячий шоколад. Софья Александровна, через общих светских знакомых, знала Анну Ивановну и не раз пересекалась с ней на приемах. — Ах, Marie, эта Волкова... Она всегда была слишком дерзкой для вдовы с сомнительным прошлым, — небрежно бросила Софья, откусывая кусочек бисквита. — Но оставим её. Ты лучше послушай, что случилось со мной... Софья Александровна с блестящими глазами и легким румянцем во всех подробностях расписала их стихийную страсть с Оболенским в гостевой комнате Воронцовых. Марья Дмитриевна слушала, краснея и чувствуя, как внутри неё просыпается какое-то новое, неизведанное желание свободы. Под конец разговора Софья, понизив голос, промолвилась о тайных, закрытых маскарадах, куда её недавно пригласили, и где светские правила переставали существовать. В глазах Марьи Дмитриевны зажегся опасный интерес.

bannerbanner