
Полная версия:
Том: Два
Субботним вечером особняк графини Толстой сиял огнями, затмевая звёзды. На Дворцовой набережной выстроилась длинная вереница карет. Экипажи с гербами знатнейших семейств империи один за другим подъезжали к парадному подъезду. Лакеи в расшитых ливреях распахивали дверцы, помогая дамам, окутанным в меха и шёлк, выйти на морозный воздух и подняться по парадной мраморной лестнице, устланной красными коврами. В воздухе пахло дорогими французскими духами и горячим воском.
После той неожиданной встречи на набережной, Марья Дмитриевна отнеслась к выбору бального туалета с особой, почти маниакальной тщательностью. Сегодня на ней было великолепное платье из тяжёлой изумрудной тафты, подчёркивающее её статус и достоинство. В глубоком вырезе корсажа сверкало колье из крупных уральских изумрудов — подарок Андрея Петровича, — а в высокой причёске мерцали такие же зелёные камни. Она выглядела безупречно, холодно и властно.
Елизавета Андреевна, напротив, собираясь на этот бал, думала лишь об одном человеке. Ей больше не нужно было никому ничего доказывать или поражать светское общество. Она хотела быть желанной только для него. Её выбор пал на летящее платье из светлого шёлка оттенка утреннего неба. Корсаж был скроен так смело, как только позволяли приличия, открывая изящную линию плеч и длинную, лебединую шею. И на этой алебастровой коже, в ложбинке груди, притягивая взгляды, покоился тяжёлый сапфир на тонкой цепочке — тайный знак, понятный лишь им двоим.
На балу было необычайно оживлённо. Особое внимание публики привлекал князь Оболенский — давний друг Андрея Петровича, буквально на днях вернувшийся из Италии, куда был отправлен влиятельными родителями для изучения живописи и изящных искусств. Оболенский вёл себя ярко, шумно и совершенно непринуждённо, внося свежую европейскую струю в чопорное петербургское общество. Он стоял в центре залы, окружённый плотным кольцом восхищённых дам и снисходительно улыбающихся мужей, и с жаром рассказывал о римских карнавалах, картинах Караваджо и венецианских куртизанках. Каждый его жест, каждый рассказ вызывали бурю эмоций у слушателей.
К Марье Дмитриевне, стоявшей в стороне от шумной толпы, подошла её давняя подруга, Софья Александровна Панина. Эта молодая, но уже весьма искушённая вдова, унаследовавшая огромное состояние покойного мужа, была известна своими свободными нравами. Сегодня она блистала в кричаще-алом платье, которое, казалось, было создано лишь для того, чтобы сводить мужчин с ума. — Кто этот очаровательный смутьян, Марья Дмитриевна? — мурлыкнула Панина, обмахиваясь веером из страусиных перьев. — Он собрал вокруг себя всех зевак Петербурга. — Это князь Оболенский, давний друг моего супруга, — сдержанно ответила Марья Дмитриевна. — Только что вернулся из Европы. Софья Александровна окинула князя откровенно голодным, хищным взглядом, словно прицениваясь к породистому скакуну на аукционе. — Из Европы, говорите? Что ж, весьма... познавательно, — она лукаво улыбнулась подруге и, плавно покачивая бёдрами, направилась в сторону рассказчика.
Андрей Петрович тоже был здесь. Теперь, в своей новой должности, он не мог позволить себе просто отсиживаться у колонны. К нему то и дело подходили чиновники, подрядчики, искатели покровительства. Если раньше ему приходилось придумывать предлоги для светских бесед, то теперь его внимания искали многие. Но, учтиво кивая и отвечая на пустые вопросы, он скучающим взглядом сканировал зал. Он скользнул по фигуре жены, отметил блеск подаренных им изумрудов и продолжил искать. Искать ту единственную, которую его глаза безошибочно выхватывали в любой толпе. И вот, сквозь мелькание напудренных париков и пышных юбок, его взгляд встретился с двумя бездонными сапфировыми озёрами. Всё вокруг перестало существовать. Музыка, смех Оболенского, звон бокалов — всё исчезло. Осталась только она, её открытые плечи и сияющий сапфир на груди. Ему стоило немыслимых, нечеловеческих усилий не бросить собеседников, не пересечь зал и не сжать её в объятиях прямо здесь, на глазах у всего Петербурга.
Елизавета Андреевна, как и подобало, прибыла на бал с мужем. Но сегодня произошло нечто непредвиденное. Дмитрий Сергеевич, заприметив в толпе Воронцова, вдруг сам потянул жену в его сторону. Видимо, тот показательный разнос на стройке произвёл на него неизгладимое впечатление, и теперь он считал коллежского асессора человеком в высшей степени достойным уважения.
Они подошли. Мужчины обменялись приветствиями. Андрей Петрович склонился в вежливом полупоклоне и взял руку Елизаветы Андреевны, обтянутую длинной белой перчаткой. Его губы коснулись прохладного шёлка. В этот миг он поднял глаза, и их взгляды встретились вблизи. Время остановилось. Сердце Елизаветы Андреевны споткнулось в груди, замерло на долгую, мучительную секунду, отказываясь делать следующий удар. Жар, исходивший от его губ даже сквозь перчатку, прошил её насквозь. Щеки мгновенно вспыхнули пунцовым румянцем. Она не могла ни вдохнуть, ни отвести взгляд. — Рад видеть вас в добром здравии, сударыня, — только и сказал он, но в этом официальном тоне было столько скрытого огня, что она едва не потеряла равновесие. Дмитрий Сергеевич, не заметив ничего необычного, обменялся с Воронцовым ещё парой дежурных фраз и властно взял жену под локоть, уводя её дальше в толпу танцующих. А Андрей Петрович остался стоять на месте, окружённый гудящей толпой искателей покровительства, чувствуя, как на губах всё ещё горит прикосновение её руки.
Глава 4. Возвращение к берегам
Санкт-Петербург, апрель 1778 года
Апрель ворвался в столицу империи с неожиданной теплотой, словно желая извиниться за долгую, суровую зиму. Солнце, уже не робкое, а по-настоящему щедрое, золотило шпили соборов и ласкало своими лучами гуляющих по гранитным набережным Невы. В эти первые по-весеннему пьянящие дни парки и бульвары мгновенно заполнились людьми. Пары неспешно прохаживались под ручку, ловя на лицах свежий речной бриз; степенные семейства чинно шествовали по аллеям, а на оттаявших лужайках с заливистым смехом носились мальчишки в матросских костюмчиках, запуская в пронзительно-синее небо пёстрых воздушных змеев.
Андрей Петрович, в кои-то веки получивший свободный день от нескончаемых забот в Камер-коллегии, решил посвятить его семье. С момента своего повышения он, томимый чувством вины за частые отлучки и тайные мысли о другой женщине, не раз обещал Марье Дмитриевне больше бывать дома. Сегодня он решил исполнить обещание, не дожидаясь заслуженных упрёков.
Утро началось рано. Проснувшись, он бесшумно выскользнул из спальни. Марья Дмитриевна, привыкшая к его ранним сборам, лишь глубже зарылась в подушки, с горечью подумав, что супруг вновь умчался на службу. Однако Андрей Петрович спустился вниз и отдал распоряжения. В просторном, залитом солнцем холле особняка закипела тихая работа. Лакеи начищали серебряную сбрую, горничные укладывали в плетёные корзины свежие бриоши, фрукты, ломтики холодной телятины и бутылки лёгкого рейнвейна. Во дворе кучер, весело насвистывая, закладывал лошадей в открытый ландолет.
Марья Дмитриевна, услышав приглушённый, но явный шум приготовлений, встала и покинула спальню. На ней был простой утренний капот из светлого муслина. Её лицо, обычно сохранявшее выражение холодноватой светской скуки, дрогнуло, когда она спустилась по парадной лестнице и увидела внизу мужа. Он стоял у зеркала, поправляя шейный платок, никуда не торопясь. — Буди Петрушку, — с лёгкой улыбкой сказал Андрей Петрович, заметив её изумление. — У меня сегодня выходной. Поедем на прогулку. На улице чудесная погода, грех сидеть в четырёх стенах. Глаза Марьи Дмитриевны вспыхнули недоверчивой радостью. На мгновение она снова стала той молодой, влюблённой девушкой, с которой он обвенчался много лет назад.
Вскоре экипаж мягко покатился по мощёным улицам. В карете сидел разрумянившийся от восторга Петруша, с аппетитом уплетая свежеиспечённую булку с изюмом. Андрей Петрович и Марья Дмитриевна вели непринуждённую светскую беседу, словно не было между ними долгих месяцев отчуждения. Она расспрашивала о его новых обязанностях, живо интересовалась ходом строительства школы для девочек, а он отвечал подробно, наслаждаясь её вниманием и тем простым, забытым уютом, который дарило её присутствие.
Они остановились у чугунной решётки Летнего сада. Марья Дмитриевна, изящно подхватив корзину для пикника, оперлась на руку мужа, и они направились вглубь аллей, к Лебяжьей канавке. Сад был полон нарядной публики. Дамы блистали весенними туалетами фисташковых и персиковых оттенков, кавалеры щеголяли в светлых фраках. То и дело Воронцовым приходилось останавливаться, чтобы обменяться любезностями со знакомыми семействами, выехавшими на променад.
День был праздничный — на Царицыном лугу шумела богатая ярмарка, приуроченная ко дню рождения императрицы. Решив окунуться в атмосферу всеобщего веселья, Воронцовы вернулись к экипажу и велели кучеру медленно ехать вдоль луга. Там пестрели яркие шатры и деревянные павильоны. Продавали сбитень, печатные пряники, свистульки и расписные шкатулки. Они останавливались чуть ли не у каждой лавки, потакая капризам Петруши. Увидев ярко раскрашенные карусели с деревянными лошадками, мальчик с восторгом потянул отца за руку.
Глядя, как сын со смехом кружится на карусели, Андрей Петрович вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает тёплый комок. Этот день словно смыл годы усталости и холодности. Память услужливо подкинула картинки из прошлого: их первые совместные выезды за город, отдых на берегу озера в фамильной усадьбе, счастливая улыбка Марьи Дмитриевны, когда она впервые взяла на руки сына. «Ведь эта жизнь делает меня счастливым, — мелькнула в голове непрошеная мысль. — Здесь мой корень, моя кровь, мой долг. Так от чего же я бегу? Чего ищу в тайных комнатах с чужой женой?» Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Но Андрей Петрович тряхнул головой, отгоняя наваждение. Он не хотел портить этот безупречный день мучительными раздумьями. Сегодня он был просто мужем и отцом.
Марья Дмитриевна сияла. Такая простая вещь, как прогулка весенним днём, озарила её изнутри. Её тёмные глаза светились нежностью. В эти часы она забыла о его поздних возвращениях из коллегии, о субботних «проверках объектов» и о той странной встрече на набережной с надзирательница Воспитательного дома. Сегодня он принадлежал только ей.
Вернулись домой уже в сумерках. Утомлённый впечатлениями Петруша уснул прямо в карете, и няня на руках унесла его в детскую. Наступил поздний вечер. Обычно их дни заканчивались одинаково: Андрей Петрович, сославшись на дела, садился у камина с бокалом вина, ожидая, пока жена уснёт, а затем бродил по пустому особняку или засыпал прямо в кабинете. Марья Дмитриевна же поднималась наверх, долго сидела перед зеркалом, завершая вечерний туалет, и засыпала одна, глотая обиду.
Но сегодня всё было иначе. Едва допив вино, Андрей Петрович отставил бокал, решительно поднялся и направился на второй этаж. Он неслышно подошёл к дверям их спальни. Дверь была чуть приоткрыта. В образовавшуюся щель он увидел жену. Марья Дмитриевна только что вышла из ванной комнаты. На ней был шёлковый баньян глубокого винного цвета — лёгкий, струящийся, он не скрывал, а лишь выгодно подчёркивал изгибы её по-прежнему стройной фигуры. Волосы, влажные и распущенные, тяжёлой волной спадали на плечи. Она сделала шаг к двери, явно намереваясь выйти и, возможно, позвать его.
Он не дал ей этого сделать. Распахнув дверь, Андрей Петрович оказался с ней лицом к лицу. В её глазах мелькнуло удивление, тут же сменившееся томной радостью. Не говоря ни слова, он крепко обхватил её, прижимая к себе, и их губы слились в горячем, властном поцелуе. Его руки скользнули по гладкому шёлку её спины вниз, жадно сжав бёдра. Оторвав жену от пола, он внёс её вглубь спальни.
Толкнув Марью Дмитриевну на широкую, застеленную прохладным голландским полотном кровать, он одним резким, но не лишенным изящества рывком развязал пояс её баньяна — последнюю преграду перед её наготой. Тяжёлый шёлк цвета спелой вишни скользнул по плечам, открывая его взору тело, которое он знал так давно, но по которому, как оказалось, так отчаянно соскучился. Её кожа в неверном свете догорающих свечей казалась мраморной, контрастируя с тёмной волной раскинувшихся по подушкам волос.
Его губы горячо обжигали её шею, спускаясь к ключицам, пока руки властно, почти по-хозяйски сжимали налившуюся, всё ещё высокую и упругую грудь. Марья Дмитриевна подалась ему навстречу. Она была готова, её тело, истосковавшееся по его ласкам, само раскрывалось навстречу мужу.
Когда он резко, на одном дыхании, вошёл в её разгорячённое, влажное лоно, Марья Дмитриевна выгнулась дугой. Она ответила низким, долгим стоном, в котором смешались жажда, обида прошлых одиноких ночей и пьянящее чувство обладания. Её глаза, ставшие совсем тёмными и бездонными, смотрели на него с неистовой страстью, сбрасывая маску благопристойной светской дамы.
Их поцелуи сменялись жадными, торопливыми ласками. Он спускался поцелуями ниже, прихватывая губами её затвердевшие, похожие на тёмные ягоды соски, слегка покусывая их в порыве разгорающегося животного желания. Марья Дмитриевна запустила пальцы в его волосы, направляя, требуя большего. С каждым его движением, всё более глубоким, пронизывающим и резким, её стоны становились всё громче. Они заполняли тишину спальни, вплетаясь в скрип дорогого дерева кровати. В эти мгновения не было ни Камер-коллегии, ни других женщин — были только они двое, как много лет назад.
Они замерли одновременно. Марья Дмитриевна почувствовала, как внутри неё разливается обжигающая, сладкая волна долгожданного тепла, заставляющая её тело мелко дрожать. Крепко обхватив его бёдра ногами, словно боясь, что он сейчас исчезнет, она прижала его к себе. Её пальцы до побеления костяшек впились в его плечи. Она не желала отпускать ни его самого, ни этот момент абсолютного, украденного у собственной рутины счастья, тяжело дыша ему в шею и слушая, как бешено колотится его сердце.
Акт 2.Бремя тайн. Глава 1. Первая костяшка
Санкт-Петербург, май 1778 года
Май ворвался в столицу, смыв последние воспоминания о зимней стуже. Город полностью накрыла весенняя свежесть. Воздух, напоенный ароматами оттаивающей земли и влажного гранита, пьянил. Как старые липы в Летнем саду жадно наполняли жизненной силой свои клейкие, бледно-зелёные листья, так и Петербург глубоко вдыхал жизнь в свои широкие проспекты и узкие улочки. По Неве, сверкающей под лучами солнца, скользили торговые барки и изящные ялики, а набережные вновь стали местом встреч, смеха и тайных взглядов.
Андрей Петрович, стараясь заглушить внутренние противоречия, с головой погрузился в работу. Выездные инспекции, жесткий контроль качества материалов, бесконечные проверки смет — он не давал спуску ни подрядчикам, ни себе. Слава о его исключительной педантичности, неподкупности и скрупулёзности вскоре вышла за стены Камер-коллегии и, пролетев по дворцовым коридорам, достигла ушей самой Императрицы.
В один из таких ясных майских дней коляска Воронцова, поскрипывая рессорами, катилась по Царскосельской дороге. Рескрипт с благодарностью за безупречную службу Екатерина Великая пожелала вручить ему лично. Екатерининский дворец ослеплял: лазурные фасады с обильной золотой лепниной сияли на фоне безоблачного неба, а безупречно подстриженные аллеи регулярного парка казались сошедшими с картин французских мастеров. Прием состоялся в саду. Императрица, величественная и благосклонная, не только вручила ему бумагу, скрепленную государственной печатью, но и в личной беседе, понизив голос, пожаловала Андрею Петровичу обширные, плодородные земли на самом юге империи — в Новороссии. Это был дар колоссальной ценности, открывающий двери в высшую элиту.
Слух о визите Воронцова в Царское Село разлетелся по петербургским салонам быстрее ветра. В тот же вечер во двор особняка Воронцовых на полном скаку влетел всадник. Это был князь Александр Николаевич Оболенский. Он осадил своего коня так резко, что животное встало на дыбы, высекая копытами искры из булыжной мостовой. Жеребец был невероятно хорош: крупный, с блестящей на солнце шкурой такого глубокого, иссиня-черного цвета, что казалось, князь оседлал саму майскую ночь. Конь храпел, раздувая ноздри, и нетерпеливо бил копытом, пока Оболенский легко и грациозно спрыгивал из седла.
Андрей Петрович принял друга в большом зале своего дома. Просторная комната, обитая темными дубовыми панелями, дышала мужским уютом. В массивном каменном камине уютно потрескивали поленья, бросая отблески на коллекцию оружия, развешанную по стенам. Оболенский, одетый по последней европейской моде в приталенный камзол глубокого хвойного оттенка с золотым шитьем, радостно похлопал хозяина по плечу. О дарованных южных землях Андрей Петрович решил умолчать — инстинкт чиновника подсказывал ему беречь эту тайну, — но поздравления с рескриптом принимал с довольной улыбкой. — Эх, чертяка! — рассмеялся Александр Николаевич, поднимая бокал с вином. — Так ты теперь по службе полетишь, как мой вороной! И остановить тебя не в силах будет никому!
Марья Дмитриевна была невероятно горда мужем. На всех светских раутах она с упоением рассказывала о монаршей милости. Её подруга, Софья Александровна Панина, не раз присутствовавшая при этих восторженных речах, лишь томно обмахивалась веером, скрывая за ним откровенную скуку. Успехи чужих мужей интересовали молодую вдову гораздо меньше, чем их пороки.
Спустя несколько дней, после очередной изматывающей проверки на стройке школы, Андрей Петрович лежал на широкой кровати своего тайного домика. Елизавета Андреевна, расслабленная и томная, полулежала рядом, облокотившись спиной на его широкую грудь. В спальне, прогретой весенним солнцем, стоял легкий аромат её жасминовых духов. Тяжелые, темные шелковистые волосы Елизаветы Андреевны рассыпались по её алебастровым плечам и спускались на грудь, дразняще скрывая её. Но сквозь темные пряди отчетливо проступали разгоряченные, напряженные соски, алеющие на белой коже, как две спелые бусинки.
Андрей Петрович медленно, почти гипнотически проводил рукой по её волосам. Его пальцы скользили по её мраморной шее и плечам, едва касаясь кожи, но от этой обжигающей нежности по всему её телу пробегали мелкие мурашки. Внезапно она повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Рескрипт и встреча с самой Императрицей! — с лукавой улыбкой произнесла Елизавета Андреевна. — Не зачастил ли ты к ней, мой друг?
Слова прозвучали как шутка, но внутри Андрея Петровича в этот момент бушевал настоящий ураган. Упоминание о награде мгновенно всколыхнуло в нём чувство вины. Он вспомнил тот светлый, чистый день, проведенный с семьей в Летнем саду. Вспомнил бескрайние южные земли, о которых утаил и от жены, и от лучшего друга. Поначалу ему безумно хотелось разделить эту огромную новость с Елизаветой, но сейчас слова застряли в горле. Его жизнь превратилась в сложный, многослойный лабиринт лжи, и он сам начал в нём путаться. Его взгляд слегка померк, он словно отстранился, уйдя глубоко в себя. Пауза затянулась. Елизавета Андреевна, почувствовав эту внезапную холодность, чуть нахмурилась и испытующе заглянула ему в глаза, безмолвно повторяя свой вопрос. — Меня похвалили за мою службу, душа моя. Не более, — наконец, ровно ответил он. Чтобы скрыть свое смятение, он обхватил её руками, крепко прижимая к себе её податливое, горячее тело. В это мгновение он принял решение: он больше не хочет выбирать. Он устал от мыслей о будущем. Он будет просто брать то счастье, что судьба дарит ему прямо сейчас, в эту самую секунду.
В середине месяца граф Шереметев давал грандиозный бал-маскарад в своем Фонтанном доме. Дворец сиял тысячами огней, отражаясь в темных водах реки. Вокруг кованой ограды суетились лакеи с факелами, освещая путь подъезжающим гостям. Дорогие экипажи один за другим высаживали у парадной лестницы дам в пышных платьях и кавалеров в расшитых камзолах. Лица всех прибывших скрывали маски.
Среди вереницы гостей из кареты вышли Шуваловы. Елизавета Андреевна выбрала для этой ночи платье глубокого синего цвета, расшитое серебряными нитями, струящееся по её фигуре, словно ночная река. На её лице красовалась изящная венецианская полумаска, украшенная мелкими сапфирами. Дмитрий Сергеевич, одетый в строгий бархатный фрак, скрыл лицо под классической черной маской "баута".
Воронцовы прибыли гораздо раньше и к моменту появления Шуваловых уже кружились в танце. На Марье Дмитриевне было роскошное платье цвета червонного золота и маска, усыпанная крошечными изумрудами. Андрей Петрович, облаченный в черное домино, стоял у колонны. Хоть лица гостей и были скрыты, цепкий взгляд чиновника безошибочно узнавал многих: графа Толстого выдавала характерная осанка, князя Голицына — привычка теребить кружевной манжет.
Но одну особу он признать не смог. Она прошла мимо, когда он обменивался дежурными любезностями с Толстым. На ней было платье дымчато-серого шелка — не кричащее, лишенное массивных драгоценностей, но скроенное с таким безупречным изяществом, что глаз было не оторвать. Лицо скрывала серебристая маска, украшенная одним-единственным длинным пером. Поравнявшись с ним, незнакомка на долю секунды замедлила шаг, повернула голову и задержала на Андрее Петровиче пронзительный взгляд. По спине Воронцова пробежал необъяснимый холодок, инстинкт хищника мгновенно пробудился. Незнакомка плавно отвернулась и растворилась в пестрой толпе.
В другой части залы Марья Дмитриевна беседовала с Софьей Александровной. Молодая вдова, верная себе, выбрала наряд цвета свежей крови с глубоким декольте, а её глаза лукаво блестели из-под маски хитрой лисицы. Держа в затянутых в шелк руках хрустальные бокалы, они тихо обсуждали присутствующих кавалеров. Вновь заиграла музыка. Кавалеры двинулись к дамам. Князь Оболенский, чье лицо скрывала устрашающая и в то же время притягательная маска тигра, приблизился к Марье Дмитриевне и с легким поклоном пригласил её на менуэт. Кружившись в танце, князь кивнул в сторону Софьи Александровны: — Ваша подруга, сударыня, прожигает меня взглядом. Позвольте полюбопытствовать, отчего вы столь часто смотрите в мою сторону и так загадочно улыбаетесь?
А в это время Андрей Петрович, забыв обо всем на свете, искал в толпе дымчатый шелк. Он выхватил взглядом серебряное перо, решительно пересек зал и, поклонившись, подал незнакомке руку. Она приняла приглашение. Как только они сошлись в первой фигуре танца, Андрей Петрович вдохнул аромат, исходивший от её кожи и волос. Лаванда. Тот самый, до боли знакомый, сухой и чистый запах. Он вгляделся в прорези её серебристой маски и увидел серые глаза. Это была она. Анна Ивановна. Сердце Андрея Петровича пропустило удар, а затем забилось с такой силой, словно готово было проломить ребра. Его глаза расширились от шока. Она же лишь едва заметно улыбнулась. В фигуре танца, когда они оказались непростительно близко друг к другу, она вдруг подалась вперед и мимолетно, словно легкий бриз, коснулась губами его губ. Это произошло так быстро, что ни один человек в зале ничего не заметил. — Ты не узнал меня? — тихо, с прежней дразнящей интонацией произнесла Анна Ивановна. — Неужели настолько стер из памяти? Андрей Петрович судорожно сглотнул. Возбуждение, смешанное с паникой от того, что женщина, открывшая в нем бездну, снова здесь, сковало его грудь. — Запер глубоко в сердце, а не стер, — сухо ответил он, стараясь выровнять дыхание.
Танец закончился, и они медленно пошли вдоль зала, стараясь держаться в тени колонн. Он, с трудом сдерживая волнение, спрашивал, куда она исчезла и почему появилась спустя столько времени. Анна Ивановна, как всегда легкая, неуловимая и эмоциональная, щебетала о своих путешествиях, ни словом не выдавая истинной цели своего возвращения. — Я бы хотела встретиться с тобой в более тихой обстановке, — вдруг сказала она, прервав свой рассказ. Это прозвучало не как просьба, а как констатация факта. Так же, как и всегда.
Эта внезапная встреча настолько ошеломила Андрея Петровича, что он совершенно забыл о том, что должен был найти Елизавету Андреевну. Повисла тяжелая пауза. — Да... да, конечно, — торопливо, почти сбивчиво ответил он. — Куда отправить экипаж за тобой? — Завтра в полдень. Я буду у нашей книжной лавки, — бросила Анна Ивановна и, не оборачиваясь, быстро зашагала вперед, всем своим видом показывая, чтобы он не смел идти следом.
Сбитый с толку, ошарашенный этим призраком из прошлого, Андрей Петрович побрел обратно в главную залу. Его мысли путались. И вдруг он замер, словно натолкнувшись на невидимую стену. У противоположной стены стоял князь Оболенский. А рядом с ним, живо о чем-то беседуя, стояли его жена, Марья Дмитриевна, Софья Александровна и... Шуваловы. Три мира, которые он так отчаянно пытался держать порознь, сошлись в одной точке.

