Читать книгу Том: Два (Гордей Разумов) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Том: Два
Том: Два
Оценить:

4

Полная версия:

Том: Два

Под конец второй недели Андрей Петрович, не выдержав давящего предчувствия, наведался в дом, где остановилась Анна Ивановна со своей свитой. Поднявшись по гулкой деревянной лестнице, он постучал в дверь. Ему открыла няня Матрёна. Её лицо было серым, глаза опухли от многодневных слез, а взгляд был совершенно растерянным. — Барин.... горе, барин, — еле выдавила она из себя, кутаясь в черную шаль, и дрожащей рукой протянула ему распечатанное письмо от лечащего врача.

Андрей Петрович выхватил бумагу. Текст пестрел мудреными латинскими медицинскими терминами, описаниями симптомов, но суть сводилась к одному страшному, непоправимому слову — «Скончалась». Рука всемогущего чиновника, подписывавшая многотысячные подряды, на мгновение крупно затряслась, бумага сухо зашуршала. В соседней комнате в своей кроватке мирно спала маленькая Екатерина. Глядя на зареванную женщину, Андрей Петрович титаническим усилием воли запер бушующий внутри ураган боли и отчаяния. Он натянул на лицо свою привычную, непроницаемую маску строгой сухости. — Никуда отсюда не уезжать! — сурово, металлическим голосом приказал он. — Холь и лелей Екатерину, как зеницу ока! Поняла меня?! — Как скажете, барин... как скажете, — сглатывая слезы, закивала няня. Он вытащил из-за пазухи тяжелый кошель с золотыми монетами, всунул ей в руки и, не оборачиваясь, вышел из квартиры.

Андрей Петрович спускался по лестнице, а ноги его были ватными. Придерживаясь за перила, чтобы не упасть, он вышел на залитую солнцем улицу. Воздух показался ему невыносимо тяжелым, душным. Стараясь вдохнуть полной грудью, он дрожащими пальцами расстегнул верхние пуговицы рубашки и сорвал с шеи галстук. Анна умерла. Женщина, научившая его свободе, ушла в небытие. У него осталась дочь, которую он не может признать, не может забрать к себе, которая даже не знает, кто он такой. На фоне этой сокрушительной трагедии нависший, неизбежный разговор с Елизаветой казался ему теперь совершенно мелким и неважным.

Эти тяжелые, свинцовые мысли кружили в его голове, пока экипаж вез его к зданию Воспитательного дома. Он сидел в полумраке кареты, сцепив руки в замок, отчаянно стараясь собрать себя по кускам, запихнуть свои чувства поглубже и взять себя в руки. Ему нужно было решение. Прагматичное, жестокое, но единственно верное.

Карета остановилась у массивных ворот Воспитательного дома. Андрей Петрович вышел из неё темнее, чем грозовая туча. Он был одет в строгий черный сюртук, контрастирующий с его мертвенно-бледным лицом. Крепко сжимая в руке тяжелую трость с серебряным набалдашником — подарок покойного отца с выгравированным семейным гербом, — он твердым, почти военным шагом прошел по аллее до крыльца. Остановившись у ступеней, он бросил мрачный взгляд на фасад здания, нахмурился, словно принимая окончательное решение, и поднялся внутрь.

Едва он переступил порог, в гулких, просторных коридорах Воспитательного дома, пахнущих мастикой и казенными щами, началась суета. Появление такого высокопоставленного господина не могло остаться незамеченным. Старшая воспитательница, полная женщина в строгом платье, семенящим шагом подбежала к нему. — Господин Воронцов... Елизаветы Андреевны уже нет-с. Убыла домой полчаса назад, — дрожащим, заискивающим голосом доложила она, заламывая руки. — Что ж! — голос Андрея Петровича прозвучал сухо и безжалостно. — Тогда я к вам обращусь. Он посмотрел на неё тяжелым, немигающим взглядом. — С какого возраста в ваш дом поступают дети? — чеканя каждое слово, спросил он. Старшая воспитательница побелела. Её глаза испуганно забегали. — С-с трех лет берем, Ваше Высокопревосходительство... — с трудом выдавила она. — Ясно! — хлестнул он её ответом, резко развернулся и зашагал к выходу. Весь состав Воспитательного дома, сгрудившись за спиной старшей воспитательницы, в благоговейном ужасе смотрел ему вслед.

Уже на середине коридора Андрей Петрович вдруг остановился. Замер, как вкопанный. Он долго думал, стоит ли отдавать это письмо сейчас, или подождать. Сделав пару резких шагов назад, он выхватил из внутреннего кармана запечатанный сургучом конверт, адресованный Елизавете Андреевне Шуваловой. — Лично в руки! — жестко приказал он, всучив письмо опешившей воспитательнице, и скорым шагом покинул здание, оставив за собой шлейф страха и недоумения.

Ехать домой, в семейную идиллию, он категорически не хотел. Велев кучеру править к особняку Оболенского, он откинулся на спинку сиденья. Александр Николаевич встретил друга, сбегая по парадным ступеням. Князь и так задержался — обычно в это время он уже кружился в менуэте на каком-нибудь приеме или сидел в ложе театра, окруженный восторженными дамами, слушающими его европейские байки в антрактах. Увидев Воронцова, Оболенский резко затормозил. Улыбка мгновенно сползла с его лица. — Дружище! Ты сам не свой! На тебе лица нет, что с тобой стряслось? — удивленно и с тревогой спросил он. Воронцов промолчал. Его челюсти были крепко сжаты, а глаза смотрели сквозь друга. Оболенский, будучи не только повесой, но и верным товарищем, мгновенно всё понял. — Друг мой, поедемте! Вам нужно отдохнуть. И выпить, — Оболенский решительно взял его под руку, развернул и повел к своей карете.

Они направились в элитный закрытый карточный клуб на Миллионной. Оболенский был здесь частым гостем, но, в отличие от Шувалова, играл с холодным расчетом — лишь на конкретную сумму, отведенную на этот вечер, и ни копейкой больше. Князь видел, что у Воронцова, человека железобетонной воли, сейчас буквально выбита земля из-под ног. Но докучать расспросами не стал — настоящие друзья знают, когда нужно просто налить вина и помолчать. В прокуренном полумраке клуба, под стук костей и шелест карт, они пробыли до глубокой ночи, пока Андрей Петрович не забылся тяжелым, пьяным сном прямо за карточным столом.

Акт 3. Глава 2. Иллюзия и расплата

Санкт-Петербург, июль 1778 года

Марья Дмитриевна не заметила, что в эту ночь Андрей Петрович не вернулся домой. Ещё утром, поддавшись непреодолимому порыву, она уехала в особняк Софьи Александровны.

Она не могла перестать думать о тех тайных, закрытых маскарадах, о которых они говорили. Её будоражил тот новый, опасный внутренний мир, который она открыла в себе в то утро в кладовой. И этот жар, доселе ей неведомый, теперь прорывался наружу, окрашивая её повседневность новыми красками. Марья Дмитриевна стала воздушно, с легкой снисходительной улыбкой говорить с прислугой, её смех на прогулках с подругами по набережным звучал звонче, а темные глаза всё чаще и смелее задерживались на стройных фигурах молодых офицеров, проходящих мимо. Она совершенно перестала реагировать на угрюмую отстраненность мужа и его тяжелую задумчивость. Её больше не волновало, где он пропадает. Каждое утро она просыпалась в их огромной спальне одна, но её это не расстраивало. Одно такое июньское утро началось для неё с дурманящего пробуждения. Марья Дмитриевна открыла глаза, чувствуя, как заполошно бьется её сердце. Дыхание было учащенным, сбитым, словно после быстрого танца. Её рука, повинуясь инстинкту, скользнула по шелковой простыне вниз живота. Она провела пальцами по коже и почувствовала жар своих бедер и откровенную, густую влажность лона, источающего соки неистового, голодного вожделения.

И вот, наступил день, когда она решилась переступить черту. Она поехала с Софьей Александровной на маскарад.

— Marie, держи маску и не снимай её ни за что на свете! Это главное правило! — улыбаясь, Софья Александровна протянула подруге изящную бархатную полумаску, закрывающую верхнюю часть лица.

Они ехали в наемной, ничем не примечательной карете без гербов. Окна были плотно зашторены. Вскоре экипаж остановился у одного из особняков, спрятанного в лабиринте узких улочек на Васильевском острове. Здание выглядело богато, но фасад был выкрашен в тусклый серый цвет, а окна первого этажа забраны глухими ставнями, чтобы не привлекать лишнего внимания ночных прохожих. По приезде вышколенная прислуга безмолвно подала им руки, и две «тайные дамы» прошли по скрипучей лестнице на второй этаж. В полумраке холла им накинули на плечи одинаковые темные плащи с глубокими капюшонами, скрывающие наряды. Теперь они были лишь безликими тенями среди других таких же теней.

— Никто не знает, кто скрывается за масками, — тихо, почти касаясь губами уха Марьи Дмитриевны, начала рассказывать правила Софья Александровна, пока они поднимались по парадной лестнице.

— Каждый берет статуэтку при входе в залу. Затем ведущий — распорядитель ночи — подносит шкатулку с точно такими же фигурками. Каждый участник тянет одну. Если ваши статуэтки совпали, вы уходите в комнату. Не совпали — жребий тянут дальше.

— О, Sophie... Я вся горю. Не то от желания, не то от робости, — с придыханием ответила Марья Дмитриевна, сильнее сжимая края своего плаща.

— Marie... — Софья Александровна мягко накрыла её ладонь своей. — Никто не смеет тебя заставить. Ты вольна развернуться и уйти в любую секунду.

Но Марья Дмитриевна не ушла. В просторной, скудно освещенной канделябрами зале стояла тишина, прерываемая лишь шорохом шелка. Распорядитель в маске черного ворона обходил круг гостей. На втором круге жребия выбор Марьи Дмитриевны — маленькая фарфоровая фигурка нимфы — совпал со статуэткой одного из гостей, закутанного в бордовый плащ. Мужчина молча сделал шаг вперед и протянул ей руку в перчатке. Её глаза под бархатной маской блестели, как черные бриллианты в свете свечей. Она не колебалась ни секунды. Вложив свою горячую, влажную от волнения руку в его ладонь, Марья Дмитриевна последовала за ним в одну из боковых комнат.

Она вышла оттуда лишь через несколько часов. Покинув особняк через неприметный черный ход, где её уже дожидалась карета, она была совершенно другой женщиной. Её глаза сияли глубоким, темным наслаждением. Усевшись на мягкие подушки сиденья, Марья Дмитриевна медленно провела пальцем по своим припухшим, искусанным губам и взглянула на звездное небо сквозь мутное стекло. Карета неспешно катилась по спящему Петербургу. Внутри неё разливалось пьянящее спокойствие, но вместе с тем она отчетливо понимала: этот поход не потушил разгорающийся в ней огонь, а лишь плеснул в него масла. Она вернулась домой глубоко за полночь и тихо поднялась по лестнице в спальню, наивно рассчитывая, что муж, как обычно, заснул в своем кабинете.

А Воронцов проснулся в особняке Оболенского. Прислуга друга работала безупречно: его костюм был вычищен и выглажен, а на столе в малой гостиной дымился горячий кофе. Быстро выпив чашку и даже не попрощавшись со спящим после бурной ночи хозяином дома, Андрей Петрович вышел на улицу. Через пять минут его экипаж уже стремительно летел по проспектам к тайному дому. Встреча с Елизаветой Андреевной, которую он откладывал, прячась за работой и горем, должна была состояться прямо сейчас. Он больше не мог бегать.

В этот раз, пренебрегая всеми мерами предосторожности, он приказал кучеру остановить карету прямо у ворот дома, не доезжая до перекрестка. Резко распахнув дверцу, он с силой хлопнул ей и зашел во внутренний двор. Вчерашний пьяный кураж в карточном клубе всё ещё отдавался глухой, пульсирующей головной болью. В доме уже была она. Елизавета Андреевна, терзаемая демонами ревности, приехала сюда ранним утром. Но в этот раз, когда Андрей Петрович переступил порог, его не ждал приятный сюрприз в виде обнаженного тела и поцелуев. Она стояла посреди гостиной в строгом темном платье, сжимая в руке распечатанное письмо. Её сапфировые глаза смотрели на него, излучая приглушенный, опасный свет ревности и холодного бешенства.

— Позвольте поинтересоваться, Андрей Петрович, кто такая Катюша? И зачем вам так пристально следить за её здоровьем? — распаляясь с каждым словом, начала Елизавета Андреевна.

— Кто? Катюша? Что в письме? — растерянно начал Андрей Петрович, делая шаг к ней и пытаясь забрать бумагу. Но она отдернула руку, не желая отдавать письмо.

— Душа моя, отдай мне это, — выдохнув и стараясь говорить максимально спокойным, ровным голосом, произнес он. Елизавета Андреевна с презрением швырнула измятый листок на полированный стол и отвернулась к камину, скрестив руки на груди.

Подойдя к столу, Андрей Петрович пробежал глазами по кривым строчкам. Матрёна писала, что у Екатерины начался жар, и она, не дожидаясь ответа, вызвала того самого медикуса, который пользовал покойную Анну Ивановну.

— Я могу подождать еще неделю, — ледяным тоном процедила Елизавета Андреевна, глядя на пляшущее пламя. — Пока вы решитесь произнести еще несколько невнятных слов оправдания.

— Екатерина — дочь Анны Ивановны. Матрёна — её няня. Я сказал им, что случись что-то серьезное, они могут писать мне сюда, — начал объяснять Андрей Петрович, сжимая письмо в кулаке.

Елизавета Андреевна резко развернулась.

— Дочь Анны Ивановны?! По мне, это совершенно не похоже на дела её покойного мужа, коими вы так усердно занимались, не так ли? — она с издевкой припомнила его оправдание, произнесенное за столом в день рождения. — Так зачем это вам, Андрей Петрович?!

Воронцов выпрямился. Его лицо стало серым.

— Анна Ивановна мертва! — тяжелым, глухим голосом произнес он, и эти слова упали в тишину комнаты, как камни. Елизавета Андреевна осеклась.

— Она попросила позаботиться о дочери, когда уезжала в Москву для лечения. Но не вернулась, — с нескрываемой печалью в голосе продолжил он. Именно поэтому я встречался с ней тогда, в саду, когда меня видел ваш муж. Этого объяснения на сегодня достаточно? — жестко завершил диалог Андрей Петрович.

Услышав о смерти, Елизавета Андреевна опешила. Вся её спесь и злоба поутихли. Она хотела задать еще один вопрос, на губах вертелось: «Почему она доверила дочь именно тебе?», но тяжелый взгляд Андрея Петровича заставил её промолчать. В её голове роились десятки вопросов, но когда он, тяжело вздохнув, подошел и крепко обнял её, прижав к своей груди, она сдалась. Елизавета Андреевна провалилась в эту теплоту, в запах его одеколона. Её сбивчивое дыхание успокоилось, а потемневшие от гнева глаза вновь стали ясными небесными зеркалами. Конфликт, казалось, был исчерпан.

Но это затишье оказалось недолгим. Они вышли из тайного дома, чтобы разъехаться по своим жизням, и направились к карете Воронцова. Но на выходе за кованой оградой их ждал неожиданный гость. Из-за стоящего экипажа медленно, хищной походкой вышел Дмитрий Сергеевич Шувалов.

— Добрый день, Андрей Петрович! — со злобной ухмылкой, исказившей его аристократическое лицо, начал он. Елизавета Андреевна тихо ахнула и вцепилась в рукав Воронцова.

— В какой-то момент, — продолжил Шувалов, делая шаг вперед, — я подумал, что мне лучше проследить не за тобой, моя дорогая жена... А за ним! И знаете, Андрей Петрович, я более чем доволен своей охотой!

Дмитрий Сергеевич подошел к Воронцову вплотную. Его глаза горели безумием оскорбленной чести. На ходу стянув с руки плотную кожаную перчатку, он с силой, наотмашь швырнул её прямо в лицо Андрею Петровичу. Перчатка хлестко ударила чиновника по щеке и упала на пыльную мостовую.

Акт 3. Глава 3. Выбор сделан

— Елизавета! За мной, немедля! — грозно, со срывающимся на фальцет хрипом выкрикнул Дмитрий Сергеевич. Оскорбленный муж, ослепленный яростью, грубо потянул руку к Елизавете Андреевне, намереваясь силой увести её из тайного сада. Елизавета Андреевна инстинктивно отшатнулась, побелев, как мел, и обеими руками мертвой хваткой вцепилась в рукав Андрея Петровича.

— Вам предстоит уехать одному! Она останется под моей протекцией! — голос Воронцова разрезал напряженный воздух, словно удар хлыста. В эту секунду он перестал быть застигнутым врасплох любовником. Перед Шуваловым стоял ледяной, всемогущий чиновник Империи. Андрей Петрович медленно, с леденящим достоинством поднял брошенную перчатку. Он выпрямился, расправил широкие плечи и посмотрел на Дмитрия Сергеевича сверху вниз. — Сегодня же к вам прибудет мой секундант, — произнес Воронцов абсолютно спокойно, не повышая голоса, но в этом спокойствии крылась смертельная угроза.

Вызов был брошен в лицо. Вызов был принят со стальной холодностью. Дмитрию Сергеевичу, сжимавшему кулаки до побеления костяшек, ничего не оставалось, кроме как круто развернуться, сесть в свою карету и с позором уехать, оставив жену под защитой соперника.

Как только стук колес стих вдали, Елизавета Андреевна без сил осела на скамью. — Андрей! — её голос сорвался на рыдания, из сапфировых глаз хлынули слезы. — Что же мы наделали? Как мне дальше жить?! Мои дочери! Моя репутация! Что теперь будет со мной? Андрей Петрович опустился перед ней на одно колено, взял её ледяные, дрожащие руки в свои. — С твоими детьми ничего не случится, — ровно произнес он, глядя ей в глаза с пугающей твердостью. — Он сейчас слишком занят своей уязвленной гордостью. Ты останешься здесь. Прислуга приедет и сделает всё, что тебе нужно. Сюда он уже не явится. Дуэль состоится завтра утром — тогда же ты станешь абсолютно свободной.

Её окатило ледяной волной животного ужаса. Только сейчас, сквозь пелену паники о репутации, её сознание пронзила страшная, непоправимая истина. Разоблачение было лишь началом. Дуэль! Там, под дулом пистолета, будут стоять мужчина, которого она любит больше жизни, и отец её детей. Завтра утром один из них прольет кровь. — Андрей! Откажись от дуэли! Умоляю тебя! — Елизавета Андреевна в отчаянии бросилась ему на грудь, вцепившись пальцами в его камзол. — Бежим! Спрячь меня! Только не кровь... молю тебя! — Нет, — резко, отрезая все пути к отступлению, ответил Воронцов, осторожно отстраняя её. — Всё уже решено.

Он отвел её в дом, приказал служанке ни на шаг не отходить от барыни, и уже через час входил в особняк Оболенского. Услышав просьбу стать секундантом, Александр Николаевич мгновенно преобразился. От вечно веселого, жизнерадостного столичного повесы не осталось и следа. Он стал абсолютно серьезным, подобрался, словно готовящийся к прыжку тигр, и не задал другу ни единого лишнего вопроса.

Завтра утром. У старого моста за городом. Пистолеты Лепажа. Десять шагов. Никакого перемирия. До смерти одного из участников. Именно с такими жестокими, не оставляющими шансов условиями князь Оболенский явился в дом к Шувалову. Там его встретил секундант со стороны Дмитрия Сергеевича — отставной ротмистр граф Илья Петрович Бестужев. Встреча прошла стремительно и сухо. Ни Воронцов, ни Шувалов не желали ни извинений, ни перемирия. И хотя негласный дуэльный кодекс обязывал секундантов искать пути к примирению, фраза о мирном исходе была произнесена Бестужевым лишь как пустая, необходимая формальность, которую Оболенский тут же вежливо отклонил.

Вечером этого рокового дня Воронцов приехал домой так, словно не стоял на пороге смерти. В холле его встретила Марья Дмитриевна. Она порхала по дому, облаченная в роскошное, расшитое серебром платье, и её глаза горели тем самым новым, опасным огнем. — Я поеду к Sophie... Вы не против, мой друг? — с лукавой улыбкой произнесла она, увидев мужа. — Отнюдь, душенька, — мягким, почти нежным голосом ответил Андрей Петрович. Марья Дмитриевна, не подозревая о том, что завтра она может стать вдовой, поцеловала его в щеку и упорхнула в ночь, навстречу своим тайным маскарадам.

Андрей Петрович провел этот последний вечер с сыном. Они заперлись в малой библиотеке, и проговорили несколько часов кряду. Ему всегда нравились эти вечера, когда он мог уделить время Петруше без лишних ушей — вышколенная прислуга прекрасно знала, что в такие часы хозяина лучше не беспокоить. Петруша, размахивая деревянной саблей, с восторгом рассказывал, как гувернер показывал ему фехтовальные выпады. Андрей Петрович сидел в глубоком кресле, с теплой улыбкой глядя на мальчика. Он волевым усилием отодвинул в самый дальний угол сознания и Анну, и Елизавету, и завтрашнюю кровь. В эти часы он был увлечен только сыном, стараясь запомнить каждую черточку его лица.

Утро выдалось промозглым. Густой, молочно-белый туман рваными клочьями цеплялся за ветви старых ив. Кареты дуэлянтов подъехали к старому мосту на Черной речке почти одновременно. Копыта лошадей глухо стучали по влажной земле. Секунданты, кутаясь в плащи, первыми спустились по пологому склону к небольшой ровной поляне. Граф Бестужев и князь Оболенский, молча обменявшись поклонами, отмерили десять смертельных шагов и воткнули в сырую траву две тяжелые кавалерийские сабли, обозначив барьеры.

Дмитрий Сергеевич вышел из кареты первым. Он был бледен, губы сжаты в тонкую линию. Он надменно, с вызывающим презрением оглядел место поединка, бросив враждебный взгляд на Оболенского. Затем из своей кареты спустился Андрей Петрович. Он шагал с присущей ему холодной расчетливостью, одетый в строгий сюртук, застегнутый на все пуговицы. Ни тени страха или сомнения не было на его каменном лице. Он занял свое место у сабли-барьера, превратившись в безжалостный, отлаженный механизм.

Дуэлянты застыли на своих местах. Оболенский зарядил пистолеты и поднес их противникам. Только сырой утренний ветер едва слышно шелестел листвой. Бестужев взмахнул белым платком. — Сходитесь! Тишину разорвал оглушительный, спаренный выстрел. Густые облака сожженного пороха мгновенно застлали обзор, смешавшись с туманом. И вновь повисла мертвая тишина, прерываемая лишь криком испуганной птицы.

Рука Воронцова не дрогнула ни на миллиметр. Услышав команду, он хладнокровно вскинул пистолет и спустил курок, отправив тяжелую свинцовую пулю прямиком в грудь надвигающемуся Шувалову. Но Шувалов не промахнулся. В момент выстрела Дмитрий Сергеевич на долю секунды замешкался, ослепленный ненавистью. Этого ничтожного мгновения хватило, чтобы пуля, выпущенная расчетливым Воронцовым, ударила ему в грудь первой. От страшного удара рука Шувалова, державшая пистолет, дрогнула, ствол ушел вниз, и его пуля с влажным чавканьем вонзилась в бедро Андрея Петровича.

Воронцов глухо охнул, инстинктивно схватившись свободной рукой за простреленную ногу. Кровь мгновенно пропитала ткань брюк. Он пошатнулся, лицо исказила гримаса боли, но, стиснув зубы, он устоял на ногах. Дмитрий Сергеевич же выронил дымящийся пистолет и, не издав ни звука, рухнул на влажную траву.

Бестужев с криком рванулся к нему, падая на колени рядом со своим принципалом. Ярко-алая кровь толчками, в такт угасающему пульсу, окрашивала белоснежную манишку Шувалова, расплываясь жутким пятном. Дмитрий Сергеевич несколько раз судорожно вздохнул, ловя ртом туманный воздух, его глаза закатились, и он тяжелым, обедвиженным грузом повис на руках графа. Всё было кончено.

Оболенский, не глядя на убитого, бросился к Воронцову. — Ты ранен?! — князь подхватил друга под руку, видя, как тот бледнеет от потери крови. Не дожидаясь ответа, Оболенский почти на себе дотащил Андрея Петровича до кареты, усадил на подушки и рявкнул кучеру: — Ко мне в дом! Гони, дьявол!

Тем временем на поляне Бестужев, накрыв лицо Шувалова платком, отдал приказ лакеям унести тело в экипаж. Секунданты, как люди чести и опытные царедворцы, обо всем договорились заранее. Эта дуэль останется страшной тайной. Ни роду Шуваловых, ни роду Воронцовых не нужно было такое грязное, несмываемое пятно, за которое по законам Империи грозила каторга. Похороны Шувалова состоятся тихо и поспешно. Семейный доктор Дмитрия Сергеевича, щедро вознагражденный, подпишет бумагу о скоропостижной сердечной недостаточности, и покойного отпоют в церкви без лишних вопросов. Всё немалое имущество и опека над дочерьми останется под полным контролем вдовы — Елизаветы Андреевны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

1...345
bannerbanner