Читать книгу Туман (Алексей Александрович Гончаров) онлайн бесплатно на Bookz (24-ая страница книги)
bannerbanner
Туман
ТуманПолная версия
Оценить:
Туман

4

Полная версия:

Туман

Мотор продолжал работать. И ещё Мила подумала, что нельзя больше так мучаться. Сегодняшнее утро, когда она впервые за долгие годы проснулась (пусть и в чужой квартире) без натуги, а с хорошим настроением, придало ей уверенности. На всякий случай, она прошла вдоль дома, взяла в руки завсегдатаю уже третий день у стены дежурную верёвку и решительно вошла в туман по направлению к звуку. Она двигалась на дребезжащий треск, и ей уже виделось затемнение леса, но внезапно, наступила тишина. Мила остановилась. Потом она сделала несколько шагов вправо и прислушалась.

– Пётр, – негромко и осторожно позвала она. – Ты меня слышишь?

Ответом прозвучало только карканье в невидимом лесу. Она прошла ещё немного и снова кликнула:

– Пётр, ты где? Отзовись.

Вдруг, туман начал отползать от неё и образовался круг, в котором чётко виднелась пожухшая влажная трава вперемешку с разбросанной листвой, даже часть ствола берёзы вошла в это небольшое пространство. Сбоку, как из-под земли, выросла белая скамейка, изящная с изогнутыми подлокотниками, каких даже в городском парке нет.

– Присаживайся, – попросил стальной, пугающий, но уже знакомый голос.

Мила робко опустилась на скамью и положила рядом с собой конец верёвки.

– До… доброе утро, – испугано произнесла она, скорее по привычке, чем осознано.

– Ты права. Любое утро, будь оно в дожде, в ярком солнце или тумане – это начало процесса и никакого зла в нём пока ещё нет, – понеслась по кругу спокойная речь. – Расслабься, старшая медсестра, и представь, что ты у меня на приёме. Как тебе мой больничный кабинет доктора Туманова?

– Необычен…, – только и смогла придумать Мила.

– Ну, тогда приступим к развлекательной беседе. А для наглядного пособия я приготовил банальное изобретение, иллюстрирующее одну лишь правду, – пугающе заинтриговал невидимый «доктор».

Перед напряжённой и борющейся со страхом Милой возникло большое прямоугольное зеркало в золочёной оправе, но отражение в нём было неразборчивым, потому что рябь на поверхности, точно налетевший на воду ветерок, мешала разглядеть картинку. Как по нажатию кнопки, помехи пропали, и появилась чёткость. Мила увидела в зеркале себя сидящей на лавочке вместе с Петром. Она испугано обернулась в сторону, но никакого Петра рядом с ней в реальности не было.

– Как тебе этот портрет? – без всякого интереса спросили её.

– У ме… меня похожий ви-и-сит на стене, – заикаясь, промямлила Мила.

– Ой, умоляю…. Ты знаешь, как с ним поступить, – прозвучало небрежно, а потом настоятельно: – Но я не об этом. Что ты видишь?

– Я, Петя, больше я ничего не вижу, – протянула руку к зеркалу ошеломлённая Мила, но её отражение не повторило движения хозяйки, а издевательски (для Милы) положило руку Петру на плечо и прильнуло к нему щекой. От удивления и лёгкого возмущения Мила отшатнулась на спинку скамьи, и вцепилась руками в дощечку сиденья, словно доказывая, что её руки этого не делают.

– Замечательная пара, – с искусственной похвалой прозвучало по кругу. – Но я смотрю, тебе эта картина не по нраву. А ты вглядись. Какая идиллия, …сколько согласия и единодушия. Особенно хорош он. Как благодушно, как повелительно и по-хозяйски он предоставил тебе своё плечо. Я вижу настоящего мужика, которого поискать ещё надо. А ты разве не видишь?

– Не…нет, – с хрипотцой и с отвращением ответила Мила, как пристыженная школьница на уроке.

– Ну, что же, как говорится: «на вкус и цвет… идеальных мужей нет», – прозвучало с иронией. – А женщину ты видишь?

– Да, – более уверенно ответила она.

– А я не вижу, – равнодушно возразили ей. – С доблестным Петром я вижу пресмыкающееся существо, но никак не женщину.

– Не правда, я всегда была женщиной, – осмелев от таких несправедливых и пренебрежительных сравнений с Петром, возразила Мила.

– Не кипятись, – остудил её голос. – Вы все здесь похожи на самок черепах, скрывающие за панцирем свою женственность. Двух пожилых дам понять можно; они давно пребывают в материнской брони. С уходом Петра и ты станешь на сто процентов такой же, а мне бы этого не хотелось, как не хочется и твоим соседкам. Они желают насладиться через тебя тонкостью женских чувств, которые прошли через них когда-то очень давно и теперь напрочь забыты. Они заметили пока оттепель, а им хочется весны.

– Так, Петра больше нет? Он погиб, как Маргарита? – уцепилась совсем не за то Мила, и невидимый собеседник её в этом устыдил:

– Ты больна в своей излишней порядочности, и это доходит до абсурда. Скажи, когда у пациента вырезают омертвевшую гниющую материю, ты беспокоишься о том, куда её сложат и что с ней будет потом? Или ты всё же беспокоишься о выздоровлении человека? С тобой нужно иметь высокое терпение. Я вижу, что есть необходимость ещё немного поговорить о твоей «опухоли».

– Да. Я хочу сейчас покончить с ней, чтобы потом не вспоминать, – входила Мила во вкус разговора уже без робости.

– Тогда мне интересно знать: – когда твои сыновья разъехались, кого ты больше жалела; супруга или себя?

Мила вспомнила свои одинокие страдания в квартире, попытки поговорить об этом с мужем, его грубые высказывания по поводу «женских соплей», и с обидой пробурчала:

– А его-то за что жалеть?

– Ка-а-ак?! – наигранно и издевательски воскликнул «невидимка». – А за его беспробудную внутреннюю пустоту. А за его разломанную тупую игру в хозяина, где ему теперь осталась только роль жалкого тирана. Ты что?! Такая порядочная и милосердная женщина, как ты, непременно обязана жалеть возле себя это ничтожество, но при этом давить в себе всмятку это грубое значение, заменяя его другими понятиями, такими как: несчастный, слабовольный, скучный. В общем-то, мне тоже надоедает его обсуждать; поэтому я и избавился от твоего Петра раньше времени. С такими плебейскими натурами мне никогда не хотелось долго возиться. Опережая твой вопрос, сообщу, что он пока не погиб, но и не жив по твоим понятиям. С ним пока развлекаются духи болот, похожие на него, а дальше…, – это не моё дело. Ну, может, продолжим говорить о тебе?

Мила молчала, пытаясь усвоить полученную информацию.

– Себя ты жалела, глубоко уважаемая в своей больнице, Людмила Алексеевна, когда твои мальчики разъехались, – продолжал звучать голос. – Жалела себя, как вещь. Предположим, как фарфоровую расписную вазу, которой некому восхищаться; её не гладят рукой, а тот, кто к ней прикасался, словно карябал её вилкой. В эту вазу никогда не ставили цветы, а иногда даже использовали её как пепельницу, бросая туда окурки.

У Милы пропадал страх от таких издевательских нападок, и появилась даже несвойственная ей нетерпимость и раздражение, и она спросила с лёгким вызовом:

– Вы дьявол?

– Ни в коем случае, – рассмеялась округа негромким стальным смехом. – К вашим религиям я никакого отношения не имею. Здесь, вы уж как-нибудь сами…. И мне нет никакого дела до твоей веры. Считай, что я чудовище, которое питается вашими эмоциями, слабостями, а деликатесом для меня является ваша сила. Чтобы ты соизмеряла нашу разницу в размерах, сравню тебя с маленькой занятной игрушкой, которая мне очень понравилась.

Последняя фраза вселила в Милу уверенность в благоприятном исходе этого разговора, но могущество невидимого собеседника её по-прежнему поражало и угнетало. И всё же она почувствовала расслабление и осмелилась на провокационный вопрос:

– А Маргарита, тоже была игрушкой, которую вы нечаянно сломали?

– Права, уважаемая Светлана Александровна, – с разочарованием зазвучал голос, – вы с Егоровым очень чувствительны, особенно к не касающимся вас проблемам, и достойны друг друга. Даже вопросы одни и те же задаёте. Но я отвечу тебе, чтобы вам было, что обсуждать с Валентином Владимировичем долгими зимними вечерами. К сожалению, ваша Маргарита умерла задолго до моего прихода. Желток в скорлупе – это ещё не совсем жизнь. А как медику, скажу тебе банальность, что симптомы смерти только и проявляются при жизни, даже если эта смерть внезапная. И кстати, пардон, насчёт «вашей Маргариты». «Вашей» она стала только вчера утром, после биологической смерти. Тоже ведь – занятная метаморфоза, над которой стоит задуматься.

– В моей практике были случаи, когда смерть человека объединяла родственников, – неуверенно привела пример Мила, и получила убедительное продолжение от собеседника:

– И пять случаев, когда на твоих глазах родственники бросались друг на друга, не дав ещё пациенту, как следует, умереть. Но мы не будем об этом спорить, – неохотно и устало уточнил голос, в котором уже пропал стальной отголосок. – Это меркантильные и алчные делишки, и я, признаюсь тебе, доволен, что здесь с подобным упадничеством не столкнулся. Но, не будем отвлекаться. Вы с Валентином принуждаете меня оправдываться, и я сознаюсь, что для меня это очень редкое занятие. Но мне, почему-то, даже хочется это делать перед вами. Наверное, во мне в этот момент происходит лёгкий и приятный процесс самоочищения. В общем, я не убивал вашу Маргариту, а скорее, наоборот, пытался вдохнуть в неё жизнь. Как и в Егорова, и в Михаила Анатольевича, и в Павлину Афанасьевну. И с тобой сейчас пытаюсь о жизни толковать.

– Но ваш метод очень суров, – вставила Мила. – Ваша визитная карточка – это страх.

После недолгого молчания её ответили:

– Даже не буду тебя унижать и говорить о твоей наблюдательности. А ты сама задумывалась над тем, что такое страх? Человек проявляет страх, а ведь это – веское заявление на продолжение жизни. У Жмыхова страх индивидуальный, направленный только на себя, Зиновьева боится за сына, поскольку он – продолжение её жизни, ты беспокоишься за себя, потому что тебе есть, для кого себя сохранить, а у бабушки Пани, допустим, страх уже давно перекочевал в другое измерение; здесь её пугать бессмысленно.

Мила не заметила, как в зеркале произошли изменения. Сейчас она сидела уже одна, …но, не совсем; она гладила мохнатого серого с чёрной спинкой щенка, разлёгшегося на её ногах. Разумеется, никакой собачки в реальности не было, и Мила продолжала удивлённо восхищаться невероятным зеркалом.

– Гораздо приятнее картинка, но всё равно не твоя, – сообщил голос. – Что-то зеркало сегодня заигрывается. Видимо, настрой хороший на происходящие перемены.

И отражение плавно, как-то незаметно глазу, поменялось. Теперь рядом с Милой сидел Валентин, и никакого щенка больше не было. Она, как и в прошлый раз, повернула голову и взглянула на пустую скамью возле себя, а после, снова принялась с интересом разглядывать нереальное отражение. В белой рубашке и чёрных строгих брюках Валентин был неподвижен, как манекен, и смотрел вверх, словно разглядывал пролетающую в небе стаю птиц. Сама Мила отражалась в зеркале естественно, как и была в реальности. Она проверила и поводила рукой; все движения и мимика соответствовали оригиналу.

– Ну вот, то, что нужно? – лукаво прозвучал голос и прокомментировал: – Пусть он не лев и не орёл, но как он романтично умеет глядеть в высь. …Ты что так надолго замолчала?

Мила опустила голову и тихо промолвила, не скрывая лёгкого возмущения:

– Позвольте мне самой разобраться в этом…, без посторонней помощи.

– А кто мешает? Разбирайся, – небрежно позволили ей.

Наступила небольшая пауза, в которой Мила чувствовала, что её не будут отвлекать, пока она не соберётся с мыслями. Она мяла свои пальцы, а после заговорила, не скрывая обиды:

– Тяжесть у меня на сердце. Не надо было изгонять Петра. Я ведь и так уже решилась на полный разрыв с ним. Как мне с Валентином строить жизнь дальше на таком мрачном событии?

– Ах, вот ты о чём, – прозвучало с печальной протяжностью. – Ну, хорошо, закроем и эту тему. Зная о твоём милосердии даже к любому ничтожеству, я и не рассчитывал на благодарность. Тогда считай, что я избавился от твоего мужа ради Валентина. Так тебе легче? Ты знаешь, почему благородных людей трусы всегда бьют в спину? Не только потому, что бояться получить отпор, а потому что не могут смотреть им в глаза. В глазах избранной жертвы отразилась бы вся ничтожность этого труса.

– Я не совсем понимаю…, – неуверенно и нервно заговорила Мила. – Вы пытаетесь мне сказать, что Пётр смог бы так поступить с Валентином?

– Поздравляю! Мой жирный намёк стал похож на несбыточное пророчество, – торжественно прозвучал голос и обыденно спросил с каким-то дворовым азартом: – Орёл? Решка?

– Что? – не поняла она.

– Сыграем в орлянку. Посмотрим, кто из нас прав в отношении будущего, – объяснили ей коротко.

– Как посмотрим? – продолжала недоумевать Мила.

– Да, говори уже. Вот напасть, – повысился тон. – Проверим, кто из мужчин победил бы в этой схватке.

– Ну, …орёл, – неуверенно прошептала она и услышала сразу же:

– Проиграла. Как я тебе уже сказал: Валентин не орёл.

В зеркале неожиданно появился участок грунтовой дороги, то место где заканчивались огородные участки, и до трассы оставалась сотня метров. Валентин быстрым шагом идёт в сторону автобусной остановки. Послышался ревущий шум автомобиля. Валентин обернулся, сошёл с дороги на обочину в траву, но не остановился, а пошёл дальше. В нижней части зеркала появился капот жёлтой волги. Машина неслась с бешеной скоростью и вдруг, резко вильнула вправо и с глухим жутким стуком, сбивает Валентина. Того подбрасывает вверх и он, как подбитая охотником утка падает куда-то за пределы зеркального экрана. Картина размывается, и зеркало восстанавливает прежнее отражение; только теперь Мила сидит на скамейке одна и слышится отыгранный недоумённый голос «за кадром»:

– Нет, нет, это монтаж. Пётр на такое не способен.

Обездвиженная, увиденным кошмаром, Мила затряслась и неуверенно спросила:

– Это будущее? Так было бы, если бы Пётр…

– Это зеркало, – перебил её голос, который опять стал немного со стальным оттенком, – оно всего лишь показало, кто из нас выиграл, а кто проиграл. Это ты можешь видеть множество вариантов, а зеркало показывает только один единственный и верный.

Мила сейчас отчётливо вспомнила вчерашнее признание своего мужа в изменах и удивило её то, что она и не подумала даже, что речь могла идти об обычном вранье ради какого-то бахвальства, …куража и искусственного унижения её перед Жмыховым. Она ведь до сих пор не рассматривала такой вариант. А любая другая преданная женщина, прожив столько лет с мужчиной, могла бы, и усомниться, именно такими оправдательными доводами. Но сейчас Милой воспринималось всё однозначно, как голый факт. И она не понимала, зачем вдруг попыталась усомниться в той низости Петра, о которой она знала всегда, но боялась для себя признавать её. Та подлость, которую она только что увидела в зеркале, была, к счастью, несостоявшейся явью. Мила понимала, что Пётр пошёл бы на всё.

– А вы можете мне показать, что стало с Петром? – попросила она довольно-таки спокойным голосом без надрыва.

– Нет, – сухо ответили ей, – он вышел из зоны моих владений и возможностей.

– Мне уже можно его оплакивать? – немного отрешённо спросила Мила.

– Да, если хочешь, – прозвучало кратко, как приговор, и неохотно.

Наступила опять небольшая пауза, но только в разговоре. В зеркале появилось ромашковое поле, замелькали бабочки, и послышалось чириканье и щебетание птиц. Незаметно на фоне травы и цветов проявился старик с кривым посохом и в белоснежном балахоне. Глубокий капюшон скрывал его лицо, оставляя в видимости только длинную седую бороду и рассохшиеся бурые губы едва заметные вверху этого белого клинышка. Губы зашевелились, когда старик начал говорить всё тем же стальным голосом, который с трудом совмещался с появившимся обликом.

– Признаюсь тебе, что мне больше нравиться болтать с дамами. Вы внимательны и чувствительны к словам, да и вообще, к любой информации. Умеете и любите слушать, не то, что мужчины. Тем бы только возражать, вносить в беседу сумбур, невпопад вставлять глупые реплики и задавать нелепые вопросы. Открою тебе секрет благочестивая Мила, пусть это послужит тебе пособием в будущем: – они не умеют стареть. Им, к сожалению или к счастью, это не дано. За личиной любого сморщенного старика скрывается любознательный и капризный мальчишка. Мужчина, совершает поступок, плохой или хороший, и в первую очередь начинает задумываться: какой длины и жёсткости к нему применят кнут или с каким вареньем ему достанется пряник. А как они реагируют на собственные открытия? Внутри себя они скачут, как дети, как баскетбольный мяч, и попробуй не поддержи их в этом восторге, – останешься их врагом на всю жизнь. Вроде бы считается, что мудрость ассоциируется с таким старцем вроде меня. А что такое – эта мудрость? Это юношеская игра воображения, которая с годами если не умерла, то сформировалась в идею, сложилась в толковые фразы и выражения. Я хочу, чтобы ты знала, что настоящая мудрость всегда только женского рода.

Какое-то время, Мила пыталась разобраться в этой философии, но так до конца не поняв её, неожиданно, прежде всего, для себя самой, сделала вывод:

– Значит, стареем только мы, женщины?

– Увы, звучит грубо, но такова природа. Пожилые дамы невольно становятся хозяйками своей жизни и их независимость гораздо выше, чем у их сверстников мужского пола. Дедкам достаётся только, если не запоздалая прыть, то какие-нибудь сопли. Ты сама попробуй-ка, отыскать в себе ту девчонку, которая носилась с утра до вечера с пацанами в далёком заводском квартале. А твой удар с левой ноги по резиновому мячу…, – ему завидовали многие мальчишки. А как насчёт импровизированного концерта во дворе, где ты пела песенку про снег, – говорил старик из зеркала, а Мила удивлялась не тому, откуда ему про всё это известно, а тому, что действительно очень редко вспоминала эту девочку из далёкого детства. Миле уже казалось, что она когда-то очень давно всего лишь любовалась этой девочкой со стороны, как обычная прохожая. А старец продолжал: – Тому же Валентину ничего не стоит выстрогать прямо сейчас рогатку, чтобы сбить с ели шишку, на которую ты укажешь пальцем.

Мила представила себе такое занятие, засмеялась и звонко пообещала с задорным вызовом:

– А я попробую. Вот возьму и попрошу его. Заодно и проверим.

– Тут и проверять нечего, – ответил необычный старик в зеркале, – он это сделает. Здесь важно другое: – захочешь ли ты наблюдать за этим, не расстраиваясь по поводу этой его мальчишеской прыти. Ведь нахлынет тяжёлое и обидное напоминание о годах, и сожаление о том, что счастье твоё пришло так поздно. С возрастом пространство сжимается, добросердечная Мила; двор из полигона детских игр превратился в маленький клочок земли для сушки белья, дорога до города, которая ребёнку видится, чуть ли не кругосветным путешествием, для тебя уже стала обыденностью длинною всего лишь в четыре остановки. А время, в целом, неумолимо начинает ускоряться; с каждым годом, с каждым месяцем и с каждым прожитым днём. И вроде бы, давно ты научилась разумно планировать свои дела, а его – этого времени, каким-то невероятным образом, всё чаще и чаще начнёт недоставать. Так что, торопись, благодушная Мила, и не сожалей подолгу о прошлом, потому что многие увязают в этой трясине.

Летний пейзаж растаял в зеркале вместе со стариком. Туман, словно под воздействием кругового пресса, начал медленно сжиматься; поглотил ствол берёзы, а потом и зеркало. Мила продолжала в какой-то нерешительности и лёгком разочаровании сидеть, вновь окутанная белизной, но вдруг опять к ней подступил испуг, когда она обнаружила под собой не скамейку, а шершавое большое бревно. Она вскочила и припустилась бежать, как она рассчитывала, к дому, позабыв на бревне конец верёвки. Лишь однажды она остановилась, чтобы перевести дух и усомнилась в правильности выбранного направления, но, вскоре, продолжив движение, Мила уткнувшись в серую стену, и только тогда вспомнила, что забыла про верёвку и удивлялась, как она так ловко смогла без неё выбраться к дому. Подошла к кронштейну и начала подтягивать провод, и когда конец поводка подползал к её ногам, она заметила на нём выскочивший из тумана странный белый комок. Мила осторожно взяла его в руки и расправила. Это был детский подгузник, на котором возле пояса искрилась надпись: «Может пригодиться». На её лице расцвела стеснительная улыбка. Хихикнув по-девичьи, она сунула подгузник за отворот плаща и пошла в свой подъезд, забыв напрочь, зачем выходила из дома.


Сумбурно от нахлынувших эмоций и скомкано, потому что старалась упускать моменты личные, касающиеся только её, Мила поведала Светлане Александровне с Максимом, что с ней произошло. Рассказала, как услышала треск мотора и, подумав, что вернулся Пётр, вошла в туман. Как появилась поляна со скамейкой, обрисовала волшебное зеркало и картинки в нём, кроме одной: – жуткого наезда машины такси на Валентина. Мила так же пыталась описать, что ей говорил старец, но рассказ получился каким-то разорванным на непонятные и неполные цитаты, поскольку о некоторых высказываниях старика она так же предпочла умолчать. По задумчивому недоумению на лицах соседей, переходящему порой в обычную хмурость, она догадалась, что рассказ её получился невнятным, и пояснила, что прибывает в шоке и что некоторые вещи в разговоре с потусторонней силой были сугубо личными. В присутствии Максима она умолчала и про «подарок», привязанный на конце верёвки, который перепрятала в карман плаща. После своего эмоционального повествования, она несколько раз повторила, что Петра здесь больше никто никогда не увидит. Сказала с сожалением, словно пыталась унять боль и хваталась рукой за грудь, потом произнесла, будто бы успокаивая соседей, и наконец облегчённо выдохнула:

– Никогда не увидим…. И мне убедительно дали понять: что так будет лучше для всех. Меня пугает только слово «никогда», …но, наверное, к нему и нельзя привыкнуть.

Светлана Александровна непривычно для себя молчала, не поделившись ни одним высказыванием, словно приводила в порядок, выданный ей конспективный рассказ. Максим был так же погружён в свои мысли. В повисшей тишине у Милы Алексеевны возникло ощущение, что она только что пересказала соседям свой сон. «А ведь и правда, я провалилась в сон, – подумала она, поглядывая на задумчивых соседей. – И даже могу провести чёткую границу, когда я провалилась в сновидение, а когда из него вышла. Вот, только подгузник в кармане плаща свидетельствует о реальности. Интересно, он ещё там?».

Максим, опустив голову, прошёлся от окна к раковине, потом обратно и, постукивая кулаком по подоконнику, словно тот был во всём виноват, пожаловался:

– А чего этот «чародей» со всеми какие-то личностные беседы проводит? Вот и с Владимировичем вчера…. Прямо интим – клуб какой-то. Мам, как ты думаешь, а скоро наша очередь?

– С чего ты взял, что существует какая-то очередь? – с вялым недовольством отозвалась она. – Это тебе не поликлиника. Можешь сидеть в квартире, как на карантине и не высовываться. Как я понимаю, выбора тебя никто не лишает.

Максим присел на подоконник и с ироничным возмущением возразил:

– Ну, уж нет. Такое выступление бродячего цирка я пропустить не имею права.

– Смотри, как бы ведущий клоун из тебя посмешище не сделал, – сурово предупредила мать.

– А туман-то вроде бы спадает, – оглядываясь в окно, с заметным сожалением отметил Максим.

– Спадает, спадает. Я тоже обратила на это внимание, – поспешила подтвердить Мила Алексеевна.

В дверь постучали. На призывный окрик Светланы Александровны: «Открыто», в кухню вошёл Валентин Егоров с кастрюлей в руках, из-под крышки которой пробивался пар.

– Гречневая каша с маслом, – торжественно, как на параде, объявил Валентин, выставив кастрюлю в центр стола.

– И консервированная курочка, но обжаренная, – появилась из-за его спины баба Паня и поставила на скатерть сковороду.

– Волшебники! То, что нужно! – обрадовалась Зиновьева, поглаживая ладонями плечи долгожданных соседей. – А я всё утро гадаю, чего же мне хочется. Вы в самое яблочко попали, господа! Спасибо, дорогие вы наши! – благодарила она их, и не могла не заметить, как вкрадчиво улыбалась баба Паня. Зиновьевой показалось, что эта замаскированная радость была связана не только с предоставлением соседям кулинарного удовольствия. Светлана Александровна так же хитренько и ласково её спросила: – А ты чего это Пашенька, как солнышко из-за тучки на нас выглядываешь? Откуда, интересно, такое сияние на лице? У вас там, что-то случилось?

– С Ванечкой своим встречалась с утра пораньше, – не удержалась старушка, похвасталась и в застенчивой истоме опустила глаза.

У всех троих, ночевавших этой ночью в первой квартире, чуть приоткрылись рты, и в удивлённых глазах появилась мольба, требующая скорейших объяснений. Но баба Паня не торопилась делиться своей радостью, а постукивала пальчиком по скатерти и глубоко вздыхала, словно наполняла грудь счастьем, которым должна была поделиться со всеми. Тогда Валентин, пока Мила раскладывала кашу и кусочки куриного мяса по тарелкам, начал рассказывать, как пошёл в тумане по кабелю в поисках соседки и вышел на перрон, где обнаружил значительно помолодевшую бабу Паню в зелёном с белыми горошками платье и мимолётом увидел покойного Ивана в вагоне уходящего поезда. И только тут старушка принялась вносить добавления, касающиеся её личных впечатлений, которые, по сути, перешли в эмоциональное самостоятельное повествование. Она, как могла, подробно передала разговор с сыном, но как-то путано рассказала необычную средневековую историю, которую поведал ей Иван.

bannerbanner