Хроники Миллиарда

У Хаусхофера перехватило дыхание. Неужели в его идеальный, спроектированный мир проникло зло?

— Срочно вызывай полицию. И подготовь мне глайдер, — торопливо приказал Хаусхофер. Он развернулся и почти бегом бросился вон из рубки, на ходу активируя личный коммуникатор.

— Вызов был отправлен первым делом, доктор Хаусхофер, — тихо ответил Элджи вслед спешащему ученому; его голос раздался уже из динамиков коридорной аудиосистемы. — Кстати... место преступления — дом одного из офицеров.

Судья слегка коснулся подставки деревянным молотком — негромкий, сухой стук эхом разнесся по залу, мгновенно утонув в напряженной тишине. Вся колония, все шестьдесят тысяч человек затаили дыхание: те, кто смог протиснуться на галёрку в зале суда, те, кто стоял на Главной площади перед огромными экранами, и те, кто остался дома и наблюдал за происходящим на экране телевизора. Первое убийство в Новом Мире.

— Вызывается свидетель обвинения, — глухо произнес судья, не глядя в зал. — Сержант Томас Беккер.

Беккер поднялся со скамьи. Форма сидела на нем безупречно, но тяжелые шаги выдавали дикую усталость. Он старался смотреть куда угодно — на трибуну, на начищенные носки своих ботинок, на доктора Хаусхофера, сидевшего в ложе почетных гостей с каменным, почти божественным лицом Создателя. Только не на скамью подсудимых, где сжался Трост. И, упаси Господь, не на первый ряд партера.

Но проходя мимо ограждения, Беккер всё же скользнул взглядом по первому ряду. Там, осунувшийся и постаревший за одну ночь на десяток лет, сидел Аксель Гутринк. Его старый напарник. Их лучший офицер. Отец, который в один день потерял двух сыновей: тело Фрама лежало в морге, а Троста явно не ожидало ничего хорошего. Аксель смотрел в пустоту перед собой, и Беккеру показалось, что тот даже не дышит. Томас поднялся на трибуну и положил руку на терминал с присягой.

— Рассказывайте, сержант, — кивнул судья. — Что вы обнаружили, прибыв на вызов в жилой район «Б-12»?

Беккер сглотнул ком в горле, на секунду зажмурился, и перед глазами снова встал тот полуденный кошмар: залитая ярким, праздничным солнцем гостиная, перевернутые стулья и Фрам, неподвижно лежащий на светлом паркете в луже собственной крови.

— Вызов поступил в тринадцать часов сорок минут по Стандартному времени, — голос Томаса слегка дрогнул, но он быстро взял себя в руки. Говорить нужно было четко, для протокола, для всех шестидесяти тысяч.

— Поступила просьба от эрра Элджернона провести проверку по указанному адресу. Когда патруль прибыл на место... дверь была заперта. Пришлось применить аварийный код. В гостиной был беспорядок. Стол сдвинут, повсюду разбитая посуда.

В зале кто-то тихо всхлипнул. Беккер заставил себя продолжить:

— Посередине столовой комнаты лежал Фрам. Без признаков жизни. Судя по характеру травм, между ним и нападавшим произошла ссора. Орудием убийства послужил тяжелый огнестрельный пистолет, который... — сержант запнулся, бросив быстрый сочувственный взгляд на Акселя, — который лежал тут же возле двери на лестницу.

Судья сделал пометку в планшете и повернул голову к противоположному концу стола, где в полумраке сидел свидетель-эксперт.— Благодарю, сержант. Суд вызывает главного врача колонии. Доктор Ханно, опишите причину смерти Фрама Гутринка. Защищалась ли жертва?

Из тени вышел мужчина тридцати пяти лет. На его красивом, симметричном лице, сейчас проступали следы колоссального внутреннего напряжения. Он поправил манжеты белоснежного халата и на секунду встретился взглядом с Создателем — едва заметный, мысленный сигнал, просьба о поддержке. Доктор Хаусхофер слегка кивнул подбородком, подбадривая своего первенца. Перед его глазами на миг промелькнули воспоминания: прозрачная капсула инкубатора, обогащенный кислородом биораствор и безмятежно спящий в нем стройный шестнадцатилетний юноша. Этот Ханно тоже стал доктором, хотя и не доктором биотехнологий.

Тем временем доктор Ханно подошел к трибуне и произнес глубоким, профессионально сдержанным голосом:

— Смерть Фрама наступила мгновенно в результате острой кровопотери и травматического шока. Жертва лежала на полу в столовой, лицом вверх, посреди обширной лужи крови.

Доктор нажал кнопку на терминале, и над залом развернулась детальная трехмерная проекция. По рядам зрителей прошел тяжелый гул.

— Причиной смерти, — чеканя каждое слово, продолжил Ханно, — стали два пулевых ранения в грудь. Первая пуля прошла навылет, повредив левое легкое. Вторая — раздробила четвертое ребро и застряла непосредственно в околосердечной сумке. — Отсутствие нагара, копоти или термических ожогов на одежде и коже вокруг входных отверстий указывает на то, что выстрелы были произведены с дальнего расстояния, — доктор Ханно вывел на трибуне траекторную сетку. — Нападавший стрелял из дверного проема, в то время как жертва находилась в глубине гостиной, у обеденного стола. Расстояние между ними составляло не менее трех метров. На момент осмотра жертва не имела никаких признаков жизни.

Ханно сделал паузу, позволяя шестидесяти тысячам колонистов переварить услышанное. Судья нахмурился, быстро переглянувшись с сержантом Беккером.

— Также, — добавил главный врач, — справа от дверного проема лежал огнестрельный пистолет. Баллистическая экспертиза подтверждает, что выстрелы были сделаны именно из этого оружия.

В зале суда повисла мертвая тишина. Аксель медленно поднял голову. В его глазах, до этого полных глухого отчаяния, впервые промелькнул леденящий, осознанный ужас. Он посмотрел на Троста, но тот лишь сильнее вжал голову в плечи. Доктор Ханно оставался неподвижен. Он снова повернул голову к ложе основателя колонии. Доктор Хаусхофер сидел всё так же прямо, но его пальцы, лежащие на подлокотнике кресла, едва заметно сжались.

Судья наклонился вперед, опершись локтями о массивный стол, и повернулся к Тросту.

— Подсудимый Трост, — голос судьи прозвучал раскатисто и сухо. — Вы слышали показания свидетеля и эксперта. Суд спрашивает вас: признаете ли вы себя виновным в предумышленном убийстве своего брата Фрама?

В зале стало так тихо, стало слышно, как за открытыми окнами лениво шумит синеватый лес и безмятежно стрекочут насекомые. Все шестьдесят тысяч колонистов, затаив дыхание, ждали ответа на этот вопрос.

Трост закрыл лицо руками. Его плечи судорожно вздрагивали. Когда он наконец отнял ладони от лица, оно было мокрым от слез, красным и совершенно беспомощным. Он выглядел не как преступник, а как напуганный, заблудившийся ребенок.

— Я... я не хотел! — вырвалось у него, и этот надрывный, хриплый возглас мгновенно разлетелся по динамикам колонии. — Простите меня... Пожалуйста, простите! Я случайно, клянусь вам, это вышло случайно! — Он перевел умоляющий, затуманенный слезами взгляд на первый ряд, туда, где сидел его отец. — Папа, прости меня... Я не хотел этого! Всё произошло так быстро... Он не должен был этого говорить, но я не хотел его убивать! Господи, Фрам...

Трост зашелся в глухом, душащем плаче, едва не падая на барьер скамьи подсудимых. Зал растеряно замер. Поколение родителей, выросшее только с одной настоятельной мыслью — возродить род людской, просто не знало, как себя вести в такой ситуации. С одной стороны, от этого искреннего раскаяния их сердца дрогнули, но с другой — колонии и Плану был нанесен невосполнимый ущерб, а значит Трост должен был понести самое суровое наказание из возможных.

Аксель закрыл лицо руками, не в силах больше смотреть на ломающегося под грузом вины сына. А сидевший в ложе почетных гостей доктор Хаусхофер продолжал с ледяным спокойствием наблюдать за происходящим, наперед зная каждый следующий ход в этой трагической шахматной партии. За три месяца космического вояжа «Ковчега» у него было очень много свободного времени, чтобы просчитать большинство ситуаций, с которыми может столкнуться его будущая колония. И этот вариант не был исключением.

Дитмар поднялся со своего места в ложе, неторопливо спустился по ступеням и вышел к судейской трибуне. Он встал лицом к залу — высокий, величественный — сразу приковав к себе взгляды всех присутствующих. Обведя зал долгим, тяжелым взглядом, доктор обратился к людям:

— Я основывал эту колонию, полагая, что она станет домом мира и процветания. И мы, все мы с вами, — он сделал паузу и развел руки, словно обнимая этим жестом каждого из шестидесяти тысяч колонистов, — сумели этого добиться. Наша маленькая колония живет и развивается. У каждого из моих первенцев, — его голос на долю секунды дрогнул при этом слове, — по десять детей. И каждый из них должен был создать семью и дать рождение десяти своим детям. — Хаусхофер медленно повернулся в сторону скамьи подсудимых и указал рукой на обвиняемого:

— Этот человек пошел наперекор нам всем. Он поставил свой эгоизм выше цели возрождения человечества.

Доктор на секунду замолчал, опустив глаза долу, словно справляясь с глубокой личной скорбью. Зал замер. Когда Хаусхофер снова поднял голову, лицо его казалось высеченным из камня:

— Он ущербный. Бракованный. Его гены должны быть исключены из нашего плана, — закончил доктор.

Не сказав больше ни слова, Создатель развернулся и покинул судейский помост; его слова как будто ставили точку в абсолютном, непререкаемом приговоре. В зале на несколько секунд наступила полная тишина. Сотни людей на галерке, как и десятки тысяч человек по ту сторону разнообразных экранов, боялись даже вздохнуть. Наконец, эту тишину нарушил судья. Он тяжело откашлялся, поправил воротник мантии и дрожащими пальцами взял планшет. В присутствии Отца колонии вся его былая уверенность куда-то испарилась.

— Подсудимый виновен, — вынес вердикт судья. Его голос прозвучал на удивление тихо. — Он приговаривается...

Судья запнулся, поднял глаза и неуверенно посмотрел на Хаусхофера, который уже возвращался в свою ложу. Доктор едва заметно кивнул ему.

— ...к пожизненному изгнанию на северную оконечность острова, — закончил судья и резко опустил молоток.

Сухой стук прозвучал как выстрел. Трост, так и не отнявший ладоней от лица, тихо завыл.

Двери медицинского бокса с тихим шипением разъехались в стороны, и из них вышла медсестра, бережно удерживая в руках детскую люльку. На пластиковом борту короба ровно светилась зеленая гравировка: «РЕПЛИКАЦИЯ G-02. ХРАНИЛИЩЕ 23». Подойдя к ожидавшей ее паре, она с улыбкой поздоровалась и поочередно передала печальной женщине и стоявшему рядом с ней взволнованному мужу двух безмятежно спящих младенцев.

— Поздравляю, — тихо произнесла медсестра. — Два мальчика. Абсолютно здоровы.

Эмма прижала крошечный сверток к груди, на глазах у нее выступили слезы.

— Посмотри на них, Аксель... Наши сыновья. Дитмар и Милан.

Аксель бережно держал второго младенца, вглядываясь в его крошечное лицо. Он улыбался, чувствуя себя в эти мгновения самым счастливым отцом в колонии.

Эпизод 3. Экспедиция на край света

Общая численностьнаселения:494 100человек.

Средний возраст:17лет и 1месяц (17,1года).

Урбанизация: один населенный пункт площадью69,1кв. км с индивидуальной малоэтажной застройкой и многоэтажными домами (5-10 этажей)

Запах свежего озона и наэлектризованного композита — вечный спутник техников — въелся в кожу Фрама. Он перешагнул порог пятикомнатной квартиры, которую Совет выделил семье Фишер-Гутринк в высотном районе 7. Просторная квартира на двенадцать человек считалась эталоном эффективного расселения согласно плану развития города: стены из звукопоглощающего монолита, автоматическая вентиляция и матовые полимерные панели, меняющие оттенок в зависимости от времени суток.

Фрам стянул припорошенные строительной пылью берцы на толстой рифленой подошве и прошел на кухню. В его теле, вопреки восьми часам монтажа силовой проводки на верхних этажах новостройки, бурлил азарт. Мышцы приятно подрагивали, но усталость была поверхностной — ее с легкостью снимали холодный душ и предвкушение вечерней тусовки со школьными друзьями.

Войдя на кухню, он обнаружил там Бориса, своего младшего брата. Тот сидел за гладким столом из светлого дерева и задумчиво листал голографические страницы на своем планшете.

— «…и тогда Отец нашел решение: «Ковчег» развернул защитное силовое поле, укрывшее Остров от глаз аборигенов, что дало нашим видам возможность существовать на одной планете, не контактируя друг с другом», — быстро, на автопилоте бубнил Борис с закрытыми глазами. — «Параграф три. Почему выход за периметр Купола недопустим с точки зрения человеческой этики…»

— Потому что если мы выйдем, то местные увидят, что «высшая раса» просто разучилась строить что-то сложнее типовых семиэтажек, — ухмыльнулся Фрам. Он подошел к холодильнику, достал банку холодной соды и с щелчком вскрыл жестяную крышку.

Борис вздрогнул и свернул проекцию учебника в компактный прямоугольник. В его глазах горел лихорадочный блеск отличника перед решающим зачетом.— Фрам, не сбивай мне настрой. У меня завтра утром экзамен по «Истории Острова». Не сдам на высший балл — вместо кибернетического факультета Совет распределит меня в агросектор управлять силидоровыми фермами.

— Да ладно, сельское хозяйство — это не так уж и плохо, — Фрам оперся поясницей о край кухонной стойки, с удовольствием делая глоток. Его взгляд зацепился за парящую над столом идеальную трехмерную схему Острова под энергетическим щитом. — Знаешь, Боро, не верю я в эти сказки об Отце и Куполе. Думаю, если мы дойдем до края острова, то ничего не найдем: просто горы и океан, и никакого тебе мифического «Ковчега».

Борис настороженно замер. На его лице отразилось любопытство, перевесившее волнение перед экзаменом.— А зачем тогда нас заставляют все это учить?

— Думаю, просто традиция, — пожал плечами Фрам. Например, случилась какая-то катастрофа, и все источники были утеряны. И мы придумали красивую сказку, чтобы объяснить, почему мы тут живем и как появились.

К удивлению Фрама Борис не стал возражать.

— Знаешь, Фрам, мне тоже кажется, что все это чепуха. Твое объяснение выглядит гораздо логичнее — как-то не верится, что дедушка Аксель и бабушка Эмма — это клоны, чья ДНК столетиями хранилась на каком-то «Ковчеге». Скорее, я поверю, что мы беженцы, а взрослые нам ничего не рассказывают, чтобы нам не захотелось вернуться обратно, — Борис грустно вздохнул. — Но учить эту муть все равно надо, иначе — привет, силидорки.

— Сочувствую, брат, — Фрам похлопал Бориса по плечу, — ну, а мне пора. Хлоя ждет.

Вечерний воздух в Восточном парке был прохладным, с легким привкусом озона от работающих неподалеку очистительных станций. Компания подростков устроилась у подножия массивной гранитной статуи — какая-то стандартная парковая скульптура, изображавшая человека в скафандре, смотрящего ввысь. Сейчас ее широкий постамент служил отличным столом. На полированном камне выстроились стаканы из арбоформа, пара упаковок соленой рыбы, чипсы и сухарики с чесноком.

Фрам сидел на траве, прислонившись спиной к коленям Хлои. Девушка лениво перебирала его отросшие волосы, изредка делая глоток из своей банки. Рядом, поджав под себя ноги, устроилась Мира, девушка Улада, о чем-то тихо шепчась с Сарой. Алекс, ее парень, как обычно, крутил в руках пустую жестянку, слушая вялотекущий разговор.

— …да я тебе говорю, они там совсем рехнулись со своей охраной среды, — лениво цедил Алекс, пиная носком кроссовка мелкий камушек. — Такая куча свободной земли, а Совет считает, что мы должны ютиться в многоэтажках.

— Ну так это же не просто так, — подал голос Улад. Он сидел прямо на граните, широко расставив ноги в аккуратных литых ботах с твердой подошвой. Крепкий, широкоплечий, он всегда выглядел так, будто прямо сейчас готов установить рекорд в легкой атлетике. — Согласно плану Отца население будет расти стремительно, и чем меньше нагрузки на природу мы окажем сейчас — тем больше шансов избежать деградации почв и биома в будущем. Все просчитано на столетия вперед.

Фрам громко фыркнул, едва не поперхнувшись пивом.— Да брось ты, Улад! Отец, планы, великое будущее … Бабкины сказки все это, чтобы держать нас в узде. Сколько можно вестись на эту чушь?

Улад нахмурился, его густые брови сошлись у переносицы.— Полегче на поворотах, Фрам. Мы все и родились-то исключительно благодаря Плану. Потому что человечество уничтожило себя в Галактической войне, помнишь? Отец дал нам второй шанс, и то, что мы живем под Куполом вместо того, чтобы захватить всю планету и уничтожить ее цивилизацию, доказывает, что мы изменились. Базовая этика.

— Базовая этика? — Фрам резко сел, сбросив руку Хлои со своей головы, и развернулся к другу. Глаза его азартно блестели. — Да какая этика, Улад?! Нас просто держат в этих коробках, как послушный скот в загоне — чтобы легче контролировать. Спорим, если мы дойдем до края Острова сквозь «непроходимые дикие джунгли», то вообще ничего не найдем? Никакого мифического «Ковчега», никакого силового купола. Просто горы и океан. Мы обычные беженцы, которые застряли на этом Острове, а верхушка придумала красивую религию, чтобы оправдать свою власть!

В парке на секунду повисла тишина. Мира и Сара перестали шептаться и уставились на парней. Хлоя с мягкой улыбкой положила руку Фраму на плечо:— Фрам, ладно тебе, завелся…

Но Улада уже зацепило. Он раздавил в кулаке пустую банку и швырнул ее в сторону автоматического мусоросборника.— Слышь, умник. Ты совсем там обленился на монтаже проводов. Совет обеспечивает тебе жилье, образование и питание. А ты сидишь тут и плюешь в колодец. «Ничего там нет»? Ну так пойди и проверь, раз такой смелый! До восточного края Острова всего-то четыреста километров. Слабо? Или ты только на словах такой крутой бунтарь?

Фрам вскочил на ноги. Алкоголь и юношеская гордость ударили в голову.— Мне слабо?! Да я пешком туда дойду! Лично дойду до этого чертова края света и докажу, что твой Купол — это сказка для послушных питомцев!

— Ловлю на слове, — Улад тоже поднялся, нависая над Фрамом своей массивной фигурой. На его лице играла жесткая, торжествующая ухмылка. — Но просто так ты не соскочишь. Если ты дойдешь до границы, и там реально будет «Ковчег» и купол — ты целый месяц за свой счет покупаешь пиво и закуски на всю компанию. Идет?

Фрам подсчитал в уме. Ему с лихвой хватало десяти тысяч марок как молодому специалисту. Но месяц кормить и поить еще пятерых человек — это был серьезный удар по карману.

— Так, а если там ничего нет? Если там просто горы, обрыв и обычный пустой лес? — прищурился Фрам.

— Тогда месяц все наши тусовки оплачиваю я. До единой марки, — отрезал Улад. — И признаю перед всеми, что я доверчивый олух. Но один ты не пойдешь. Ты же схитришь, скажешь, что дошел. Я пойду с тобой. Лично погляжу, как ты утрешься, когда упрешься лбом в силовой барьер.

Фрам протянул руку вперед:— Идет!

Улад с силой хлопнул по его ладони. Алекс, сидевший ближе всех, резко ударил ребром ладони по их сцепленным рукам, разбивая замок.

— Я свидетель, — объявил Алекс, ухмыляясь. — Парни, вы попали. Кто-то из вас двоих сделает этот месяц лучшим в моей жизни.

— Вы с ума сошли, — тихо сказала Сара, качая головой. — Там же дикие заросли. За периметр без разрешения выходить запрещено, полицейские патрули…

— Плевать на патрули, — Фрам обернулся к Хлое, его лицо горело упрямым, шальным азартом. — Заодно и проверим, что они там на самом деле охраняют.

Фрам оперативно спланировал идеальную, тихую вылазку: четыре человека, два рюкзака с сухпайками и один шестиместный вездеход, арендованный в автоматическом ангаре на краю города. Однако, на этапе подготовки к ним присоединились его сестра-близнец Мия (исключительно с целью «приглядывать за дурачком»), и ее парень Хенрик, который согласился пойти просто потому, что ему было лень отговаривать Мию. План пришлось подправить, но даже так все должно было пройти тихо, быстро и без лишних ртов.

Но Фрам совершил роковую ошибку. Он рассказал о своем путешествии Борису.

И когда в день отъезда Фрам вошел в раскрытые двери ангара, внутри его уже ждал самый настоящий цыганский табор.

— Боро, ты совсем идиот? — вместо приветствия прошипел Фрам, хватая Бориса за лямку куртки и оттаскивая в сторону от залитой лампами освещения площадки.

Борис смущенно зыркнул на брата снизу вверх и дернул плечом.— Да один я хотел прийти, только попросил Дана одолжить свою старую палатку!

Дан, лучший друг Бориса, в этот момент как раз сидел на капоте одного из вездеходов и весело махал Фраму рукой. По его лицу было видно: парень искренне уверен, что его позвали на лучший в жизни загородный пикник.

Но Даном дело не ограничилось. По дороге к ангару ребята встретили близнецов Томаса и Эмму. Тем было нечего делать на каникулах, и они с удовольствием присоединились к «походу в дикие места». Сейчас они стояли чуть поодаль, с любопытством разглядывая гулкие внутренности ангара.

— О, а вот и наш Колумб! — раздался от ворот тяжелый, насмешливый голос.

Фрам медленно обернулся и закрыл лицо ладонью. Из сумрака, тихо ступая в своих твердых ботах, вальяжно вышел Улад. За ним, кутаясь в яркую куртку и с интересом озираясь по сторонам, шла Мира.

А следом из сумрака спокойно вынырнули Алекс и Сара. Алекс держал в руках портативный навигатор, а Сара крепила к поясу мощный походный фонарь. За плечами они тащили объемистые рюкзаки со спальниками и лагерным снаряжением.

— Вы-то куда?! — в отчаянии выдохнул Фрам.

— Ну а как? Мы же свидетели спора, — невозмутимо пожал плечами Алекс. — Ты сказал, что дойдешь до края света, Улад сказал, что ты утрешься. Мы должны лично зафиксировать, кто за чей счет целый месяц пьет пиво. Все честно.

— И там есть месторождения ресурсов, — тихо добавила Сара, поправляя ремень сумки. — Я посмотрела карты сканирования. За полями есть места, которые мы пока не разрабатываем. Мне нужны образцы.

Фрам обернулся к своей мини-группе. Хлоя тихонько рассмеялась, глядя на эту толпу. Мия стояла, скрестив руки на груди, и ее взгляд не предвещал Фраму ничего хорошего. И только Хенрик, невозмутимо привалившись к стене ангара, лениво жевал травинку. С его лица не сходило выражение легкого безразличия к происходящему.

Из-за случайного распределения генов «Ковчега» большинство населения Острова рождалось светлыми, но по мере взросления их волосы темнели. И довольно скоро в обществе намертво укоренился миф: блондин — значит глупый и незрелый, темный — взрослый и ответственный. Взрослые светловолосые вечно страдали от клейма дурачков, а вот Хенрику, типичному азиату со смоляными от природы волосами, этот стереотип сломал все детство. С младших классов его осаждали настойчивыми просьбами помочь с учебой — сверстники искренне верили, что раз мальчик такой темный, то в голове у него скрывается супер-мозг. Хенрик отчаянно сопротивлялся образу гения, временами сознательно скатывался на тройки и развил в себе абсолютный иммунитет к чужим ожиданиям, предпочитая плыть по течению и шутить исключительно невпопад.

— Ну что, командир? — подал голос Хенрик, смерив взглядом двенадцать человек. — В один вездеход мы не влезем. Надо оплачивать второй. Поместимся, если потеснимся. Главное — побыстрее свалить, а то сейчас еще человек десять набегут.

Улад громко заржал. Фрам страдальчески вздохнул. Он посмотрел на огромные раскрытые ворота, за которыми начиналась разноцветная вереница полей, переходящая где-то вдали в запретные джунгли. Отступать было поздно. Двери гаража открыты, аренда списана с карты, а эта орава уже вовсю делила места в машинах, шумя на весь ангар. Его тихая вылазка превратилась в цирк-шапито.

— По коням, туристы, — сквозь зубы скомандовал Фрам, закидывая свой рюкзак в багажник первого вездехода. — И если нас остановит полицейский патруль, я лично скажу, что вы меня похитили.

На седьмой день пути от веселого запала, с которым двенадцать подростков выкатились из автоматического ангара, не осталось и следа. Цивилизация закончилась на пятидесятом километре, прямо у подножия Восходящей гряды. Брошенные перегревшиеся вездеходы остались дожидаться эвакуаторов под огромными папоротниковидными метелками, а дальше группа на своих двоих нырнула в зеленый ад.