Полная версия:
Между огнём и водой
«Ладно, ладно… – пробормотал он, отступая. – Нечего тут… собираться. Пойдём, Марлон».
Толпа рассеялась. Унижение осталось. Вита стоял, не в силах поднять голову. Его спас не его огонь. Его спас друг, чья сила была очевидна, законна и признана.
«Спасибо», – выдавил он, глядя в землю.
«Не за что, – Демис погасил сияние, вздохнув. – Но, Вита… Ты должен быть практичнее. Эта твоя одержимость… она ведёт в никуда. Ты не видишь, что у тебя под носом». Он кивнул Нилусу, помогавшему тому отряхнуться. «Иди домой. Остынь».
Демис ушёл, его силуэт быстро растворился в вечерних сумерках. Нилус подошёл, хромая.
«Э… Вита? Всё нормально?»
«Иди, Нилус. Прошу. Мне нужно побыть одному».
Он не пошёл домой. Он побежал. Вверх по тропе, за пределы города, к старой каменоломне – своей пустынной обители, своей келье отчаяния.
Каменоломня была гигантской, выгрызенной в теле горы раной. Ступени, ярусы, груды битого камня. И тишина, прерываемая только ветром, свистящим в расщелинах. Здесь, в этой каменной чаше, он мог быть собой. Или тем, кого ненавидел.
Он стоял на краю самого нижнего яруса, перед гладкой, почти вертикальной скальной стеной. Его дыхание вырывалось клубами пара. В груди бушевало. Холодный океан стыда и горячая лава ярости смешались в ядовитый коктейль. Он видел перед собой насмешливое лицо Кракса. Видел холодную, рациональную жалость в глазах Демиса. Видел свой жалкий дымок.
«НЕТ! – его крик разбился о скалы, вернувшись многоголосым эхом. – Я не слабый! Я не… не это!»
Он вцепился пальцами в каменную стену. Снова. Концентрация. «Пальцы». Каналы. Расчёты. Искра. Уголёк. Пожалуйста.
Ничего. Только знакомое покалывание и головная боль.
Отчаяние накатило волной, чёрной и бездонной. Он отшвырнул от себя все формулы, все техники, всю надежду. Он не хотел быть точным. Он не хотел быть хирургом. Он хотел гореть. Хотел, чтобы весь мир увидел его пламя, пусть маленькое, пусть в пять процентов, но его! Чтобы Кракс сгорел от зависти! Чтобы Демис признал его силу! Чтобы холодный камень в груди наконец испарился!
«ДАЙТЕ МНЕ СИЛЫ! – закричал он в ночное, беззвёздное небо, обращаясь к чему-то невидимому, к самой пустоте внутри и снаружи. – ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ! Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ ЭТИМ! Я НЕ ХОЧУ ЕЁ!»
И в этот миг полного, тотального отречения от себя, от своего дара, от своей судьбы – стена рухнула.
Не физическая. Внутренняя. Та, что сдерживала не холодную воду, а нечто, дремавшее под ней. Глубже. Древнее.
Из самой сердцевины его существа, из той точки, где прятался его жалкий уголёк, вырвалось пламя.
Но не жёлтое. Не оранжевое.
Даже не красное в привычном смысле.
Оно было кроваво-алым. Цветом заката над полем боя. Цветом расплавленного сердца звезды. Цветом той самой ночи из его снов.
Оно не вырвалось потоком. Оно выстрелило лучом. Тонким, тоньше иглы, ослепительно ярким. Луч не горел – он испарял. Он ударил в скалу перед Витой.
Не было взрыва. Не было треска. Был тихий, страшный звук «пшщщ», будто раскалённый металл опустили в воду. В граните, который не брали отцовские заклинания лавы, появилось идеально круглое, с гладкими, как полированное стекло, краями отверстие. Сквозное. Глубиной в полметра. От него не шёл жар. От него веяло абсолютным холодом пустоты, выжженной дотла. Воздух вокруг инеем покрыл камень.
Вита упал на колени. Вся мана, всё тепло, вся энергия были вычерпаны из него этим единственным выстрелом. Его правая рука, из которой вырвался луч, была покрыта инеем до локтя. Он трясся, его зубы стучали. Внутри была пустота. Но не тихая. В этой пустоте теперь что-то было.
И это что-то заговорило.
Голос был не в ушах. Он звучал внутри костей, в вибрации крови. Он был низким, многоголосым, как скрежет тектонических плит, смешанный с шепотом угасающего пламени. В нём не было ни злобы, ни радости. Была древняя, безразличная мощь, пробудившаяся ото сна.
«Наконец-то… Ты перестал бороться с рекой… и позвал огонь… из бездны…»
Вита не мог пошевелиться. Он мог только слушать, замерзая изнутри и снаружи.
«Ты носишь печать падения… Диас звал тебя… а ты зовёшь меня… Мы связаны… дитя разлома… Ты – щель… в двери моей тюрьмы…»
«Кто… ты?» – прошептал Вита губами, которые уже посинели.
«Я – то, что было до стихий… Я – голод пламени, что пожирал звёзды… до того, как появились миры… Люди звали меня разными именами… Последнее, что я слышал… Аграэль… Дьявол Огня… Но я больше, чем дьявол… Я – принцип… Я – падающая звезда, которая забыла, как летать… И теперь… я падаю в тебе…»
Голос начал стихать, растворяясь в нарастающем шуме в ушах Виты.
«Не бойся своего холода… это моя тень… Не гони свою воду… она – печать, что сдерживает меня… Игра началась, сосуд… Посмотрим… сможешь ли ты вместить меня… или станешь мной…»
Тишина.
Непроглядная, леденящая тишина заполнила каменоломню и его самого. Присутствие ушло, но знание осталось. Оно впилось в него, как мороз в почву.
В нём жило нечто.
Древнее.
Ужасное.
И оно только что пошевелилось.
Он не помнил, как добрался до города. Он шёл, как автомат, по тёмным улицам. Иней на руке сошёл, оставив кожу бледной, почти прозрачной, с сеточкой синих сосудов. Внутри всё было пусто и тихо. Слишком тихо. Как после взрыва.
Дом отца, его крепость, светился одним окном – кабинетом Даркана. Вита, крадучись, как вор, пробирался к входу. Он не хотел никого видеть.
Но Даркан ждал его. Он стоял в дверях кабинета, спиной к свету, так что его лицо было в тени.
«Где был?»
«…Тренировался», – выдавил Вита, не поднимая глаз.
«Долгая тренировка. И, судя по лицу, неудачная».
Вита молчал. Он не мог говорить. Слова о голосе, о красном пламени, о дьяволе застряли у него в горле ледяным комом.
Даркан шагнул вперёд, вышел из тени. Его глаза, привыкшие читать карты сражений, изучали сына. Они скользнули по его бледному лицу, по неестественно сведённым плечам, остановились на его правой руке, которую Вита инстинктивно прижимал к себе.
«Покажи руку».
Вита нехотя протянул. Даркан взял её своими грубыми, покрытыми шрамами ладонями. Рука была холодной, как у покойника. Даркан внимательно осмотрел ладонь, пальцы, повертел кисть. На внутренней стороне запястья, где кожа особенно тонкая, проступил странный, едва заметный узор – не синяк, а будто бы мраморные разводы под кожей, отливающие на свету тусклым багрянцем. Как прожилки в камне, опалённом изнутри.
Даркан замер. Его дыхание на миг прервалось. Он поднял взгляд на сына. И в его глазах Вита увидел не гнев, не вопрос. Он увидел узнавание. И что-то похожее на… скорбь? На смирение перед давно ожидаемым приговором?
«Пап? Что… что это?» – прошептал Вита, и в его голосе впервые за многие годы прозвучал детский, беспомощный страх.
Даркан медленно опустил его руку. Он отвернулся, подошёл к окну, глядя в чёрную бездну ночи над Лайосом.
«Отец?»
«Иди спать, Вита, – сказал Даркан, и его голос звучал устало, как после долгого перехода. – Просто иди спать. Завтра… завтра будет другой день».
Это было хуже, чем крик. Хуже, чем расспросы. Это было молчаливое признание того, что отец знал. Знает больше, чем говорит. И что то, что случилось сегодня, было не ошибкой, не случайностью. Это было неизбежностью.
Вита поплёлся наверх, в свою холодную, аскетичную комнату. Он лёг на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. В нём теперь жили две бездны. Одна – холодная, тихая, давящая водой. Другая – только что открывшаяся, алая, голодная, говорившая голосом падающей звезды.
Он прикрыл глаза. И перед внутренним взором снова поплыли осколки алых звёзд. Падение. И на этот раз он понял, что падает не с ними. Он и есть то, во что они падают. Сосуд. Клетка. И печать треснула.
За окном, в ночном Лайосе, чёрная повозка с двумя незнакомцами медленно покидала город, сворачивая на дорогу, ведущую в столицу. В повозке женщина изучала пергамент с коротким списком.
«Лайос. Четырнадцать лет. Мальчиков – семеро. Все проверены. Один – сын местного легата в отставке. Способности: низкие к огню, не проявлял. Ничего необычного».
Мужчина, тот самый, что смотрел на Виту, хмурился.
«Сын легата… Даркан. Я слышал это имя. Он служил на Границе Теней. Ушёл в отставку внезапно, как раз четырнадцать лет назад. Забрал семью в эту дыру».
Женщина подняла бровь. «Подозрительно?»
«Всё, что связано с той ночью, подозрительно. – Мужчина посмотрел в темноту, где растворялись огни городка. – Но ребёнок… он не подходит под параметры. Слишком слаб. Слишком… обычен. Отметим для дальнейшего наблюдения. Но приоритет – другие цели».
Повозка скрылась в ночи, увозя с собой краткую отсрочку.
А в своей комнате Вита, наконец, уснул. И впервые сон был не о падении. Он был о том, что он стоит на краю, а из трещины у его ног поднимается багровое зарево, и тихий, многоголосый шёпот нашептывает ему одно слово, снова и снова, пока оно не впивается в сознание навсегда:
Аграэль …
Глава 2: Ложное Солнце и Стальные Ладони
Глава 2: Ложное Солнце и Стальные Ладони
Утро после каменоломни началось не со страха, а с оглушительного гула колоколов ратуши. Лайос, обычно сонный, кишел людьми. Курьер на взмыленном коне пронёсся по главной улице, разбрасывая свежие «Имперские хроники». Заголовок кричал золотыми буквами:
«ВОЛЯ СУДЬБЫ! ИЗБРАННЫЙ КОМЕТЫ ДИАС ОБНАРУЖЕН В СТОЛИЦЕ!»
Вита, с трясущимися руками и лицом, на котором застыла маска бессонной ночи, выхватил листок из рук соседа. Его глаза пробежались по тексту.
Лорд Кассиан из Дома Валторис. Рождён в ту же ночь. 84% к огню. 51% к Красной Материи. Потомок древней крови. Вчера на глазах у Императора усмирил разъярённого лавового голема, использовав пламя и кристаллы кровавой материи одновременно. «Будущее Империи», «Воплощение пророчества», «Сияющий герой».
Чувство, хлынувшее на Виту, было таким физически сильным, что он прислонился к стене. Облегчение. Глупое, постыдное, всепоглощающее. Они нашли не его. Они нашли настоящего героя. Яркого, сильного, без дурацких 5% к огню и без ледяного океана в груди. Без голосов в голове.
«Видал? – донёсся с площади радостный крик. – Нашёлся! Значит, всё это – сказки для простонародья! Никакого конца света!»
«Слышал, он одним взглядом плавит сталь!»
«И материей может целый квартал заблокировать!»
Напряжение, висевшее над Лайосом неделями, лопнуло, как мыльный пузырь. В тот же день чёрная повозка без лишних слов покинула город. Охотники уехали за настоящей добычей.
Вернувшись домой, Вита застал отца, Даркана, точившего боевой тесак. Тот взглянул на сына, увидел смесь облегчения и опустошения на его лице.
«Уехали, – констатировал Даркан. – Нашли того, кого хотели найти. Удобного. Сияющего».
«Значит, это… конец?» – спросил Вита, почти веря в это.
Даркан резко, с силой воткнул тесак в дубовую столешницу. Тык.
«Это начало, сынок. Теперь они будут смотреть не на каждого подозрительного. Они будут смотреть только на него. А у тебя… появилось время. Реши, на что ты его потратишь. На сожаления или на сталь».
Решение пришло само. Не в виде озарения, а в виде кулака.
На следующий день, когда Вита в ярости долбил по тренировочному манекену во дворе, пытаясь вложить в удары хоть каплю огня и получая лишь сбитые костяшки, за забором раздался хриплый голос:
«Эй, парень! Ты гранит собрался так долбить или всё-таки огонь добыть? Методика – как у пьяного тролля».
На пеньке у забора сидел старик. Не просто старый – древний и плотный, как корень дуба. Лицо – карта былых сражений: шрам через пустой правый глаз (на нём была повязка), сломанный нос, седая щетина. Но единственный оставшийся глаз горел насмешливым, острым огнём. Он был одет в поношенную, но прочную дорожную кожу, а на поясе болталась не то фляга, не то кошель.
«А вы кто?» – огрызнулся Вита, вытирая кровь с руки.
«Зевака. Со скуки помираю. Смотрю, как юноша пытается высечь огонь из воздуха силой ненависти. Забавно, но безрезультатно. У тебя техника «Пальцы», да?»
«Вы что, шпионите?»
«Зачем шпионить? – Старик фыркнул. – По твоей стойке видно. Вес на переднюю ногу, пальцы всегда в лёгком напряжении, будто держишь невидимые нити. Классические «Пальцы». Архаика. Но если научиться…» Он щёлкнул пальцами. Не громко. Но с кончиков его большого и указательного пальцев вырвались две тонкие, раскалённые докрасна нити пламени, которые, переплетаясь, на мгновение сложились в миниатюрный, идеальный меч, прежде чем рассыпаться искрами. Без единого звука заклинания. Без размахивания руками. Ювелирно.
Вита замер, открыв рот. Это была техника «Пальцы», но возведённая в абсолют. Не дым, не искра – чистое, сконцентрированное пламя.
«Как…»
«Меня зовут Лех, – перебил старик. – И я вижу упрямого идиота. У тебя в груди – океан, способный смыть этот городишко. А ты копошишься с зажигалкой. Почему?»
Вита, всё ещё под впечатлением от демонстрации, выпалил первое, что пришло в голову, уже без пафоса прошлого вечера:
«Потому что огонь – крутой! Вода – она для быта, для жизни. Огонь – для подвига! Он сжигает старое, даёт свет и тепло, он… он драматичный! Я хочу не течь, как все. Я хочу – ГОРЕТЬ!»
Лех секунду смотрел на него своим единственным глазом, а затем… расхохотался. Громко, раскатисто, до слёз.
«Ха! Драматичный! Чёрт возьми, вот это аргумент! Самый честный, что я слышал за последние сто лет! Ладно, драматичный парень. Хочешь гореть? Я научу. Но моя школа – не для неженок. Сломаешься – выкину, как мусор. Согласен?»
Тренировки начались на следующий день до рассвета. Не в каменоломне, а на «Плацу» – так Лех называл расчищенную площадку на краю соснового бора.
Первый день был посвящён не магии, а «фундаменту». Лех заставил Виту отжиматься, приседать и бегать с утяжелениями из камней до тех пор, пока тот не начал видеть звёзды.
«Магия огня – это взрыв! – орал Лех, бродя вокруг падающего Виты. – Взрыву нужен сильный сосуд! Твоё тело – хрупкая ваза! Будешь лить в неё огонь – лопнешь! Качай вазу!»
Вита, выплевывая песок, пробормотал: «Я думал… мы будем… жечь…»
«Жечь будешь, когда перестанешь квакать! Десять кругов с камнем! Давай!»
К концу дня Вита дополз до дома, как разбитое корыто. За ужином он механически тянул ложку ко рту, а его рука дрожала так, что он пролил суп на штаны. Нилус, зашедший в гости, увидел это и с притворным ужасом воскликнул:
«Боги! Вит, да на тебе лица нет! Ты что, с горным троллем в обнимку спал?»
«Хуже, – простонал Вита. – С демоном… по имени Лех…»
«О, это тот колоритный дед с одним глазом? Видел его сегодня у мясной лавки. Он там спорил с мясником о качестве выдержки говядины. Говорил, что по цвету жира может определить, счастливой ли была корова. Мясник чуть не заплакал».
Несмотря на боль, Вита фыркнул. Образ грозного Леха, разбирающегося в коровьем счастье, был абсурдно смешон.
На второй день Лех принёс смоляные шарики – липкие, горючие комки из сосновой смолы и угля.
«Задача проста, – сказал он, расставив десять шариков на пнях. – Подожги. «Пальцами». С расстояния в шаг».
«Но у меня… всего пять процентов», – неуверенно напомнил Вита.
Лех посмотрел на него так, будто тот сказал, что небо – зелёное.
«И что? Пять процентов – это скорость, парень, а не предел! Ты думаешь, я со своими ста процентами к огню родился, умея так делать? – Он тыкнул себя в грудь. – Мой первый учитель говорил: «Талант открывает дверь. Упорство проводит через адский коридор в зал славы». У тебя дверь приоткрыта на щелочку. Теперь – продирайся! Концентрируйся не на «хочу огня». Концентрируйся на точке на шарике. Представь, как в этой точке рождается тепло. Не пламя сразу – тепло! Заставь ману вибрировать на кончиках пальцев, как раскалённую струну!»
Вита пытался. Снова и снова. Шарик оставался холодным. Лех не помогал. Он сидел, чинил какую-то старую пряжку и ворчал: «Слабо. Мысли разбегаются. Собери их, как псов в стаю».
И вот, на сотой попытке, когда злость и отчаяние уже готовы были перейти в апатию, Вита вспомнил не про драму, а про… математику. Точка. Тепло. Передача энергии. Он представил ману не как поток, а как серию микроскопических, сверхбыстрых импульсов, бьющих в одну и ту же точку с частотой… Он начал мысленно рассчитывать частоту. Исключил всё лишнее. Не «хочу огня». «Импульс. Точка. Нагрев».
Из его указательного пальца, с едва слышным с-с-сыпом, вырвалась тончайшая, почти невидимая струйка перегретого воздуха. Она ударила в смоляной шарик.
Шарик зашипел. Потом из точки удара повалил едкий дым. И – о чудо – вспыхнул чадящим, но настоящим жёлтым огоньком!
«ДА!» – выкрикнул Вита, отпрыгнув, как от живого существа.
Лех даже не поднял глаз от пряжки. «Один из десяти. Поздравляю, ты изобрёл зажигалку. Теперь остальные девять. Быстрее!»
К концу того дня Вита, с обожжёнными ресницами и прокопчёнными руками, поджигал уже три шарика из десяти. Его пламя было слабым, нестабильным, но это было пламя. Его пламя.
Через несколько дней, вечером у костра после изнурительной тренировки (Вита уже уверенно поджигал семь шариков подряд), старик неожиданно заговорил.
«Ученики у меня были, – сказал он, глядя на языки пламени. – Разные. Один – ярый, как ты, но со ста процентами. Мечтал спалить небо. Сгорел сам, не рассчитав силы. Другая… девчонка с волосами цвета пепла. У неё был дар к огню, но душа – к воде. Разрывалась. Сошла с ума в попытке примирить непримиримое».
Вита насторожился. «А вы… что делали?»
«Что делал? – Лех хмыкнул. – Учил. Как умел. Одному – сдержанности. Другой – целостности. Не помогло. Потом понял: нельзя научить тому, чего нет внутри. Можно только отточить то, что есть. Заточить, как клинок. А потом – отпустить в мир. Кто-то станет героем. Кто-то – головешкой. Кто-то… исчезнет. Как я».
«Вы исчезли?»
«Для Империи – да. Для академий – да. Леха-учителя больше нет. Остался Лех-бродяга, Лех-старая гроза. Иногда вижу в чужих детях отсветы своих старых учеников. Иногда… решаю дать ещё один шанс. Себе или им – не пойму». Он отпил из своей фляги, протянул Вите. Тот сделал глоток – внутри была ледяная ключевая вода, а не спиртное.
«Вы… не спрашиваете про то, что во мне», – тихо сказал Вита.
Лех повернул к нему свой единственный глаз. В нём не было любопытства, только глубокая, уставшая осведомлённость.
«Вижу бездну. Чувствую древний жар. Слышу шепот падающей звезды. Спрашивать – глупо. Важно, что ты будешь делать с этим соседством. Сделаешь его своим оружием – выживешь. Позволишь ему говорить за тебя – станешь пеплом. Всё просто».
Прошла неделя. Тренировки превратились в адскую рутину, дающую плоды.
Лех уже не заставлял жечь шарики. Он принёс листы толстой, сыромятной кожи, подвешенные на ветках.
«Прожги. Насквозь. С трёх метров».
Это был новый уровень. Нужна была не точечная искра, а сконцентрированный поток. Вита потел, стискивал зубы. Он научился быстрее концентрировать ману, его «микроимпульсы» стали мощнее и чаще. Вспомнив совет отца о «правильном полене», он перестал пытаться выжечь всё сразу. Он начал «вёдром» – бил в одну точку быстрой серией мелких, раскалённых импульсов, словно долбя её раскалённым ломом.
Сначала на коже появлялось тёмное пятно. Потом – дым. Через два дня он прожёг первый лист, оставив неровную дырку. Ещё через день – дырка была с монету. А к концу недели, собрав всю волю, всю ярость, всю математику в кулак и в кончики пальцев, Вита выпрямился, выбрал мишень, и…
Из его вытянутой ладони, с резким, свистящим звуком (Фа-шух!), вырвался сгусток сжатого, жёлто-оранжевого пламени размером с кулак. Он пролетел два метра, ударил в кожу и не просто прожёг её – вырвал кусок размером с ладонь, края которого тлели и закручивались.
Тишина. Дымок поднимался от мишени. Вита стоял, тяжело дыша, глядя на свою ладонь. Внутри всё горело, но это была приятная, победная усталость. Он это сделал. Огонь. Настоящий. Его.
Лех медленно подошёл, осмотрел мишень, потом – Виту.
«Неплохо, – буркнул он. Сказал бы «хорошо», но это было не в его правилах. – Форма – отвратительная. Контроль – на троечку. Расход маны – как у слона на прогулке. Но… факт есть факт. За неделю от мокрой спички до огненного комка. Упрямство – твой главный талант, парень. Теперь этот комок нужно научить летать быстрее, бить точнее и стоить дешевле. Завтра начнём отрабатывать серии. По десять выстрелов подряд без передышки. И с утра – новый комплекс на выносливость. Твой «сосуд» ещё слишком мал».
Но в его единственном глазе, когда он отвернулся, Вита поймал искорку чего-то, что могло бы быть… гордостью.
Глава заканчивается не на триумфе, а на тревожной ноте. В тот же вечер, когда Вита возвращался домой, уставший, но окрылённый, он заметил у колодца на окраине двух конных. Не крестьян. Людей в хороших, но немарких плащах, с дорожным снаряжением. Они не пили воду. Они осматривались. Их взгляд скользнул по Вите, задержался на его прокопчённой, в мозолях руке, мельком встретился с его взглядом. Ничего угрожающего. Простая оценка. Потом они развернули коней и уехали шагом в сторону леса.
Но Вита, уже научившийся кое-чему у Леха, почуял неправильность. Они смотрели не как путники. Они смотрели как скауты. И их интерес к его руке был слишком профессиональным.
Он прибавил шагу. Облегчение от газетной статьи было сладким, но яд обмана уже выветрился. Ложное солнце светило в столице. А здесь, в сумерках Лайоса, тени начинали двигаться сами по себе. Его пламя стало сильнее. Но и тьма вокруг, казалось, сгущалась. И где-то в глубине, ответив на его сегодняшний выстрел, довольное, сонное урчание издало древнее пламя, дремавшее в его душе: «Ещё чуть-чуть… и мы покажем им, что такое настоящий огонь».
Глава 3: Пламя, которое стало рекой
Глава 3: Пламя, которое стало рекой
Рассвет над Лайосом больше не был временем тишины. С первыми лучами солнца с предгорий доносился грохот, похожий на частые удары гигантского молота по наковальне. Местные уже привыкли. «Старая Гроза и его огненный демон опять разминаются», – говорили они, поправляя ставни.
На «Плацу» – расчищенной за полтора года до состояния полированного камня площадке – происходило нечто, далёкое от простых тренировок.
Вита стоял в центре. Его уже сложно было назвать мальчишкой. В свои почти шестнадцать он догнал отца в ширине плеч. Руки, покрытые паутиной старых ожогов и новых шрамов, были жилистыми и сильными. Но главное – его глаза. В них горел не юношеский задор, а спокойная, холодная решимость. Огонь закалил не только тело, но и дух.
Перед ним на разных дистанциях висели не кожаные мишени, а плиты сырцового гранита толщиной в ладонь. Десять штук, расставленных веером от пяти до тридцати метров.
Он не делал сложных стоек. Просто поднял правую руку, ладонь раскрыта. Кончики пальцев слегка дрогнули.
«Серия. Огонь.»
Из его ладони, с резким, с-с-кающим звуком, будто рвалась раскалённая ткань, вырвался поток. Не комок, не шар, а концентрированный, плотный луч жёлто-белого пламени, тонкий, как ручка копья. Он был невероятно быстрым и точным.
Пщщ-тык! – первая плита в пяти метрах взорвалась не в щебень, а в раскалённую пыль, мгновенно испарившуюся в воздухе.
Пщщ-тык! – вторая, в десяти метрах, получила аккуратное сквозное отверстие с оплавленными, стекловидными краями.
Вита даже не шевелился. Только слегка поворачивал запястье. Луч пламени был продолжением его воли. Он работал на расстоянии тридцати метров с хирургической точностью, посылая сгусток за сгустком. Каждый выстрел – беззвучный, без лишних вспышек. Чистая, экономичная мощь. За десять секунд десять гранитных плит превратились в пыль и дыры.
Это была не магия «Ядра». Это была техника «Пальцы», доведённая до абсолюта. Вита не тратил ману на вспышку и грохот. Он сжимал её, ускорял и выстреливал, как пулей. Его 5% таланта? Они давно перестали что-либо значить. За полтора года адских тренировок он выжал из них тысячу процентов эффективности. Его огонь горел не ярче, а умнее и злее.
