Небесный Технарь 5

— Ты зачем туда лезешь? Там же темно.

Это спросила девочка, не вставая с кладки.

— Затем, что оттуда стучит. Надо посмотреть, что стучит.

— А если оно тебя ударит?

— Тогда я вылезу обратно. Для этого у меня две веревки.

Она подумала и кивнула, как кивнул Ермил. Правило ее устроило.

Сигналы мы условили заранее, при всех, чтобы не перепутать. Один рывок второй веревки, иду или жив. Два, стой. Три, тяни. Мирта повторила их вслух, Ермил повторил следом, девочка повторила за ними обоими, хотя ее никто не просил. Хват с кладки добавил, негромко.

— На Фронтире условливались так же, только рывков было четыре. Четвертый значил, что тянуть уже некого.

Никто не засмеялся, он тоже.

Старшина стоял шагах в двадцати, у столба, не подходя. Он не вмешивался, не помогал, не уходил. Стоял и смотрел, как я лезу в его колодец, на его канате, в его шахту, которую он, по словам Ермила, не видел ниже ведра ни разу за всю жизнь, потому что ведро у них не для людей, а лезть туда никто и не думал. Теперь было кому.

Я оттолкнулся от кромки.

Канат натянулся, беседка взяла вес, ворот скрипнул под руками Мирты, собачка щелкнула и села в зуб. Чисто. Беседка врезалась под колени, вторая веревка легла на кольцо обвязки и натянулась следом за первой, чуть слабее, как ей и положено. Ермил наверху держал ее правильно, с запасом в локоть, не в натяг. Этого я ему не говорил, он сам догадался или Мирта сказала. Ушел вниз на сажень, на вторую. Ворот стоял на самом краю, канат шел у стены, в локте от нее, так что стена была под рукой. Стены шахты пошли вверх мимо лица. Наверху кромка кладки стала узким кольцом света, в нем голова Мирты у ворота, голова девочки с другого края. Фонарь на поясе качался и бросал свет на камень то слева, то справа. Дышать я старался ровно, как учил Корней в стволе, потому что от дыхания зависит, как сидит беседка, а от беседки все остальное. Тело слушалось. Было оно легче матросов, которых спускали красить борт на «Пронзающем». Канат под ним не стонал.

На первой сажени я увидел полосу.

Ту самую, ровную, горизонтальную, которую заметил, когда лежал с манометром. Вблизи она оказалась швом. Выше шва камень шахты был сложен из плит, таких же, как в кладке наверху, пригнанных без раствора. Ниже шва он был сплошной, без швов, темнее, глаже, как будто шахту не выкладывали, а вырезали в скале одним инструментом, который я не мог представить. Тронул ладонью. Ниже шва камень был холоднее. Шахту не копали. Ее сделали. Кто и чем, я думать не стал, потому что на это у меня не было ни одного слова, а слова, которых у меня не было, я привык не выдумывать. Сделали хорошо, с ровной стенкой, как растачивают цилиндр. Этого хватало.

Ниже я спускался медленно, по полсажени. На каждом полсажени стучал по стене рукояткой ключа. Камень. Камень. Камень, везде одинаковый, без нитки. То, что я слышал наверху, стояло не в стенах шахты, а дальше от нее, под кольцом кладки.

На шестой сажени, у самого облака, воздух изменился. Стал сырым, тяжелым, с запахом той воды, которую черпали ведром. Фонарь начал тускнеть, потому что свет уходил в белое. Под ногами, в полусажени, лежала верхняя кромка облака, ровная и плотная на вид, как снег. Ведро мокло здесь. Я дернул вторую веревку дважды, как условились, чтобы остановили. Ворот наверху встал.

Висел я в беседке у самого облака и водил фонарем по стенам.

Щель я нашел не сразу, потому что искал щель, а нашел кладку. На той стороне шахты, что смотрела к нише, в сплошном камне, на полсажени выше облака, темнело пятно. Не отверстие, а участок, заложенный камнем. Сухим, без раствора, мелким, не тем, из которого сделали шахту, а обычным, с острова, таким, из которого здесь клали дома. Высотой в рост человека, шириной в два локтя. Между камнями, если посветить сбоку, были щели в палец, а из щелей тянуло. Лицом я почувствовал это раньше, чем понял, что это тяга. Кто-то когда-то закрыл здесь проход. Закрывал наспех, тем, что было под рукой.

Я подтянулся на канате, качнулся к стене, уперся в нее подошвами и вынул из кладки верхний камень. Он вышел легко, как вынимают камень из сухой стены. За ним была темнота. В открывшуюся щель потянуло воздух из шахты, и холоднее стало даже щекам.

Сухой. Холодный. С запахом железа, старого, долго лежавшего без дела. Фонарь в этом воздухе разгорелся ярче, пламя выпрямилось, чуть наклонилось внутрь хода и так и стояло, как стоит у приоткрытой двери, за которой тянет. Такой стоял в подвале цеха, где держали снятые с линии трубы. Воды в этом воздухе не было, облака тоже. Вынул второй камень, третий, десятый, бросал их вниз, в белое. Уходили они туда без звука. Потом перелез через нижний ряд, который не стал разбирать, встал на пол.

Пол. Ровный, из того же сплошного камня, что и шахта ниже шва. Я стоял на нем в рост, не пригибаясь, над головой оставалось еще с локоть. Фонарь Хвата осветил стены, ход, который уходил от шахты вперед и чуть вбок. В этом свете я увидел то, что не ожидал увидеть здесь, под островом травы, где не было ни кузни, ни латуни.

Ход был сделан так же, как шахта. Одним инструментом, без швов, в рост человека. Он шел вперед, насколько доставал свет. Стены его были гладкие, как внутренняя поверхность трубы большого диаметра. Труба, по сути. Только по ней должны были ходить люди. Ладонь я положил на стену. Сухая, холодная, без единой капли, хотя облако лежало в полусажени ниже. Облако лежало ниже порога; здесь, в ходе, стены оставались сухими. Пламя у входа тянулось внутрь ровно, а у меня на щеках быстро обсохла шахтная сырость. Откуда тяга, если ход закрыт, я не знал. Где-то он был открыт, только не в облако.

Веревки дальше были ни к чему. Беседку снял и привязал к нижнему ряду камней, чтобы найти ее на обратном пути. Второй конец, тот, что держал Ермил, отвязал от кольца обвязки и привязал туда же. Дернул его один раз, чтобы наверху знали, что я жив. Потом подождал, пока веревка перестала ходить у камня: наверху приняли сигнал и остановили ворот. Ермил поймет, что веревка пустая, по весу. Пошел.

Шаги я считал. На заводе так ходят по цеху ночью, когда свет выключен и надо дойти до рубильника. Десять шагов, двадцать, тридцать. Ход шел ровно, без ступеней, но на тридцатом шаге я заметил, что левая стена ближе, чем была, а правая дальше. Ход поворачивал. Не углом, а так, как поворачивает труба, уложенная по кругу. Прошел еще тридцать. Поворот был тот же. Еще тридцать. Я шел по дуге. Если дуга замкнута, она замыкается вокруг чего-то. Это что-то лежало от меня справа, за стеной, там, где был колодец и кольцо кладки над ним.

Ход шел вокруг. Обход. Так обходят в цеху станок, к которому нельзя подойти спереди, или котел, к которому не подходят вовсе, пока он под давлением. Что стояло в середине, я не видел и увидеть не мог, стена справа была глухая, без единого отверстия. Но восемь точек на листе Игната тянулись к одной дыре. Дыра была там же, за этой стеной. Ход огибал то, к чему тянулись консоли.

В полу, посередине, шел желоб.

Заметил я его не сразу, потому что он был залит вровень с полом. Шириной в локоть, с ровными стенками, которые я нащупал щупом, когда присел и провел им по камню поперек хода. Щуп пошел по камню, потом ушел вниз на волос, потом уперся в другое. Не в камень. В то черное, гладкое, стеклянное, что я скоблил в швах кладки. Только там оно было в шве, в палец шириной, а здесь заполняло желоб в локоть целиком, от края до края. Залито оно было доверху, с горкой, как заливает поддон шлак, когда его не выгребали годами.

Желоб. Канал. Обводной, потому что шел по обводу. По нему что-то текло вокруг того, что стояло в середине. Теперь по нему не текло ничего, потому что он был забит на всю длину, насколько доставал фонарь.

Я шел вдоль желоба с фонарем, опущенным к полу, смотрел на корку.

Она была не везде одинаковая. Где-то глаже, где-то в буграх. В буграх кое-где торчали вмерзшие в стекло вещи, которых я не узнавал. Обломки чего-то. Застывшие потеки. На сотом шаге от шахты, там, где дуга ушла уже далеко от входа, корка в желобе поднялась горбом, выше пола на ладонь. В горбу, под стеклом, что-то было.

Фонарь я опустил к самому полу.

Латунь.

Желтая, тусклая под черной коркой, но латунь, я бы узнал ее под чем угодно. Сначала я увидел край пластины, выпуклой, с ребром посередине, с той же насечкой по краю, какую видел каждый день в своем ящике. Потом вторую пластину, рядом, сложенную внахлест на первую, как складываются спинные пластины у твари, когда она втягивается. Потом, когда я поскоблил щупом корку с края горба, лапу. Одну, тонкую, в суставах, с пружиной внутри, которая прорвала латунную трубку и торчала наружу, как торчала у той, что лежала у меня на коленях в подсобке Урга, вскрытая, с пружинами наружу. Лапа была вмерзшая в стекло по сустав. Остальное тело уходило в корку. Где оно кончается, я мог только угадывать. Лупу я достал и поднес к пластине. Под стеклом насечка по краю была та же, что у моей, зуб в зуб, только забитая черным.

Ползун.

Такой же, как мой. Лап должно было быть шесть, видна была одна, остальные в корке. Усики сложены вдоль спины, как у моей, когда она спит, их я нашел щупом по бугоркам в корке над пластинами. Левый усик короче правого, не обломан, а короче, как будто такой и был. У моей короче правый. Отметил я это, как отмечают номер на детали, не думая, зачем. Того же размера, той же латуни, с теми же пластинами. Он лежал в желобе, в черной корке, сложившись, как складывается тварь на ночь в ящике. Корка покрыла его так же, как покрывала все остальное, ровно, не разбирая, где камень, а где латунь.

Присел и смотрел на него дольше, чем нужно было, чтобы понять, что он мертв.

Видно и так. Ни света в щели между пластинами, ни дрожи. Лапа в стекле. Он не втянулся, как втягивается живая тварь, когда боится огня, он просто остался там, где был, когда корка дошла до него. Я подумал о своей. О том, как она скребется в ящике по ночам, как носит гайки в котелок без ручки, как уходит в трубу под полом на стук в ворота. О том, что ящик, который стоял у меня в головах на клипере, был пустой, а ухо все равно ждало скребка. Сейчас ухо ждало его здесь, в желобе, от этого. От этого скребка не было и не будет. Смотрел я на пластины под стеклом и понимал, что моя тварь, если ее оставить в таком канале с таким шлаком, кончит так же. Никто, кроме меня, этого не знал, потому что никто, кроме меня, не видел живого рядом с мертвым в его работе. Мертвых я видел, шестерых в Горле, четверо из них лежат в мешке у Игната. Те умерли иначе, просто кончились. Этот умер на месте, в канале, с лапой в том, что чистил. Он чистил этот желоб. Знать этого я не мог. Но я знал, что моя тварь ела стружку и выгребала из пазов под седьмой сухой нагар, а этот лежит в канале, забитом тем же нагаром, только спекшимся. Он чистил, а желоб заливало быстрее, чем он успевал чистить. Так кончает машина, которую оставили работать, когда подача кончилась, а остановить забыли.

Из кармана куртки я достал тряпку, ту, в которую заворачивал манометр, положил ее на латунь. Не знаю, зачем. На заводе так накрывают деталь, которую сняли с линии и еще не решили, в лом или на ремонт. Этот был в лом. Тряпку я все равно оставил.

Потом встал, потому что стоять на корточках над ним дальше было ни к чему. Прошел по ходу еще шагов двадцать. Дуга продолжалась. Желоб продолжался, залитый. Фонарь Хвата начал мигать, масла в нем было не на весь день. Я повернул обратно.

На обратном пути я шел медленнее, потому что фонарь давал меньше, а я хотел видеть стены. На правой стене, той, что теперь была внешней, на уровне груди, шагах в десяти от места, где я повернул, попалась выемка. Круглая, с ладонь, неглубокая, с гладким дном. Сунул в нее пальцы. Ничего. Ни следа от крепления, ни резьбы, ни нагара. Пустое гнездо под что-то, что когда-то здесь стояло и что сняли или что рассыпалось. Я запомнил место и пошел дальше.

У ползуна я остановился еще раз.

Я присел и положил ладонь на корку в желобе, рядом с тряпкой. Правую, с кругом ожога, потому что она чувствовала лучше. Корка была холодная, как стекло в мороз, гладкая. Держал ладонь и ждал, сам не зная чего.

Потом почувствовал. Не услышал. Ладонь к тому времени остыла до того, что перестала отличать стекло от камня. Я уже собирался ее убрать. Почувствовал ладонью, кожей, через стекло, через желоб, через весь камень под ним. Толчок. Короткий, глухой, снизу. Потом ничего. Считал вдохи. На четвертом второй толчок. Тот самый, который ночью доходил до парусины в общем доме и который дергал стрелку манометра у кромки шахты. Здесь он доходил до ладони раньше, чем до уха. Ухом в этом ходу я его не брал, сплошной камень глушил удар, как глушит кожух. Но ладонь его брала.

Под желобом, под коркой, под мертвым ползуном, глубоко, что-то хватало через раз.

Сидел с ладонью на стекле и считал толчки, как считал стрелку. Четыре вдоха. Толчок. Четыре вдоха. Толчок. Ровно, как часы, только медленнее. Фонарь на поясе мигнул еще раз и пригас.

Наверху Ермил держал пустую веревку и ждал, когда она снова натянется. Я встал, взял фонарь в руку и пошел к шахте, считая шаги в обратном порядке. За ползуном, на той же правой стене, попались еще два гнезда, таких же, с ладонь, через тридцать шагов одно от другого. Считать я перестал, потому что фонарь мигнул снова.

Глава 6

Корку я ломал три дня.

В первое утро, с полной бутылкой масла, я прошел ход до конца, не трогая корки. На сто сороковом шаге ход кончался стеной, такой же гладкой, как все стены, а желоб уходил под нее в низкий проем по своей ширине, забитый коркой заподлицо. Разглядывать проем я не стал. Чистить линию с конца, не пройдя ее от начала, на заводе не дают никому. Сначала линия.

Остаток первого дня ушел на то, чтобы понять, как она ломается. Прут, который я взял вниз на второй спуск, входил в нее плохо. Стекло не кололось, как стекло, а крошилось, как спекшийся шлак, слоями. Каждый слой надо было сначала надсечь по краю шилом под молоток, а потом поддеть прутом снизу. Если бить сверху, прут отскакивал. Если поддевать, слой отходил пластом в ладонь толщиной и ломался в руках на куски с острыми кромками, которые резали холст на левой ладони, как режет жесть. К вечеру первого дня я прошел от щели по желобу десять шагов. Порез на левой открылся снова, холст пришлось перевязывать при фонаре, зубами и правой.

Второй день пошел быстрее, потому что я перестал ломать все подряд. Желоб был в локоть шириной, а чтобы пошла среда, хватало полосы в две ладони. Снимал корку только посередине, канавкой, а то, что не мешало, оставлял. На заводе так чистят забитый канал, когда надо пустить среду, а не вылизать его до блеска. Среда пройдет по канавке. Остальное, если пойдет, смоет само, как смывало у нас нагар в продутой трубе.

Крошево поднимали ведром, тем самым, для воды. Его спускали мне на канате, я набивал его осколками, дергал один раз. Мирта наверху крутила ворот. Ведро уходило вверх мимо шва в стене, в кольцо света. Там его принимали и высыпали на кладку. Потом оно шло вниз пустое. Наверх шло не все. Большую часть я отгребал валиком к стене хода, а ведром поднимал то, что набиралось у щели, где грести было некуда. За день выходило ведер пятнадцать. Корку, которую высыпали наверху, я видел вечером, когда вылезал. Черная куча у столба, блестящая на солнце, как куча битого стекла на свалке за цехом. Старшина подходил к ней каждый вечер, брал кусок, смотрел, клал обратно. Ничего не говорил. На второй вечер он взял кусок побольше и унес с собой. Потом я видел, что кусок лежит у него на подоконнике, на виду, как кладут вещь, которую хотят понять. Пелагея, старуха от очага, тоже приходила, опираясь на палку, трогала крошево носком и говорила в сторону, не мне и не старшине.

— При старом старшине из колодца одну воду доставали. Черное-то и тогда внизу лежало, только за ним туда никто не лазил. Вот теперь и увидели, сколько накопилось.

Третий день начался с того, что Хват спустил мне на канате второй прут, который я забыл наверху.

— Будешь инструмент наверху забывать, парень, возьму с тебя за доставку! Парусиной, тут все парусиной берут!

Голос его в шахте звучал так, будто он стоял рядом.

Девочка носила мне воду, не вниз, вниз ее не пускали, а на край кладки. Ставила свое маленькое ведро у столба, садилась на корточки у кромки и смотрела в шахту, в темноту, где я был. Когда ведро с крошевом шло вверх, она считала его вслух.

— Семь. Восемь. Это много?

— Это мало, — отвечал я снизу. — Много будет, когда дойду до конца.

— А где конец?

— Не знаю. Когда дойду, скажу тебе первой, ты все равно тут сидишь.

Она принимала это так же, как принимала правило про две веревки. Мирта пару раз прогоняла ее от края, она уходила и через час сидела там опять. На третий день Мирта перестала прогонять. Сама она стояла у ворота все три дня, от света до темноты, с руками в порезах от травы и от каната. Когда я спрашивал, не сменить ли ее, она не оборачивалась от барабана.

— Ворот мой, канал твой. Каждый при своем.

Ермил сменял ее на час в полдень, чтобы она поела. Вторую веревку, пока я висел в шахте, держал Ермил, обнеся ее вокруг столба, а в полдень, когда он вставал за ворот, ее брал Хват. Больше она никому ворот не давала.

Корка резала руки. К концу второго дня я нашел, что она делает еще.

Это вышло случайно. Я отправил наверх ведро, вылез вслед за ним, чтобы размять спину. Стоял у ворота, пока Мирта высыпала крошево. Один осколок, с ладонь, гладкий с одной стороны, упал на кладку рядом со стойкой ворота и покатился к подножию стойки. Подобрал его. На оси ворота, там, где барабан терся о стойку, была набита медная бляха, в ладонь, чтобы дерево не стиралось, темная от смазки. Я поднес осколок к бляхе, просто так, посмотреть, как черное выглядит рядом с медью.

Пальцы щипнуло.

Не сильно. Так щиплет, когда берешься голой рукой за клемму, под которой осталось напряжение. Короткий укус в подушечки пальцев. В том месте, где осколок коснулся меди, мигнула искра, маленькая, синяя, такая, какую видно только потому, что ждешь. Осколок я убрал. Посмотрел на пальцы. На подушечках ничего, ни ожога, ни следа, только то чувство, какое остается после клеммы, когда кажется, что в пальцах еще что-то гудит. Поднес снова. Еще раз щипнуло, слабее. На третий раз ничего. Осколок отдал, что в нем было. Попробовал другой, с той же кучи. Щипнуло. Третий, из тех, что лежали на кладке со вчерашнего дня, на солнце. Ничего. Свежий давал, лежалый нет. Я отметил и это.

Я стоял с ним в руке и смотрел на бляху.

Стекло не дает искры на медь. Шлак тоже. Эта корка не была ни тем, ни другим. Она была тем, что ела моя тварь, а тварь ела не камень. Осколок я положил в карман куртки, отдельно от ключа и щупов. Никому ничего не сказал. Когда находишь на линии то, что бьет током там, где не должно, об этом сначала думают, а говорят потом. Потом я вернулся вниз. Думал об этом весь следующий день, ломая корку.

На третий день канавка дошла до стены. От щели по дуге я прошел сто сорок шагов, мимо ползуна под тряпкой, которого обошел канавкой по краю желоба и не тронул, мимо пустых гнезд в стене, которых насчитал уже пять. За ползуном корка пошла тоньше, в два пальца, как будто туда, за него, того, что ее растило, доходило меньше. Проем под стеной я ломал до полудня. Под коркой оказалась не стена.

Плита. Каменная, в локоть шириной, во весь желоб, стоящая поперек него в пазе, вырезанном в стенках желоба с обеих сторон. Проем она и закрывала, наглухо, как шибер закрывает трубу. Верхний край ее, гладкий, за который когда-то, видимо, брались, выступал над полом на ладонь, а выше шла стена. По всем кромкам, где плита входила в паз, корка наросла так же, как в желобе, только здесь она была старше и тверже. Вошла в щель между плитой и пазом, как входит ржавчина в резьбу, которую не трогали лет десять.

Заслонка.

Корку с ее верхнего края я сбил прутом, чтобы посмотреть, как плита сидит. Под коркой край был ровный, с фаской, обработанный так же чисто, как седло в коробке Евстрата. Тот же инструмент, та же рука, или то же, что здесь считалось рукой. Палец прошел по фаске. Холодная, гладкая, без единой зазубрины за все годы, что ее никто не трогал.

Присел перед ней с фонарем и долго смотрел. Задвижка на канале. Канал обводной, вокруг чего-то, а на канале заслонка, которой его перекрывали. Кто-то когда-то ее закрыл. Потом канал залило коркой, ползун умер в корке, а заслонка осталась закрытой. За ней, если за ней что-то было, оно было по-прежнему.

К плите пришлось лечь ухом. Камень был холоднее, чем стены. Холоднее, чем корка. Вдохи я считал, как у ползуна. На четвертом вдохе пришел толчок. Здесь его было слышно. Не ладонью, ухом, глухо, но ясно, как слышно через стенку цилиндра, когда в нем ходит поршень. Удар. Четыре вдоха. Удар. За плитой, с той стороны, что-то било. Било ближе, чем у ползуна. Ухо я убрал, приложил ладонь. Ладонь взяла тот же толчок, только сильнее, чем у ползуна, так, что в костяшках отдалось. Манометр у кромки плиты не шевельнулся. Корка держала плиту так, что с той стороны не проходил воздух.

За заслонкой было то, что стучало. Или путь к нему.

Сидел я перед плитой долго. Фонарь Хвата горел ровно, потому что масла я брал с собой на весь день в бутылке из-под уксуса, которую дал Ермил в первое же утро. Думал про заслонку. Ее можно было вынуть. Паз был виден, плита в нем сидела плотно, но не намертво, корка держала ее только по кромкам. Корку я теперь умел ломать. Два прута, один с одной стороны, другой с другой, снизу под край, поднимать. Одному не поднять, плита весила, по виду, пуда три. Вдвоем можно.

Что будет, когда плиту вынут, я не знал. Это меня и останавливало. На заводе, когда открывают задвижку на линии, которую не открывали десять лет, за ней может быть что угодно. Пусто. Среда под давлением. Среда, которой давно нет, а за задвижкой стоит такой же шлак, как перед ней. Открывать задвижку, не зная, что за ней, один человек в цеху не имеет права. Там у задвижки стояли двое, на линии манометр, а за спиной начальник смены. Здесь был я, манометр и Хват наверху с тесаком.

Встал, воткнул второй прут в корку у самой плиты, чтобы было видно, где кончил. Пошел обратно с фонарем.

Хват все три дня сидел на краю колодца, не над шахтой, а чуть в стороне, на кладке, с тесаком на коленях, там, откуда видно было ворот, столб, второй дом с ящиками. Утром до света мы делали пропись у причала, сначала одно движение, потом два, на третий день три. Второе шло от первого, тесак из верхней точки возвращался вниз и в сторону, не кистью, а всем корпусом. Ноги при этом должны были стоять, как ставил их Хват, одна чуть впереди. Третье я не понял до конца. Он показал его дважды, медленно.