Небесный Технарь 5

Небесный Технарь 5

Глава 1

Клипер набирал высоту ровно, без единого рывка. Я ждал, когда он наконец перестанет подниматься.

На «Шустром» подъем всегда чувствовался коленями. Кристаллы под килем там брали нагрузку неравномерно, судно шло вверх ступенями, с короткими провалами, после каждого из которых Игнат ругался на кристаллы. Здесь ступеней не было. Палуба давила на подошвы одинаково от кнехта до кнехта, как пол в хорошо выставленном цеху, где все станки стоят на одной отметке. Я считал про себя вдохи. Если белые жгут в небе, им для этого нужна высота. Чем выше, тем меньше я смогу сделать, когда придет время что-то делать. Поэтому я считал, а не думал о том, что будет.

На сотом вдохе клипер перестал подниматься и лег на курс.

Это я тоже почувствовал ногами. Давление под подошвами выровнялось, палуба чуть наклонилась к корме. Судно пошло вперед, не вверх. Солнце, только что стоявшее справа, ушло влево и вперед, к носу. Мы шли на юг. Что лежит на юге от Семи Причалов, кроме соляных шаланд и возчиков с парусиной, я не знал. Зато знал, что для того, чтобы жечь, идти куда-то незачем. Если жечь, то и здесь высоты хватило бы, лишний ход ни к чему. Клипер куда-то шел, не торопясь.

Серый в трех шагах от меня стоял так же, как при отходе. Он смотрел не на меня, а вдоль борта, руки держал свободно. На «Пронзающем» палубные так стерегли ценный груз: отступали в сторону, оставляя перед собой и ящик, и проход вдоль борта. Здесь серый выбрал ту же позицию. Чтобы встать и пройти к люку, мне пришлось бы пересечь его взгляд. Меня никто не связал. Веревки бы здесь нашлись, их просто не стали тратить. С палубы на такой высоте уходить было некуда. Мы оба понимали это без слов.

На ящик я сел и начал смотреть.

Делать на чужом судне без дела можно только одно. На заводе, когда меня приводили в цех, где я еще не работал, я первым делом обходил его по периметру и запоминал, где что стоит и что чем держится. Спрашивать начинал потом. Здесь спрашивать было некого, поэтому я обходил цех глазами, не вставая с ящика.

Плиты по бортам стояли в гнездах, как на «Шустром», но гнезда были литые, в одно целое с бортовым поясом, без накладных скоб. Кромки плит не имели ржавого налета, который на всех виденных мной судах появлялся ко второму сезону. Либо их чистили каждую неделю, либо металл был другой. Я склонялся ко второму, потому что чистить так ровно, без единого следа от скребка, никто не стал бы. Кнехты были литые, без шва. Веревки на них лежали так, будто их уложили по шаблону. Люк, куда увели седого, я слышал еще на отходе, вернее, не слышал. Теперь разглядел петли. Утопленные, без шплинтов, на каждой темная полоска свежей смазки. Ни одной бухты под ногами, ни одного обрезка. На «Вехе» Дементий сплевывал за борт, когда видел на палубе обрывок бечевы. Здесь ему было бы не из-за чего плевать.

Команду судна я насчитал в двенадцать человек. Все стриженые, в сером, без знаков, по которым можно было бы понять, кто из них старший. Команды они отдавали без крика, коротко, так что я ни разу не расслышал слов. Плитами управляли из кормовой будки, закрытой от меня. Парус на единственной короткой мачте поставили через час после отхода, когда судно вошло в ровный ветер. Ставили его четверо. На «Пронзающем» за это время только успели бы распутать шкот.

Кормовая будка занимала меня больше всего. Низкая, обшитая тем же светлым металлом, что и борта, с двумя узкими окнами вперед и ни одного назад. Из нее за утро дважды выходил один человек, а на его место входил другой. Снаружи к ее задней стенке подходили четыре трубы, тонкие, медные, под оплеткой, по одной от каждого бортового гнезда. Я так и не увидел, во что они входят внутри. На «Шустром» Игнат тоже прятал пульт за медной дверцей и прикрывал щель плечом, но там прятал один человек. Здесь руки рулевого были закрыты стенкой от всей палубы.

Такой цех мне еще не встречался. Чистый, тихий, с хорошим инструментом и людьми, которые знают свое место у станка. В таком цеху делают что-то одно и делают хорошо. Что именно делают здесь, я пока не знал. Догадка Дементия про огонь перестала казаться мне единственной.

Ближе к полудню из люка на палубу вывели седого.

Его вели двое, по сторонам, не держа за руки. Сам он шел медленно, как ходят люди после долгого сидения в тесноте, щурясь на свет. Серый плащ с него сняли. Остался серый же кафтан, левый рукав спущен и застегнут до запястья. Его довели до кормы, поставили лицом к ветру и оставили стоять. Дышал он ртом, коротко, с остановкой через каждые три шага. Зачем его вывели, я понял сразу. Внизу, под палубой, в закрытом помещении человека с таким дыханием надо иногда выводить на воздух. На «Пронзающем» так выводили больных из лазарета, когда Агата разрешала.

Он простоял у кормы столько, сколько нужно, чтобы выпить кружку воды. Потом его повернули и повели обратно к люку. Проходя мимо моего кнехта, он посмотрел на меня.

На ящик, на руки, на лицо. Затем наклонил голову набок, как у ворот Игната и потом через всю площадь. Больше он ничего не сделал. Серые довели его до люка. Люк закрылся так же беззвучно, как в первый раз.

Я остался сидеть и разбирать то, что он сказал мне этим наклоном головы. Понял я, как и прежде, не все. Но понятого хватало на одну мысль. Он был жив. Его держали на судне не для того, чтобы сжечь на первом же подъеме, иначе не стали бы выводить дышать. Человека, которого собираются сжечь, не выгуливают.

В полдень мне принесли хлеб и воду.

Принес тот же серый, что стоял в трех шагах. Поставил на палубу рядом с ящиком, не протягивая в руки, как ставят миску тому, кого не хотят трогать. Хлеб был плотный, серый, с коркой, которую пришлось ломать обеими руками. Левая не сгибалась до конца, засохший порез под холстом натянулся, но хлеб поддался. Вода в кружке была чистая и холодная, холоднее, чем в бочке на «Вехе». Я ел медленно, потому что торопиться было некуда. Такой хлеб пекут, чтобы он неделями лежал в мешке и не плесневел. Для одного дня в небе его не берут.

Человек с лентой подошел, когда я допивал.

Шагов его я не услышал. Просто он оказался у борта рядом с кнехтом, в двух шагах, лицом к тому же борту, что и я. Лента на его плече была чистой, как при досмотре, как у костра, как во дворе. Он не смотрел на меня. Я не стал поворачиваться к нему всем телом, только сел ровнее.

— Круг из золы стоит в седьмой консоли братств. — Он говорил негромко, как во дворе. — Я смотрел его при свете. Посадка чистая, руку он греет так же, как греют живые консоли у третьего причала. Консолей я видел достаточно, чтобы отличить работающую от той, которую ударили руной на час.

Вопроса в сказанном не было, а на утверждения он ответа не ждал. Я промолчал.

— На юге, на струе, есть остров Кудель. Он садится. За сезон ушел вниз на четыре ладони, такого там не помнят. После того как в Семи Причалах сгорела молельня, двое из тех, кто ей молился, ушли на Кудель. Они принесли туда латунь и хранят ее у колодца. Островитянам они говорят, что принесли Якорю то, что он просил. Я должен снять их с острова. Мне нужно знать, что они принесли.

Он помолчал и впервые повернул голову ко мне.

— Я умею отличить то, чему молятся. Деталь я отличить не умею. Ты сумел это в золе, той ночью, когда я ушел от нее с другим человеком. Ты скажешь мне, что у них на острове деталь, а что то, чему молятся. Для этого ты здесь.

Теперь он ждал.

Кружку я поставил на палубу. Сказанное следовало разобрать по частям, как разбирают чужой узел перед тем, как в него лезть. Остров, который садится. Латунь у колодца. Двое из дома с темной дверью, из тех, кто успел разбежаться по лестницам, пока остальных уводили на клипер. И я, который должен сказать про латунь то, чего он сам сказать не может. Ни про огонь, ни про высоту в этом не было ни слова. Само по себе это ничего не значило. Для того чтобы сжечь человека, ему не нужно, чтобы человек сначала что-то сказал.

— Старик, которого увели вниз, тоже отличает деталь, — сказал я. — Вы ведь его об этом спрашивали.

— Он сказал свое. Я его слышал.

Он не повернул головы. Ветер с носа шевельнул конец ленты у него на плече.

— А когда я скажу свое, что будет со мной?

Кружка стояла у моего сапога, вода в ней дрожала вместе с палубой.

— Посмотрим, что ты скажешь.

Ни угрозы, ни обещания в этом не было. Так говорят о детали, которую еще не испытали. Он снова отвернулся к борту. Разговор кончился, я это понял и не стал его тянуть. На заводе с приемщиком тоже не спорили до того, как деталь легла на стол.

Все же один вопрос я задал.

— Остров, который садится. Он садится сам или ему помогли?

Человек с лентой посмотрел на меня еще раз, дольше, чем прежде.

— Этого не знает никто. Островитяне говорят, что знамение. Гильдия говорит, что износ. Ты посмотришь и скажешь третье, если оно есть.

Он ушел на нос, туда, где стоял при отходе. Встал спиной ко мне.

Я просидел на ящике долго. Сказанное про остров легло в столбик на листах под тряпкой на дне ящика, который я сложил в последнюю ночь у Игната. Консоли связаны общей трубой. Труба идет снизу. На Кудели пять консолей из восьми мертвые, сели года три назад, остров пошел вниз следом. Про сам остров ничего нового в его словах не было. Новыми были двое с латунью у колодца и еще одно. Я не ехал на Кудель смотреть консоли, как обещал возчику на свадьбе. Меня туда везли. По своему обещанию я мог бы выбрать день, собрать нужное и договориться о возвращении. Теперь за меня выбрали всё, даже место у борта. На острове станет яснее, позволят ли мне отказаться от работы или уйти после нее. Пока меня кормили, берегли руки и держали под глазом. От такой заботы спокойнее было только телу; голова продолжала считать, кто стоит у люка и сколько шагов до серого.

Еще я думал о Сене с лампой на краю четвертого причала. Думать об этом было ни к чему. Помочь ему отсюда я ничем не мог, а Игнат обещал сохранить тварь вместе с верстаком. Игнат обещаний на ветер не давал. Поэтому я заставил себя думать о другом, о том, что у меня в ящике и чего там нет. Щупы, ключ, прутья, огнерез с нагаром, манометр. Латуни ни куска. На острове, где нет руины, по словам возчика, нет ни мастера, ни латуни. Если там что-то придется ставить, ставить будет не из чего. Эту мысль я тоже отложил, потому что сначала надо было увидеть, что там стоит. Восемь консолей, говорил возчик. Пять мертвых. Восемь консолей в одной трубе, как восемь форсунок на одной топливной рампе. Если три живые держат остров, который рассчитан на восемь, они держат его не своей силой, а тем, что у них осталось от запаса. Запас кончается не сразу. Он кончается ступенями, по ладони за сезон, пока не кончится весь. Четыре ладони за сезон значило, что ступени стали чаще. Я видел такое на прессе, когда у насоса подачи начинал пропускать клапан на всасе. Уплотнения на прессе были целы, а давление он переставал держать, сначала чуть, а потом однажды утром совсем.

К вечеру клипер вошел в струю.

Я понял это раньше, чем увидел. Плиты по бортам сменили гул. Он стал выше и тоньше, как у станка, когда на вал легла чужая сила. Палуба под ногами задрожала мелко и часто, не как в подъем, а как на «Шустром» в тот день, когда он шел полным ходом над грядой. Потом я увидел облака. Их вытянуло нитками, все в одну сторону, вдоль нашего хода. Они тянулись мимо борта быстрее, чем положено облакам. Ветер, который до того дул ровно, пошел сбоку и зашипел в снастях, как пар в неплотной трубе.

Четверо серых убрали парус за то же время, за которое ставили. За их руками я следил. Шкот они не отвязывали, а сбрасывали с утки одним движением. Парусина сама ложилась складками на гик, как ее укладывали заранее. На «Вехе» парус после уборки лежал кучей, пока Дементий не находил, кому его свернуть. Здесь он лег сам. Кто-то на этом судне думал о парусе еще до того, как его поставили.

Насколько позволял серый, я подошел к борту и посмотрел вниз и вперед. Под нами облака шли плотнее и быстрее, чем на нашей высоте, сбиваясь в светлый жгут. Клипер шел не по жгуту. Он держался выше и сбоку, на краю, где облака только вытягивались, но еще не сбивались в одно. Рулевой в кормовой будке правил так, чтобы дрожь палубы оставалась одинаковой, не сильнее и не слабее. Подошвами это чувствовалось. Каждый раз, когда дрожь менялась, судно чуть доворачивало. Дрожь возвращалась к прежней.

Поток в трубе.

На заводе я видел это на стенде, где гоняли воду по стеклянной трубе с подкрашенной струйкой. Когда давали полный напор, середину рвало вихрями, легкое там крутило и било о стекло, а ближе к стенке струйка шла ровно. Если держать у края, несло без вреда. Рулевой держал край. Малое судно в ядро такого потока не сунешь. Крупное, наверное, тоже не всякое. Этот клипер шел по краю. Несло его ровно, вместе с облаками нашего слоя, а нижние уходили вперед.

Я протянул руку к люку рядом с кнехтом и тронул щупом петлю. Хотел понять, что за смазка, если ее не стягивает на такой скорости. Серый шагнул ко мне и отвел мою руку в сторону, не сильно, просто отвел, как отводят руку ребенка от горячего. Щуп я убрал. Про смазку можно было узнать и позже, а на чужом судне проверять, чего нельзя, второй раз не стоило.

Стемнело быстро. Небо над нами ушло в черноту сразу, без сумерек, а облака внизу белели под луной, ровно, без теней. Фонари на клипере зажгли желтые, свои, те же, что я видел с нижней балки на свадьбе Усти. Тогда они казались россыпью по носу, корме и борту. Отсюда оказалось, что их восемь и стоят они по два, у каждого бортового гнезда, чтобы из будки было видно кромку плит.

Серый принес кусок парусины, свернутый вчетверо, положил рядом с ящиком, на ночь, вернулся на свое место. Благодарить я не стал, потому что не знал, принято ли здесь благодарить, а делать то, что не принято, на чужом судне не следовало. Парусину я разложил у кнехта, лег и подложил под голову обвязку Сивого. Старое кованое кольцо, пришитое Корнеем слева, уперлось в затылок. Я передвинул обвязку. Кольцо все равно чувствовалось, как чувствуется в кармане ключ, который привык носить.

Дрожь палубы передавалась в спину и в ребра. На «Шустром» от такой дрожи я бы не заснул, потому что ждал, когда что-нибудь отвалится. Здесь ждать было нечего. Дрожь шла ровно, как у хорошего станка. Под нее я заснул бы раньше, чем собирался.

Перед сном я поймал себя на том, что слушаю ящик.

Ящик стоял у головы. В нем лежал инструмент, узелок с корками, листы под тряпкой на дне. Больше ничего. Я знал это, потому что сам его собирал при человеке с лентой. Но ухо, привыкшее за месяцы к тому, что в ящике скребется, все равно ждало скребка. Ничего не скреблось. Тварь осталась в трубе под полом у Игната, с котелком и гайками. Стружкой ее теперь кормил Сеня, он умел. Так было правильно, я сам это решил у ворот. Я повернулся на другой бок, чтобы ящик был за спиной, и заснул.

Проснулся я от того, что дрожь изменилась.

Еще не рассвело, но облака внизу посветлели. Плиты по бортам сменили голос, запели ниже, прежним. Палуба дрожала реже и глубже. Клипер сходил с края струи, вбок. Дрожь менялась от того, что поток отпускал судно, а рулевой в будке делал это так же плавно, как держал край. Серый у кнехта стоял на том же месте. Стоял там уже другой, сменный, смотрел так же вдоль борта. Смену я проспал. На «Пронзающем» смену вахты слышал весь нижний трюм.

Парусину я свернул и положил на ящик. У кнехта повернул плечи по кругу, назад и вперед, размял кисти, присел, сколько присядется, как делал каждое утро с того дня, как пришел в себя в этом теле. Поправил на плече обвязку и подошел к борту.

Рассвет в струе приходил снизу, из облаков. Палуба, фонари, лица серых освещались не сверху, как на земле, а с изнанки, бледно и ровно, как освещается цех через матовое стекло. Сначала я увидел одни облака. Потом в них, внизу и впереди, открылась скала.

Небольшая, вытянутая вдоль светлого жгута облаков, длиной, как мне показалось с высоты, шагов в тысячу, она лежала чуть в стороне от него. С длинного ее бока, обращенного от жгута, вниз свисало что-то белое. Много белых длинных полос, одна рядом с другой, как парусина, вывешенная на просушку. Я не сразу понял, что это и есть ленты с травой, о которых говорил на свадьбе шкипер соляной шаланды. Полосы висели ровно, нижним краем в светлых облаках. От потока они шевелились все вместе, как бахрома. По тому, как они шевелились, можно было судить, где ядро, а где край.

Клипер снижался к скале по дуге, и скала разворачивалась подо мной.

На верхнем, плоском ее краю стояли дома, низкие, с плоскими крышами, с чем-то вроде дощатых ящиков на крышах. У дальнего по потоку конца скалы темнел деревянный выступ, выдвинутый над пустотой, с кольцами по торцу. Там же, за камнем, о который разбивался поток, облака лежали неподвижно, как вода за опорой моста.

В затишье стояло судно.

Узкое, черное от носа до кормы, без флага. Оно стояло на кольцах носом к скале. С его палубы, я был уверен, уже смотрели на клипер. Лиц на таком расстоянии я не различал, да мне и не нужно было их различать.

Этот кораблик я знал. Меньше месяца назад он уходил с нижней балки Семи Причалов после ночи, когда старшины братств вывели своих людей с фонарями на причалы. На нем уходил человек в чистых перчатках, которого я вытащил из Горла.

Клипер шел вниз, к затишью. Черный кораблик становился ближе.

Глава 2

К причалу клипер не пошел. Он встал в затишье, в сотне шагов от скалы, на двух кольцах, вбитых в каменный зуб, который торчал из облака, как торчит свая у берега. Серые с носа и кормы поймали их крюками с первого раза. Черный кораблик стоял от нас в полусотне шагов, ближе к скале. Теперь я видел его как следует. Узкое судно, чуть длиннее «Шустрого», черные борта без имени, на корме лебедка с храповиком, а под брюхом стропы с крюками, как подвешивают под баржу груз, который не лезет на палубу. На палубе стояли двое, у лебедки. Оба смотрели на клипер и не делали ничего. Человека в перчатках среди них не было.

Шлюпку спустили с кормы. Она висела там на двух блоках, малая, с камнем под днищем, в кожухе. Спускали ее четверо, по два на блок, так ровно, что кожух ни разу не задел борт. Первыми в нее сошли двое серых. Потом человек с лентой показал мне на трап. Я взял ящик, перебросил обвязку на плечо и спустился. Он спустился последним. Шлюпка под его весом не качнулась.

Серый на корме взялся за рулевое весло. Камень под днищем загудел тонко, тише, чем кристаллы «Шустрого», ровнее. Шлюпка пошла к скале. Я сидел на ящике лицом к причалу и смотрел, как он растет.

Деревянный выступ, который я видел с высоты, вблизи оказался настилом в двадцать шагов длиной, на толстых брусьях, выдвинутым над пустотой прямо из скалы. Брусья уходили в камень в трех местах. В каждом из трех мест камень был другой, темнее и глаже, чем сама скала, с кожухом, какой я знал по причалам братств. Три консоли. Возчик говорил, под причалом три живые. На них стояли два кольца, кованые, в ржавчине, пустые. У скалы, на брусьях, лежал под парусиной ялик, маленький, с заплатой светлой доски на темном борту. Чей, я не спросил. Клипер к ним не пошел. Я понимал почему. Шкипер на свадьбе говорил, что причал держится на трех консолях. Судно, которое тяжелее шаланды, на такие кольца не ставят. На «Пронзающем» к причалу, которого не знали, тоже сперва посылали шлюпку.

На настиле стояли люди. Человек семь, может, восемь, с краю, не у колец. Они не махали и не кричали. Стояли тесной группой; передние оставили до колец несколько шагов, задние вытягивали шеи, стараясь рассмотреть тех, кто сидел в шлюпке. Белый клипер в затишье они видели, скорее всего, впервые. Черный кораблик стоял у них уже сколько-то дней, к нему они привыкли. К белому тут привыкнуть еще не успели.

Шлюпка подошла к настилу под кольцами. Серый с носа накинул конец на кольцо, подтянул. Между бортом и настилом осталась щель в локоть. Человек с лентой перешагнул ее первым, не глядя под ноги. Я перешагнул вторым, с ящиком, и, как только подошва встала на доски, перестал слушать людей и начал слушать настил.

Доски дрожали. Дрожь была ожидаемой, под ними были консоли. Но дрожали они неровно. От левого бруса, ближнего к кольцам, шел ровный гул, такой, какой я знал с причала Тишко, только слабее, как от третьей консоли в первые дни после прута. От среднего бруса шло почти ничего. Дрожь там была, но такая, какую дает камень, если по нему далеко ударить. От правого бруса гул был, но рваный, с перебоями, как у мотора, в котором один цилиндр работает через раз. Одна тянет. Две едва. Возчик на свадьбе говорил, что три еще дышат, а тяги почти нет. Теперь я слышал подошвами, как именно они дышат.

Я поставил ящик, присел и положил ладонь на доски над левым брусом. Потом над средним. Потом над правым. Люди на настиле молчали и смотрели. Человек с лентой тоже смотрел, но не на меня, а на них.

— Это кто с тобой?

Это спросили от края настила, не у меня. Я поднял голову.

Спрашивал широкий, седеющий человек в кожаном переднике, прожженном в двух местах, с руками, какие бывают у тех, кто целыми днями тянет на себя что-то тяжелое и ровное. Спрашивал он человека с лентой, а смотрел на меня. На ящик у моих ног, на левую руку в холсте, на лицо. Так на настиле смотрели все. Мальчишка с ящиком, которого привез белый клипер, был для них вещью непонятной. Непонятного здесь, судя по лицам, не любили.

— Мастер по консолям, — ответил человек с лентой, не останавливаясь. — Ваш возчик просил его посмотреть ваши.

Человек в переднике посмотрел на меня еще раз, дольше. На это он ничего не сказал. Человек с лентой уже шел по настилу к скале, двое серых шли за ним. Один из них оглянулся на меня. Пришлось взять ящик и идти следом, потому что идти было некуда, кроме как следом. Человек в переднике пошел рядом, не спрашивая, можно ли.

— Ермил. — Он говорил вполголоса, глядя в спину серым. — Ткач. Возчик наш это Фаддей. Он на шаланде просил, в Семи Причалах? Шаланда еще не пришла, он там.

— На свадьбе просил. Я сказал, что сначала со своей седьмой закончу. Закончил.

— А потом сюда, на белом.

Он не спросил это, а сказал, как говорят о том, что видят. Что на белом увозят, а назад не привозят, он, похоже, тоже слышал. Сам я думал так же вчера на рассвете, когда клипер отходил. Объяснять ему, почему привезли, я не мог, потому что сам знал только то, что мне сказали у борта. Поэтому я спросил про другое.

— Кто у вас старшина?

— Гурий у нас. Вон он, у самой скалы, над брусом. Его и показывать не надо, по нему видно.

По нему было видно. На краю настила, там, где брусья входили в скалу, стоял человек ростом с Ермила, с согнутой спиной, какая бывает у тех, кто всю жизнь ходит по уступам, пригибаясь. Он стоял над левым брусом, над живой консолью. Когда мы проходили мимо, он нагнулся и ударил по кожуху кулаком. Не ладонью, не костяшками, кулаком, со всего плеча, как бьют по двери, за которой не отвечают. Кожух отозвался глухо и низко. Старшина выпрямился, посмотрел на кулак. Костяшки у него были в ссадинах, старых, заживших, под ними свежие, еще в крови. Выходит, бил он так не первый день.

Человек с лентой остановился перед ним.

— Я брат Евстрат. Двое, которые у колодца. Я их заберу.

Старшина посмотрел на ленту, потом на серых, потом на меня с ящиком. Долго. Губы у него шевельнулись, но он ничего не сказал, кивнул на тропу и пошел впереди, не оглядываясь. Имя я запомнил. До этого дня у человека с лентой его не было, теперь было. Легче мне от этого не стало.

Тропа от причала шла вверх по скале, вырубленная ступенями. Ступени были стерты посередине до лотка. По ней ходили дольше, чем стоит столб. Наверху ветер ударил сразу, ровный и плотный, с запахом сырой травы, не похожий ни на что в Семи Причалах. Дома, которые я видел с высоты, стояли в два ряда, низкие, с толстыми стенами, с дощатыми коробами на крышах, из которых по желобам стекала вода в бочки. Сборщики. На «Пронзающем» такие ставили на тенте в походе. Здесь ими жили. Если воду брали только из облака, ее, видимо, не хватало. Значит, вода здесь на счету, а уезжать отсюда будут не из-за нее.

Колодец я увидел раньше, чем мы дошли до него. Над ним стоял ворот, большой, на двух столбах, с канатом в два пальца толщиной. Этот ворот был не для ленты. Он был для ведра.