Врач Султана

Она процедила отвар через полотно в глиняный горшок, добавила две ложки мёда и попробовала с деревянной ложки. Было горько, как надо. Горшок она обвязала чистой тряпкой и поставила у двери, чтобы утром не забыть. Утром идти было нельзя: утром у еврея больные, и соседки увидят. Днём, в час, когда больные расходятся, а соседки спят, можно.

Сафия задула светильник. Список мужа она положила не в ящик, а под подушку, на которой спала в задней комнате.

---

Отвар для сердца принесла Моше женщина, которую он до этого видел только за прилавком: Сафия из лавки снадобий. Моше покупал у неё мёд и вино для промывания ран. Ей было около сорока. Она была мусульманка, бездетная, и соседки покупали у неё травы, но к себе в гости её не звали. Она пришла днём, когда больных не было, и поставила на стол глиняный горшок, закрытый тряпкой.

— Это для тебя, не для больных, — сказала она. — Отвар из боярышника и пустырника с мёдом. Пей по три глотка утром и три вечером, две недели. Мой муж давал его тем, у кого после кровопускания сбивалось сердце.

Моше спросил её, откуда она знает про его сердце.

— Ты покупал у меня мёд и держался за косяк, пока я взвешивала, — сказала Сафия. — У тебя синие губы. Лекарь с Большой улицы велел носильщику мазать рану голубиным помётом, и она гноилась месяц. Ты велел её не трогать, и она зажила. Человек, который лечит так, не даст пустить себе кровь в третий раз. Значит, ему нужно другое лекарство.

Она говорила быстро, как отвешивают товар, и смотрела на его руки. Денег с Моше она не взяла. Сказала, что возьмёт плату потом, когда Моше станет посылать больных за травами к ней, а не на Большую улицу. Тамошнего хозяина учил её муж, и хозяин до сих пор путает тмин с анисом. Моше пил отвар две недели. Пульс выровнялся на девятый день.

---

Призыв к полуденной молитве в Фустате слышен отовсюду. Мечеть Амра, старейшая в Египте, стоит на холме над кварталом, и муэдзин кричит с минарета в сторону Нила. Моше слышал этот призыв одиннадцать лет, пять раз в день, и не замечал его, как не замечают шум воды. В ту пятницу он услышал его. Он стоял во дворе и промывал рану мальчику, укушенному собакой. Когда муэдзин затянул «Аллаху акбар», у Моше дрогнула рука, и вино пролилось мимо раны. Мальчик вскрикнул. Моше извинился перед ним, закончил перевязку, отослал его домой и сел на ступеньку, потому что ноги его не держали.

Это был не жар: жар кончился. Это была память о Фесе, о пятницах в большой мечети Карауин. Двенадцать лет он не думал о Фесе ни днём, ни ночью; он запретил себе думать о нём, как запрещают больному вино. После горячки и двух кровопусканий, после месяца без сна сил на запрет не осталось. Он сидел на ступеньке и видел Фес так же ясно, как мальчика с перевязанной рукой, уходившего в ворота.

---

В первый вечер в Фесе Давид ушёл за водой и вернулся с пустым кувшином. Вода в этом городе журчала даже за стеной дома, который они сняли. Он прошёл на звук два поворота, потом ещё один, обогнул мельницу и увидел на пороге собственного дома тюк, перетянутый кордовской верёвкой. За тюком сидел на корточках Моше и развязывал узел.

— Я за водой шёл всё под гору. Как же я опять у нашей двери? — спросил Давид.

— Ты за шумом шёл, — сказал Моше. — Покажи, где.

Моше взял второй кувшин, и они пошли вместе. У ближайшего водостока кто-то мыл шерсть. Ниже вода была бурая, от неё пахло мокрой овцой. Выше по улице к стене были прислонены три кувшина, из-за стены доносились женские голоса. Братья поставили свои кувшины в ряд с остальными. Когда подошла их очередь, Давид подставил под струю ладонь и долго пил из неё, хотя на камне стояла привязанная за ручку кружка.

В Фесе приезжий слышал воду гораздо чаще, чем видел. Река шла между двумя склонами. Ещё до того, как дома спустились к ней с обеих сторон и стали одним городом, каждый берег жил за собственной стеной. На правом берегу осели люди из Андалусии, на левом — переселенцы из Кайруана, лежавшего далеко к востоку от Феса. В былое время, отправляясь к родичам за реку, можно было засидеться за ужином и найти свои ворота запертыми. Потом правитель велел снести стены, разделявшие два города. Воду отвели в рукава, поставили мельницы, устроили бани. Почти столетие прошло. От старого раздела остались названия берегов, и по этим именам всякий в Фесе мог сказать, откуда родом его соседи, даже если ни они, ни деды их никогда не переплывали моря.

Для Маймона с сыновьями это имело одно неожиданное неудобство. Стоило им сказать «мы из Андалусии», как им показывали дорогу через реку; приходилось прибавлять, что прибыли они недавно и сняли дом на кайруанском берегу. Хозяйка дома однажды осведомилась у отца, как добраться в Кордове до улицы, где у неё жила бабка. Она назвала торговца кожами, потом мастера, который чинил вьючные сёдла. Маймон обоих не знал. Бабка перебралась в Фес вскоре после свадьбы, а хозяйка рассуждала о соседях так, точно утром получила от них весточку. К вечеру она принесла Маймону маленький медный таз с помятым краем. Из этого таза, сказала она, бабка в Кордове умывалась перед свадьбой. Тут Маймон мог помочь: узор вокруг донца он помнил, его делали у них и при его отце. Женщина оставила таз у них на ужин, чтобы сыновья тоже посмотрели. Вернуть велела непременно сегодня, ей надо было замочить в нём нут.

К 1160 году, когда они сюда пришли, Фес уже дважды за жизнь одного старика успел переменить государей. Марракеш, где сидел повелитель Альмохадов, был далеко на юге. В Фесе, однако, даже во время молитвы можно было положить руку на вещь, сделанную по слову прежнего государя. В большой мечети на кайруанском берегу пятничный проповедник поднимался на деревянную кафедру. К ней вели восемь ступеней. Над первой ступенью подковой выгибалась арка. По её краю шли попеременно чёрное дерево и слоновая кость. Каждый кусочек мастера вырезали чуть шире по наружному краю, чтобы он лёг к соседнему без просвета.

Говорили, кафедру заказали кордовским мастерам. У кордовца, которому случилось бы ступить в мечеть, нашлась бы причина задержаться у нижней ступени. Любопытно было бы взглянуть на стык чёрного дерева с костью: каким резцом его так чисто прошли? Моше за все годы, что ходил туда по пятницам, ни разу не подошёл так близко. Он видел, как вслед за проповедником задирали головы люди впереди и как в одно мгновение вся резьба пропадала за чужими затылками. Слова пятничной молитвы Моше скоро выучил. Труднее было держать руки при себе. Даже стоя позади отца, он видел, как тот, старый человек, бережёт больное колено, и не смел подвести руку ему под локоть прежде, чем нагнутся все.

У людей, которые правили теперь Фесом, было имя, в котором Маймону не к чему было придраться. По-арабски оно значило «исповедующие единство Бога». Учитель их, Ибн Тумарт, сам вышел из берберских гор и говорил с горцами об этих вещах на их родном языке. Всякий мальчик, который слушал по субботам Маймона, назвал бы единство Бога первой истиной, какой его учили дома. Даже трудность, которая тут возникала у мальчика, была знакома учёному мусульманину. В Писании говорится о руке Божьей. У руки есть длина; где-то она должна начинаться, где-то кончаться. Ребёнок, спросивший, какой же длины эта рука, превосходно понял слова, которым его научили. Отцу приходилось объяснять сначала.

Из берберских гор учение спустилось в города вместе с войском. В Кордове десятилетний Моше слушал глашатая с крыши своего дома. Пока внизу читали указ, отец стоял рядом с ним. Здесь, в Фесе, веру тоже полагалось исповедовать на людях. Произнося слова о едином Боге, Муса должен был сказать и то, что Мухаммад — Его посланник. Рядом стояли люди, которые могли потом засвидетельствовать каждое слово.

За морем в те годы ходили стихи о том, что Феса больше нет. Их сочинил еврей из Андалусии, Авраам ибн Эзра. Когда пришли вести о разорённых общинах, он жил уже по ту сторону Пиренеев. Он вспоминал города по одному. В Кордове учёные умерли от жажды и голода. В Севилье погибли отцы, сыновей увели, дочерей заставили переменить веру. В плаче возвращалось одно слово. На иврите это слово звучит «маим», вода. Найти его было нетрудно: в Писании довольно мест и про слёзы, и про кровь, которая льётся, как вода. Труднее представить себе, что делал человек, пропев эти строфы, когда к нему садился ужинать гость именно из того города, по которому он только что плакал. Для гостя там оставались сестра, мельник, задолжавший ему за поклажу, и больной мальчик, которого он надеялся застать живым. Особенно трудно должно было приходиться гостю, если он хотел спросить, нет ли в доме ещё хлеба.

В плаче сказано, что еврейскую общину Феса разграбили. Семья Маймона добралась до города позже. С кем из оставшихся здесь можно было заговорить, приходилось узнавать понемногу. Однажды перед субботой Маймон привёл из бани старика в пёстрой шерстяной накидке. Тот попросил дать ему послушать недельное чтение. Он заранее предупредил, что сам за давностью лет почти всё перезабыл. Маймон читал негромко, время от времени промачивая горло. Старик положил на скатерть два пальца и на каждой остановке отца пододвигал их вперёд. На одном слове пальцы застыли. Маймон повторил слово с другим ударением. Старик кивнул и снова двинул пальцами по скатерти. Когда стали убирать со стола, он отозвал Давида к двери и попросил проводить его в следующий раз пораньше: с темнотой он плохо различал выбоины. В бане, если они там встретятся, можно было просто поздороваться.

До бань, как оказалось, от их дома было ближе всего в обход мельницы. Падение воды там заглушало оклик даже с нескольких шагов. Давид, провожая старика, научился брать его за руку перед поворотом. В первый раз он так громко крикнул ему в ухо, что старик остановился и сказал с обидой, что у него, слава Богу, одни только глаза плохи.

Сыновья спрашивали отца ещё в дороге, зачем он идёт в большой город тех самых людей, от которых они столько лет уходили. Маймон говорил, что в Фесе легче затеряться среди земляков и что при мечети Карауин Моше сможет достать книги по медицине. После первого же похода за водой сыновья вернулись и застали отца сидящим на полу возле развязанного тюка. Одна сандалия лежала у него на колене. Ремни на другой затянулись, а нагнуться к ним он уже не мог. Давид сел на корточки и разул отца.

На улице Моше отзывался на имя Муса ибн Маймун. Давида звали Даудом, отца — Маймуном аль-Куртуби, Маймуном из Кордовы. В пятницу они втроём ходили в Карауин. Отцовское колено Моше потом узнавал на слух: перед тем как коснуться лбом циновки, отец всякий раз набирал воздух сквозь зубы.

По субботам, когда город работал, они сидели дома, затворив ставни, и отец читал вполголоса недельную главу Писания, которую помнил наизусть. Если в дверь стучали, он замолкал. Еду готовили так, чтобы со двора не было видно, что в котле. Хлеб на субботу покупали в пятницу, вдвое больше обычного, и не у соседей, а у берберов: бербер-торговец не спрашивал, зачем андалусцу столько хлеба. За пять лет в тайной общине умерли двое. Их хоронили ночью, на мусульманском кладбище, под мусульманскими именами, и отец читал над ними поминальную молитву одними губами. Так жили в Фесе около сотни семей. Они знали друг друга и не здоровались на улице.

Моше было двадцать два года. В книгохранилище при Карауине, куда мусульманина Мусу пускали без вопросов, лежали Гиппократ и Гален, греки, и Ибн Сина и ар-Рази, врачи Персии, писавшие по-арабски. Все книги были переписаны набело, с полями для заметок. Он сидел там с утра до полуденной молитвы, потом шёл на молитву, потом возвращался к книгам до вечера. За три года он переписал Галена почти целиком: шестнадцать книг, мелким почерком, в тетради, которые держал под половицей. Врачеванию он выучился не потому, что хотел быть врачом. Закон Моисеев скрытый иудей изучать не мог: книга Закона на столе — готовый донос на хозяина дома. Печень и селезёнку изучать было можно, они у мусульманина и у иудея одинаковые. Медицина была единственной наукой, которой Муса ибн Маймун мог заниматься при открытых дверях.

---

Там же, в книгохранилище, он встретил Абу-ль-Араба ибн Муишу. Тот был на пять лет старше Моше и уже вёл в Карауине свою халку. Так называли учебный кружок: ученики садились на циновки кольцом вокруг учителя у одной из колонн, а «халка» по-арабски и значит «кольцо». Ибн Муиша преподавал фикх — исламское право, науку о том, что дозволено и что запрещено, расписанную на все случаи жизни, от наследства до омовения. Он был из старой фесской семьи, гордившейся берберским родом, носил белую одежду и говорил тихо. В боковом покое он сидел через два стола от Моше и однажды спросил, что тот переписывает. Моше показал ему Галена. Ибн Муиша посмотрел на тетрадь, потом на почерк, потом на Моше и спросил, где тот выучился писать так ровно. Моше ответил, что отец был писцом в Кордове. Это была половина правды: отец был судьёй, а судья пишет много.

С того дня Ибн Муиша стал звать его к себе. Не в халку при мечети — домой, на внутренний двор с фонтаном, где по вечерам собирались молодые учёные города. Они спорили о праве, о грамматике и о старом вопросе богословов: сотворён ли Коран во времени или существовал вечно, как сам Бог. Моше ходил туда год. Он редко вступал в спор, но когда вступал, остальные замолкали и слушали его. Он знал Аристотеля лучше их. В ящике с книгами, который семья везла на муле из Кордовы, лежали толкования аль-Фараби, багдадского философа, объяснившего арабам греческую логику. Моше читал их с четырнадцати лет.

В один из первых вечеров Моше задержался у фонтана помочь хозяину собрать листы. На циновке осталось письмо, которое Ибн Муиша давал гостям прочесть. В подписи буквы теснились одна к другой, хотя писавшему оставалась целая строка.

— Вот этому в детстве по пальцам доставалось, — сказал Ибн Муиша. — Видишь, до своей подписи дошёл и зажал перо? Сам так писал. Отец стоял у меня за спиной с прутом. А твой куда целил, по пальцам или по ладони?

— Бумагу убирал.

— А тебя?

— Иди, говорил, и купи на свои другую. А у меня какие свои? Мне восемь лет. Приходилось подбирать обрезки у него под столом. На таком клочке буквы поневоле потеснишь. Может, и он с обрезков начинал?

— Он пишет ко мне из дома, где чернила слуга разводит, — возразил Ибн Муиша. — Я у него ел. Ему и в голову не придёт поднять что-нибудь с пола.

— А в восемь лет ты у него ел?

Ибн Муиша снова посмотрел на подпись, отщипнул корочку от лепёшки. Моше ждал, пока он прожуёт.

— Твой отец тебя ни разу не бил?

— За письмо ни разу. А тебя хоть научил этот прут?

— Прятать пальцы. Раз я руку отдёрнул, а он прутом по чернильнице. Чернила затекли мне под колени. Я в бане колени тру, банщик льёт мне воду, а с ног всё чёрное бежит. Отец велел мне купить новую чернильницу на шнурке, с крышечкой. Целую зиму таскал её за поясом. Спать лягу — она под боком.

— И в баню брал?

— Там я и за штаны-то боялся, как бы кто в них не ушёл. Сверну их, чернильницу внутрь и брату даю подержать. А он мне однажды финиковую косточку поперёк горлышка втиснул. Дома я глаз с отца не спускаю, макаю вслепую, пишу — одна борозда. Отец уже встал, посмотреть идёт...

— А ты пальцы под мышку?

— Поздно. Он взял моё перо. «Смотри, как надо». Макнул, провёл по бумаге — тоже ни следа. Брат у меня за спиной вдруг закашлялся. Отец оглянулся на него, а я тем временем косточку подцепил ногтем и вынул.

У калитки стукнул засов. Моше встал.

— А у твоего отца хоть прут в доме был? — спросил Ибн Муиша.

— Был. Мы им ставню подпирали. Дай письмо, а то ты на нём поужинал.

Ибн Муиша поднял лист и сдул с подписи хлебные крошки. В следующий раз за ужином он молча снял крышку со своей чернильницы и подвинул её к Моше. Поперёк горлышка торчала финиковая косточка.

В другой вечер, когда гости разошлись, Ибн Муиша задержал Моше у фонтана. Спорили в тот вечер о том, что существует вечно. Один гость сказал: чтец умирает, а слова Писания останутся. Моше спросил его, куда же девается голос чтеца, когда он умолкает. Гость на это ничего не ответил.

— Голос и вправду исчез, — сказал теперь Ибн Муиша. — Да разве о голосе он говорил? Я помню стихи, которым меня маленького выучила мать. Ты их от меня вчера слышал. Голос у моей матери был повыше.

— Но ведь из этого ещё не следует, что стихи были всегда, — сказал Моше.

— Конечно. Только это тебе следовало ему сказать. А ты опроверг то, чего он не говорил. Легко тебе с нами пришлось.

— Почему же ты при нём промолчал? — спросил Моше.

— А чтобы ему захотелось завтра опять прийти. Ты после хорошего ответа приходишь, а он — когда унесёт домой хороший вопрос. Ты сам придумал спросить про голос?

Моше сказал, что про голос придумал сам, а об этом различии читал у аль-Фараби. Ибн Муиша попросил как-нибудь принести книгу. Он начал подбирать с циновки чаши, одну подал гостю и сказал:

— Из тебя выйдет законовед лучше меня. Ты видишь, как устроен довод. Садись в мою халку. Через пять лет будешь судьёй.

Моше поблагодарил его и сказал, что подумает над предложением. Сказать Ибн Муише «нет» он не мог: за «нет» следует вопрос «почему», а правдивого ответа на «почему» не было. Сказать «да» он тоже не мог. В халке законоведа урок начинают с Корана и с исповедания веры, и каждый день там пришлось бы вслух подтверждать то, во что он не верил. Он сказал «подумаю» и думал год. Каждый вечер у фонтана Ибн Муиша смотрел на него как на лучшего ученика, которого встретил в жизни. И каждый вечер Моше помнил: по закону, который преподаёт Ибн Муиша, мусульманин, тайно исповедующий иную веру, — отступник, и отступнику полагается смерть. Узнав правду, этот человек выдал бы его судье не из злобы, а по закону, который любил.

За тот год Моше научился говорить правду, ничего не утверждая. Когда его спрашивали, молится ли он, он отвечал: «Я не пропускаю ни одной пятницы», — и это была правда. Когда спрашивали о Коране, он говорил о том, что в Коране согласно с Аристотелем, и это была правда. Когда спрашивали, верит ли он, он отвечал: «Я не из тех, кто не верит». И это была правда: он верил, только не в то, о чём спрашивали. Из таких ответов у него сложилась привычка говорить о себе не «я тот-то», а «я не тот-то». Так он отвечал все пять лет, до отъезда из Феса. По дороге к дому Ибн Муиши он заранее перебирал вопросы, которые там могли задать, и к каждому готовил ответ, в котором не было лжи.

---

В тот вечер, когда андалусец ответил ему «подумаю», Ибн Муиша долго не ложился. Гости разошлись, слуга унёс светильники, во дворе остался гореть один, у фонтана. Фонтан был старый, ещё отцовский: каменная чаша в восемь лепестков и медная трубка, из которой вода падала тонкой струёй. Осенью в водостоки набивались листья смоковницы. Слуге Ибн Муиша их чистить не позволял. Он засучил рукава, опустился на колени у края чаши и стал выбирать листья пальцами, по одному.

«Подумаю» говорят купцы, когда цена не нравится, и юноши, когда им сватают некрасивую невесту. Андалусец сказал это вежливо, глядя прямо, и поблагодарил. Ибн Муиша, как всегда, когда слушал, наклонил голову и ждал второго слова. Второго слова не было. Он звал в свою халку многих. Одни соглашались сразу и потом сидели на циновке, как мешки с зерном. Другие отказывались, потому что отец велел торговать. Этот не согласился и не отказался.

Листья были мокрые и липли к пальцам. Ибн Муиша складывал их на камень рядом с собой ровной кучкой.

Он перебирал ответы андалусца, как перебирал на уроке показания свидетелей. Когда гости спорили о Коране, Муса говорил об Аристотеле, и все слушали. Ибн Муиша слушал тоже и только теперь заметил, что о самом Коране андалусец не сказал ни слова. По пятницам Муса стоял в Карауине, Ибн Муиша сам его видел, но стоял в задних рядах. В задних рядах стоят те, кто пришёл поздно, и те, кто не хочет, чтобы на них смотрели. Из таких ответов судья не составил бы ни свидетельства, ни обвинения: в них не было ни лжи, ни признания. Ибн Муиша взял из водостока последний лист и долго держал его. Мысль, которую он гнал, была проста: так отвечают люди, которым есть что прятать.

Он прогнал её снова. В Фесе живут сотни андалусцев, пришедших с севера, и все они осторожны. Альмохады пришли в Андалусию с мечом, и там научились молчать и мусульмане, и те, кто стал мусульманином недавно. Осторожность — не грех. Закон судит человека по сказанному и сделанному, а что у него в сердце, судит Аллах. Ибн Муиша сам каждую осень объяснял это правило новым ученикам в халке.

Его жена умерла три года назад, зимой, от грудной болезни. Два сына умерли до неё, младенцами, оба в первый месяц. Дом после неё остался тихий, и по вечерам Ибн Муиша зазывал в него молодых учёных, чтобы во дворе был шум. Шум был, но сына в нём не было. Через два года в этот двор пришёл андалусец, который писал по-арабски ровнее, чем учитель, и видел устройство довода с первого раза. Кем этот юноша стал для него, Ибн Муиша не называл даже про себя. Вместо имени у него был довод: если Муса сядет в его халку, через пять лет Фес получит судью, который не берёт подарков. Довод годился для халки: в нём была польза для города и не было ничего о самом Ибн Муише. Он повторил довод дважды, вытирая мокрые пальцы о полу белого кафтана.

Вода пошла по водостоку свободно. Ибн Муиша поднялся, держась за край чаши, и подождал, пока отойдут ноги, затёкшие на холодном камне. Потом сгрёб мокрые листья в ладонь и отнёс их за калитку, на улицу, чтобы утром их унёс мусорщик.

---

И ещё одно случилось с Моше в Фесе, о чём он потом не говорил ни с кем, даже с Давидом. На второй год там отец женил его. Девушку звали Рахель, дочь Шломо, переписчика из тайной общины; ей было семнадцать. Свадьбу играли ночью, без музыки, при закрытых ставнях, с десятью мужчинами, которые пришли поодиночке и ушли поодиночке. Десять мужчин нужны по закону, чтобы брак был заключён перед общиной.

Рахель переехала к ним в дом под именем Раджия.

---

В соседнем дворе летом выдавали замуж девушку, и Рахель ждала этой свадьбы едва ли не с большей охотой, чем собственной. Стена была общая. Сдвинь кадку с закваской, подставь скамью, и с самого утра будешь видеть, кого привели наряжать невесту и кому досталось тереть хну. Высовываться, разумеется, нельзя. Да ей и не надо было смотреть. Рахель умела перенимать голоса; в отцовском доме, случалось, старик Шломо среди бела дня отпирал уличную дверь, потому что расслышал, как его кличет возчик, а возчику этому было семнадцать лет и не нашлось у него с утра иного дела, как морочить отца, пока на листе подсыхают чернила. К вечеру она узнала бы и по голосам, чем кончилось дело. Сама она сидела на своей свадьбе тихо, на губах засохло вино, а облизать губы казалось неприлично. Как это выходило у других девушек, что стоило им выйти замуж, и вечером того же дня, когда к ним заглядывали подруги, они уже говорили «мой муж» совершенно естественно, будто с этим умением родились?

Моше принёс ей от соседей миску каши с изюмом. Невестина мать просила передать: слышно на всю улицу, как молодая хозяйка поёт у себя за работой; нынче у них осипла певица, и не выручит ли хозяйка соседей? Три женщины в доме знают слова, да ни одна не может взять высоко. Сам он эту песню знал, в Фесе её распевали и дети. Рахель дождалась, когда он уйдёт со двора, и попробовала вполголоса. Ничего особенного в этих верхних нотах не было. Именно оттого, что ничего особенного, ей и сделалось страшно: сейчас скажет соседкам, что нездорова, а через год, когда в доме напротив кто-нибудь соберётся замуж, уж и звать её никуда не станут. Моше ведь, если выйдет посидеть с учёными у фонтана, возвращается оттуда совсем другим человеком, ещё долго спорит с кем-то, когда умывается перед сном. Ей нравилось слушать, каков он там, среди чужих. Вот бы ему хоть раз довелось послушать, какая бывает она.

Она не стала обходить дом, окликнула соседку через стену. Её сейчас же узнали: «Раджия, голубушка, затяни ты отсюда, мы тебя подхватим». Удобнее было бы пойти к ним. Из-за стены потребовали петь громче, а сами так били в ладоши, что она дважды пропустила, где вступать. Туда бы к ним, в круг: там довольно посмотреть на женщину, которая хлопает невпопад; а через стену что сделаешь? Она встала на скамью, запела и сама же на второй строке велела громким голосом: «Дайте мне одной допеть куплет!» За стеной послушались. На последней ноте незнакомый женский голос снизу отозвался тихо-тихо; вот кого напрасно не решились поставить выводить песню. Рахель перегнулась через стену. Невеста сидела, протянув вперёд обе руки, чтобы не смазать на пальцах хну, и пела, чуть раскрыв рот. Рахель опустилась на скамью, подхватила её голос и дальше пела потише. А вечером Моше взялся спеть ей всю песню со словами. Рахель вступила на припеве, и он тут же потребовал её голосом: «Дайте мне одной допеть куплет!» Так точно, со всеми её повадками, передразнил её человек в первый раз.