Врач Султана

Вечером он подвёл счёт. На чистом листе рабочей тетради он записал:

Торговцу тканями отдано всё. В Фустате осталось триста двадцать динаров прежнего долга. Ещё двадцать я взял у Ибн Шаприта.

Склад Давида продала Сарра. Она разобрала остатки перца и кораллов и три дня торговалась на рынке. Пустой склад потом ещё неделю пах перцем, как пахла одежда Давида, когда он возвращался из Адена. Купец из Александрии заказал список комментария к Мишне, и Моше переписывал свою книгу сам, по ночам, целый месяц.

Двадцать в долг дал аптекарь Ибн Шаприт. Он полез за деньгами на полку, снял банку, открыл и вынул горсть сушёного тамаринда. Засмеялся над собой и снял соседнюю. Динары нашлись в третьей банке, под слоем сенны, слабительного листа. Ибн Шаприт отсчитал двадцать на прилавок.

— Не думай, что это из жалости, — сказал он. — Я вижу, сколько больных стоит у Малых ворот. Я вкладываю, Моше.

Кредиторы молчали. Шесть недель, которые Зута отмерил ему на уплату до свадьбы, вышли. Меняла, который осенью передавал через Зуту, что пойдёт к мусульманскому судье, к судье так и не пошёл.

Сам Моше окреп. Сердце билось ровно, он спал по пять часов, ел мясо дважды в неделю и мог стоять над больным час, не держась за стену. Он снова писал по ночам. Комментарий к Мишне был закончен; он взялся за новую книгу — свод всего еврейского закона, расписанный по порядку, без споров и ссылок. Любой человек должен был найти в этом своде, что ему делать, не роясь в Талмуде — многотомных спорах мудрецов, где ответ надо искать неделю. Он задумал этот свод ещё при Давиде, написал первые листы и отложил их в сундук. После горячки он достал их и в ту же ночь сел за работу. Горячка не возвращалась. Шторм возвращался почти каждую ночь. В тот вечер Моше задул лампу, лёг и, едва закрыв глаза, опять увидел отца в трёх шагах. Через палубу шла вода, Моше держался за канат обеими руками.

---

Из Сеуты Моше, отец и Давид отплыли в начале апреля 1165 года на генуэзском судне «Санта-Кроче». Судно везло в Акко паломников, сукно и оружие для крестоносцев — франкских рыцарей, которые тогда владели Святой землёй.

Абу Бакр, их кордовский сосед, ставший в Сеуте начальником таможни, провёл их на борт по бумагам, которые выправил сам: три книжных торговца, мул, ящик с книгами. Для капитана они были мусульманами и везли книги на продажу. Им дали место на палубе, под навесом, среди паломников из Прованса, не понимавших ни слова по-арабски. С паломниками не о чем было разговаривать, а значит, не о чем лгать. Плыть предстояло месяц: вдоль африканского берега, от порта к порту за водой, а потом через открытое море к Криту.

Отец читал. Высокий, он сидел под навесом согнувшись, но сутулился и на берегу: сорок лет над книгами. Левую руку он держал на крышке ящика, как держат руку на плече спящего ребёнка, и снимал её, только чтобы перевернуть лист. Ветер задирал ему бороду, подстриженную клином, и он приглаживал её, не отрывая глаз от строки. Давид торговал. В Тунисе он купил два мешка сушёных фиг и продавал их паломникам на пальцах: показывал фигу, потом столько пальцев, сколько хотел медяков, и смеялся глазами, когда провансалец показывал в ответ меньше. Он выменял у генуэзского матроса нож, и халат его пропах смолой, которой мазали канаты. Моше смотрел на воду.

Между Критом и Кипром ветер упал, и парус обвис на рее. Вода с утра стала гладкой и тяжёлой, как масло в кувшине. Солнце стояло белое, без лучей. Отец закрыл книгу раньше обычного и сел на ящик. Ночью их настиг шторм. Об этой ночи Моше оставил в сундуке один лист.

Поднялся ветер в четвёртом часу ночи, и к рассвету море стояло выше мачты. Корабль клали на бок, и мы держались за канаты, и вода шла через палубу так, что между волнами мы стояли в ней по пояс. Капитан велел рубить мачту. Её срубили. Паломники молились на своём языке, матросы — на своём, и я тоже молился, но не словами, а так: я считал удары волн и давал обет. Я обещал, что если корабль дойдёт, я буду поститься в этот день каждый год, пока жив: не буду ни есть, ни пить, ни работать, а только сидеть и помнить.

Корабль дошёл. Я держу обет с того дня и буду держать до смерти.

Каждый год в десятый день ияра Сарра ставила Моше к вечеру бульон. До захода солнца он к нему не притрагивался. Больным, если приходили, она сама называла день, когда можно застать врача.

На листе про отца не было ни слова. Всякий раз, когда между волнами удавалось вздохнуть, Моше видел его в трёх шагах от себя. Маймон держался за канат и следил за верёвкой, которой к мачте привязали ящик с книгами.

Когда мачту срубили, ящик оторвался и поехал по палубе к борту. Отец отпустил канат и пошёл за ящиком.

Моше закричал отцу, чтобы тот вернулся. Он хотел пойти следом, но руки не разжались на канате. Отец не услышал или не захотел услышать. Он дошёл до ящика, лёг на него всем телом, и следующая волна накрыла их обоих. Когда вода сошла, отец лежал у борта, ящик лежал рядом. Давид уже бросил свой канат и тащил обоих обратно к середине палубы. Он ругал по-арабски море, а по-еврейски — ящик, который всё норовил уехать к борту, и не замолчал, пока не дотащил.

К утру ветер ушёл на восток. Море лежало серое и плоское, будто его выгладили, и по нему плыли щепки от мачты. Отец первым делом открыл ящик. Тетради с выписками из Галена промокли насквозь, но буквы не расплылись. Ещё в Фесе Маймон сам покупал ему для чернил дубовые орешки и купорос. Отец разложил тетради сушиться на палубе и сказал Моше:

— Вот почему я велел тебе писать этими чернилами.

Моше подал ему тетрадь, слипшуюся у корешка. У отца так ходили руки, что взяться за мокрый лист ногтем он не мог.

— Я подержу, — сказал Моше.

— А переворачивать кто будет? У тебя руки сухие. С краю начни.

Отец держал тетрадь обеими руками. Давид сидел поодаль, босой, и вынимал из пятки длинную щепку от срубленной мачты.

Позднее Моше иной раз казалось, что побеги он следом за отцом, все трое очутились бы у борта и некому было бы ухватиться за канат. Когда он думал об этом у себя в постели, выходило даже, что кто-то должен был остаться на месте и что именно он, старший, остался. Между тем он очень хорошо помнил, как пытался разжать один палец. Остальные он не трогал, хотел для начала испытать самый маленький. Верёвка набухла, больно вдавилась в сгиб, и палец послушался, а двинуть вслед за ним другим Моше уже не решился. Про это он мог бы рассказать Давиду. С отцом было труднее. Отец слушал очень внимательно, и, начни Моше с того, что кто-то должен был остаться у каната, он дал бы договорить и согласился бы с ним. Именно этого согласия Моше потом много ночей добивался от него в уме и сердился, едва его добившись. С Давидом всё произошло бы скорее. «Канат-то у тебя в руках и остался? — спросил бы брат. — Куда же ты его дел, пока я один отца с ящиком тащил?» А куда он дел канат, Моше уже не помнил.

Помнил он и спину Давида, который ждал, пока схлынет вода. Как только из-под пены показалось отцовское плечо, он подхватил старика поперёк живота. Так грубо его дёрнул, что с Маймона слетела сандалия. Моше крикнул брату что-то сердитое. Давид не обернулся. Моше видел издали, как брат положил отца на бок. Маймон закашлялся, Давид придержал ему голову ладонью, чтобы при качке отцовская щека не билась о доски. Про сандалию Моше мог бы рассказать уже тогда, у брошенной мачты. А эту ладонь под щекой он вспомнил, только когда Маймон протянул ему мокрую тетрадь. Утром, на палубе, отец отдал Моше сухой край тетради, себе взял мокрый. И опять показалось, что ему с его старыми пальцами следовало дать как раз этот сухой край. Отец уже держал лист и ждал. Лишь присев рядом с ним, Моше разглядел, что бумага в середине разошлась по сгибу и что отец подставил снизу ладонь, точно дощечку. Давид у борта не слышал его окрика, отец на палубе расслышал бы и потянулся бы к нему за сухим краем. Мокрый тогда распался бы у них на глазах. Моше приподнял сухой уголок. Давид вытащил щепку и искал глазами, обо что вытереть нож. Моше подставил ему край своего халата.

---

Корабль дошёл до Акко в середине мая, без мачты, под парусом, который матросы поставили на её обломке. Акко был главным портом Иерусалимского королевства — христианского государства, которое крестоносцы основали в Святой земле почти за семьдесят лет до того.

На пристани франкский писец в кожаном фартуке спрашивал у каждого приезжего имя и записывал, сколько взять пошлины. Отец подошёл к его столу, распрямился, насколько позволяла спина, и сказал: Маймон, сын Йосефа, судья из Кордовы. Своим именем он назвал себя впервые за семнадцать лет. Писец, не поднимая головы, вывел что-то латынью и назвал сумму. Отец заплатил и ещё постоял у стола, будто ждал, что имя у него спросят снова.

В Акко они прожили до осени. Шестого хешвана, в четверг, отец с сыновьями поднялся в Иерусалим. О том, что город уже близко, Давид догадался по мальчишке, который обогнал их на дороге с доской на голове. На доске теснились ещё сырые круглые лепёшки. У одной лепёшки край уже свешивался с доски. Давид прибавил шагу.

— Ты хоть нам оставь! — крикнул вслед Маймон.

— Чего оставить? — Давид оглянулся.

— Горячего хлеба. Я-то думал, тебе Иерусалим показать.

— Я хотел узнать, далеко ли ещё.

— Твоя мать тоже уходила спросить дорогу, а возвращалась с горячей лепёшкой.

Моше отпустил отцовский локоть. На обочине валялась половина жернова. Маймон присел на неё, вскинул лицо к свету и спросил, туда ли они смотрят. По склону поднималась стена. Сразу за нею кто-то перекидывал через жердь мокрые красные полотнища. Одно уже раздул ветер, а остальные липли к жерди. Вениамин из Туделы, еврейский путешественник, побывавший в Иерусалиме в те годы, записал, что за право красить ткани в городе здешние евреи ежегодно платили королю. Другим красильщикам держать здесь мастерскую не позволялось. Давид стал считать, сколько ткани развесили за одной стеной, и тут заметил, что отец смотрит в другую сторону. Где стоял Храм, отец мог показать на любой странице с описанием его дворов. Здесь он сам хотел знать, где именно. Прохожий с охапкой прутьев охотно поставил свою ношу на камень и некоторое время тыкал пальцем мимо плеча Маймона. Давид догадался присесть. Из-за его плеча отец наконец разглядел, куда показывал прохожий. Маймон поднялся с камня и сам взял Давида под руку.

В доме, где оставили сумы, хозяйка спросила, целиком ли варить чечевицу или растереть для старика. Давид сказал — целиком. Маймон хотел знать, до которого часу она держит двери открытыми.

— А вы ключ возьмите. Кто-нибудь из вас его донесёт?

Оба сына протянули руки. Хозяйка отдала ключ отцу. Он завернул его в полотенце и заткнул за пояс.

Шли рядом, когда позволяла улица. Где становилось тесно, отец брался за пояс Давида, и Моше шёл сзади. С городской кровли свешивалась верёвка, на конце её ходила из стороны в сторону пустая корзина; люди, привыкшие ходить мимо, огибали её, даже когда она была наверху. Кто-то крикнул сверху, корзина упала у самых ног Давида. Девочка выбежала из дверей, положила в неё хлеб, и путь освободился. Отец тихонько повторял первые слова молитвы, которые произносил в Кордове, повернувшись в эту сторону. В последний раз отцу пришлось посторониться, чтобы женщина вынесла кувшин с грязной водой. Он пропустил её и остался стоять.

Давид высвободил отцовские пальцы из-за пояса и тихо сказал брату, что к обеду вернётся. Отец уже молился. Моше стоял рядом и ждал одного стиха, у которого дома они всегда расходились. Маймон тянул последнее слово, пока хватало воздуха; Моше обыкновенно начинал следующий стих у него за спиной и терпеливо выслушивал упрёк за спешку. В Иерусалиме отец прошёл это место одним дыханием и подождал. Моше понадобилось мгновение, чтобы понять, чего он ждёт. Несколько строк они прочли попеременно. Потом Маймон умолк, и следующий стих Моше прочёл один.

Давид привёл погонщика с серой мулицей и попросил показать отцу седло.

— Теперь мы ещё в Хеврон пойдём, — сказал Маймон.

— Так я ему Хеврон и назвал.

— А обратно?

— И обратно. В Акко тебя доставит. Отец, он с утра натощак, я его от лавки увёл. Ты хоть присядь, посмотри, как тебе будет.

Погонщик присел укоротить стремя. Маймон ощупал пояс. Давид полез было искать ключ в пыли, но отец уже вынул его и помахал им над головой у сына.

— Я есть хочу, — сказал он. — Ты хлеб-то достал или только поглядеть бегал?

Уже на закате хозяйка долила в чечевицу воды и потянулась за пестиком. Маймон сам придвинул к ней свою миску. Давид улыбнулся, но тут ему вручили пустой кувшин, а отцу объяснили, какую из двух дверей запирает их ключ и как поднять задвижку у другой. Когда стало темнеть, собиравшийся ещё раз выйти Моше обнаружил на своём плече тяжёлую отцовскую голову. Он так и остался на скамье. В Хеврон они пришли девятого хешвана. В тетради он записал:

> Шестого хешвана я вошёл в Иерусалим. Девятого — в Хеврон, к гробнице праотцев Авраама, Исаака и Иакова. Эти дни я постановил считать праздниками для себя и для потомков моих.

Тетрадь с этой записью потом лежала в сундуке, под листом о буре.

Через неделю после возвращения в Акко Маймон слёг. Ноги его отекли. Он подолгу спал, а в часы молитвы просыпался и просил помочь ему сесть. В Малаге Маймон лечил старуху. Она пошла на поправку, когда ей дали выспаться, открыли ставни и стали носить бульон. С отцом Моше делал всё то же. Вечером брал его за запястье и записывал счёт. Чтобы сосчитать столько же ударов, сколько накануне, ему каждый раз приходилось дольше сидеть у постели.