Врач Султана

Георгий Полянский

Врач Султана

От автора

После Маймонида осталось много написанного им самим: письма, ответы общинам, книги о законе, философии и врачевании. По ним можно узнать, как он рассуждал и что считал нужным сказать другим. Но человек, который написал письмо, не мог рассказать всего, что произошло в тот день. Даже самое откровенное его свидетельство оставляет за краем листа тех, кто принёс воду, ждал у двери, не соглашался с ним или не решился возразить.

Есть и другие свидетельства. Каирская гениза сохранила письма купцов, семейные просьбы, счета и обрывки рукописей. Из письма Давида, брата Маймонида, мы узнаём о дороге через пустыню и об ограбленном караване; о последней встрече братьев письмо ничего сказать не может. Арабские авторы записали рассказы о Маймониде как о враче и учёном. Ибн аль-Кифти передал историю обвинения в отступничестве и заступничества аль-Кади аль-Фадиля. Он не оставил протокола суда, который можно было бы восстановить по дням и показаниям. Путешественники и очевидцы описали города, войну, болезни и голод в Египте. Они могли не видеть самого Маймонида, но видели мир, в котором он жил.

К этим свидетельствам прибавились труды историков, филологов и исследователей Каирской генизы. Они читают старые листы заново, уточняют даты, спорят об именах и иногда находят, что привычный рассказ о жизни Маймонида держится на одном позднем сообщении. В этой книге их работа нужна не для того, чтобы заполнить все пробелы. Она помогает различить твёрдую дату, вероятное объяснение и место, где ответа у нас нет. Несколько таких мест и принятые мною решения названы в послесловии.

У этой истории есть и литературные предшественники. Для русскоязычного читателя прежде всего следует назвать «Врача из Кордовы» Эрбера Ле Поррье — роман о Маймониде, написанный по-французски в 1974 году и вышедший в русском переводе Р. Ляндо в 1988-м. Ле Поррье дал слово пожилому Маймониду: тот обращается к ученику и оглядывается на прожитую жизнь. Рассказ ведёт сам мыслитель; события проходят через его память, сомнения и позднее понимание собственных поступков.

В нашей книге жизнь Маймонида собирает после его смерти его сын Авраам. Но и ему не дано услышать все голоса: часть прошлого он узнаёт из листов отца, часть — от матери, друзей и людей, которые помнят отца по-своему. Поэтому рядом с Моше здесь живут аптекарша Сафия, ученик Йосеф, фесский законовед Ибн Муиша, больные и их семьи. Их встречи, медицинские случаи и судебные заседания составляют историю, которую рассказывает этот роман. Путь из Кордовы через Фес в Египет принадлежит биографии Маймонида и останется общим для книг о нём; то, что люди делают и говорят на этом пути, романист сочиняет сам.

Я не знаю, каким голосом настоящий Маймонид говорил с братом у себя дома и что он подумал, когда к нему впервые пришёл больной, которого нельзя было вылечить по книге. Я знаю, что он писал ученикам и общинам, спорил с врачами прошлого и продолжал лечить людей. Между этими известными поступками роман помещает придуманные разговоры и решения. Послесловие указывает, где я отступил от дат и где сцена целиком вымышлена

Пролог

Фустат, Египет. Зима 1205 года

Сундук стоял у северной стены отцовского кабинета с тех пор, как семья переехала в этот дом. Он был из кедра, окованный по углам, и ключ от него Авраам носил на шее уже месяц — с того дня, как отца не стало, — но до сих пор не открывал. Аврааму шёл девятнадцатый год. Он был врачом, как отец, и уже три недели ездил по утрам во дворец в аль-Кахире, к семье правителя Египта. Должность придворного врача перешла к нему по наследству, как переходит лавка или виноградник. Больные спрашивали его о том же, о чём спрашивали отца, и смотрели на него так, будто ждали, что он ответит отцовским голосом. Он отвечал своим: тише, короче и без той уверенности, за которую отца любили. Но сундук он открыть не мог. Он знал, что внутри не книги. Книги отца стояли на полке над столом, переписанные начисто и законченные: толстый свод законов, который переписчики развезли по общинам от Испании до Йемена, книга, над которой ссорились мудрецы, сочинения для султанов о том, как есть и спать. В сундуке лежало то, что отец не закончил и, возможно, не хотел никому показывать.

В тот вечер Авраам всё-таки повернул ключ в замке. Внутри лежали листы. Разного размера, разной бумаги — александрийской, плотной и желтоватой, и дамасской, тонкой, — многие исписаны на обороте чужих писем, некоторые на обрезках аптекарских ярлыков. Почерк был отцовский, но не тот ровный, уверенный почерк, которым написаны книги. Этот был ломкий, торопливый, местами почти нечитаемый, будто рука спешила за мыслью и не успевала.

Сверху лежал лист, исписанный сначала вдоль, а потом, когда место кончилось, поперёк. Авраам поднёс его к лампе и прочёл первые строки:

Кордова. Крыша нашего дома. Мне десять лет. Внизу, на площади, глашатай читает указ новых властителей: каждый еврей города должен выбрать — принять ислам, умереть или уйти. Отец стоит рядом со мной и говорит одно: «Запомни, что видел. Не объясняй. Пока не поймёшь — не объясняй».

Авраам опустил лист на колени. Он знал эту историю — вернее, знал, что она была. Отец родился в Кордове, на юге Испании, в семье судьи. Когда ему было десять, город взяли Альмохады — берберы из-за моря, не терпевшие на своей земле ни христиан, ни иудеев, — и семья бежала. Сыну отец сам рассказал только это. О Фесе, где они жили под чужими именами, Авраам знал то, что услышал мальчиком на суде, когда отец говорил о себе судьям, а не ему. О годах дорог, о бегстве морем и о том, как погиб дядя Давид, он знал по обрывкам: по чужим разговорам, по молчанию отца. Отец отставлял чашу, если гость за столом произносил «Магриб» — так зовут западные земли за морем.

Отец столько раз говорил при нём «в Кордове», что Авраам давно видел этот город по-своему. Глашатая он до сих пор видел у самых ворот кордовского дома. Тот выкликал указ голосом человека, которого Авраам слышал на фустатском рынке, когда объявляли цену хлеба. Только теперь Авраам заметил: отец пишет, что стоял на крыше. Слышно ли с крыши, далеко ли площадь? Подняться на кровлю своего дома, послушать и спросить потом у отца, так ли было в Кордове, пришло ему в голову лишь в ту ночь, когда спрашивать стало некого. Он потянулся за следующим листом.

Авраам просидел над листами до утра. Потом ещё три ночи. Он стал раскладывать их по годам, оставляя промежутки там, где надеялся расспросить мать или Йосефа. Вот улица в Кордове, на которой он никогда не бывал. Вот имя человека, умершего до его рождения. Чужая жизнь понемногу выступала из отцовской, и для неё на столе приходилось расчищать место. На четвёртое утро Хана застала сына на полу. Он стоял на коленях возле разложенных листов и придерживал один босой ступнёй, чтобы сквозняком не унесло под сундук.

Глава 1. Письмо из Адена

Фустат. Конец лета 1177 года

Фустат — это старый Каир. Новый город, аль-Кахира, с дворцами и цитаделью, которую недавно начал строить султан Салах ад-Дин, лежит к северу. Фустат старше его на три столетия и тянется вдоль Нила, тесный и шумный; в его кривых улицах еврейский квартал упирается в коптский, а коптский — в рынок пряностей. Моше бен Маймон жил в доме у Малых ворот. В то лето ему было тридцать девять. По утрам он первым делом открывал ставни на восток, и когда ветер шёл с рынка, в кабинет вместе со светом входил запах перца.

Перцем пахло и от младшего брата. Давиду было тридцать пять, он жил с женой Саррой и трёхлетней дочерью в отдельном доме на соседней улице и торговал: камни, кораллы, индийский перец. Он ездил в Аден, порт на юге Аравии, где сходились корабли из Индии, и привозил оттуда товар, который в Фустате продавал впятеро дороже. Он был весёлый и лёгкий, купцы и таможенники при нём смеялись, и за десять лет торговли он сделал семью если не богатой, то прочной. Дела братья поделили просто: один зарабатывает, другой пишет. «Ты думай, — говорил Давид. — Один из нас должен думать».

Моше писал. Толкование к Мишне — своду еврейского закона — он начал в двадцать три года и закончил уже здесь. Листы этой работы помнили все города, через которые прошла семья. На фесских осталась копоть масляной лампы: в Фесе семья пять лет жила под чужими именами и выдавала себя за мусульман, потому что при Альмохадах, хозяевах города, иудей мог жить только мусульманином. Листы из Акко, порта в Святой земле, были писаны при свече. В Святой земле умер отец, судья Маймон, не дойдя с сыновьями до Египта. Последние Моше писал при дневном свете, с открытыми ставнями: в Египте, где они жили уже одиннадцать лет, наконец можно было писать не прячась. Днём к нему приходили ученики и люди из общины со спорами о наследстве, разводах и долгах. Ночью он читал Галена, греческого врача древности, по чьим книгам учились все врачи, каких он знал. В Фесе скрытому иудею нельзя было открыто быть раввином, и там Моше выучился на врача. Денег за лечение он не брал: деньги были Давидова забота.

В том году Давид ушёл в Аден весной, как всегда. В начале лета пришло от него письмо: он закупает товар, море спокойно, скоро он отплывает в Индию, в Мангалор, где перец дешевле, и вернётся к осени. До конца лета других вестей от Давида не было.

Сохранилось и более раннее письмо Давида. Он писал из Айдаба, с африканского берега Красного моря, куда добрался через пустыню. В Кусе, на Ниле, он нанял место в караване, который шёл через горы к морю, и дорогой они с товарищем отбились от остальных. Отважиться на такое, писал Давид брату, мог только человек, не представлявший себе, на что идёт. Писать, что с ними случилось дальше, он не стал. Моше, который знал охоту брата рассказывать дорожные истории, этих нескольких слов, должно быть, хватило.

В Айдабе они успели дойти до ворот и развьючить кладь, когда появился караван. Люди шли ограбленные. Среди них были раненые; несколько человек по дороге умерли от жажды. Оказалось, что двое, все эти дни корившие себя за безрассудство, шли совсем неподалёку от места, где ограбили товарищей. На базаре в Айдабе Давид, по его словам, порой забывал, куда шёл. Всё думал, каково брату в Фустате, если до него дойдёт весть об ограбленном караване. Из товаров, ради которых он проделал такой путь, в городе нашёлся один индиго. На верхнем поле листа Давид приписал, что собирается плыть дальше. После пустыни море казалось ему делом лёгким. Тут же он сообщил брату, кого взял в попутчики.

---

Последнюю ночь перед отплытием «Аль-Мансура» Давид провёл в Адене без сна. Было так душно, что чернила густели в чернильнице. Он сидел на мешках с перцем в складе у пристани и писал брату при огарке. Товар был куплен, кораллы уложены, на рассвете корабль уходил в Мангалор. От перца у Давида слезились глаза и чесалась шея под ухом, там, где родинка. Он писал быстро, тем же почерком, каким писал счета. Когда с пера сорвалась клякса, он помянул по-арабски шайтана, а по-еврейски — мать торговца, который продал ему такие чернила. Потом засмеялся над собой: брат опять разберёт каждую букву и найдёт в ней ошибку.

Днём он уже оставил у таможенного писца свиток для каравана в Египет. В свитке он обещал Моше подарок и не сказал какой: пусть брат гадает до осени. Ночью Давиду расхотелось ждать. Брат сидит над листами до рассвета и забывает есть, а Сарра зовёт его ужинать и обижается, когда он не приходит. Пусть лучше знает, чего ждёт: кто ждёт подарка, тот бережёт себя, чтобы его дождаться. Думать в семье полагалось брату, но этот счёт Давид сделал сам. Он дописал лист до края.

Про Ривку он написал брату в дневном свитке. Сарра всегда получала от него отдельное письмо и отвечала на каждый вопрос по порядку. Он спрашивал, здорова ли девочка, хорошо ли ест, слушается ли матери, и получал три хороших ответа. Как-то раз Сарра прибавила от себя, что Ривка научилась плеваться косточками. Брат торговца льном показал ей, как надо свернуть язык. Несколько месяцев Давид находил это таким забавным, что за едой всякий раз сворачивал язык и пробовал сам. А когда вернулся, усадил девочку к себе на колени, положил перед ней блюдо вишен и потребовал показать. Ривка уткнулась в мать. Сарра сказала со смехом: «Это когда было! Она и забыла». А ему стало обидно, словно выучили её нарочно без него.

Давид вытер перо. Что бы такое спросить у Сарры, чтобы наутро после возвращения узнать свою дочь? Только спроси, в какую игру играет, и к его приезду она успеет наиграться. В Малаге отец возвращался под вечер, садился на пороге и разувался. Они с Моше утаскивали каждый по сандалии, а отец сидел босой и ждал, что они дальше придумают. Кажется, никогда не спрашивал, чем они там занимались без него. У отца было на них сколько угодно таких вечеров. Давид хотел было приписать брату снизу: когда пойдёшь к Ривке, побудь у них подольше. Моше пойдёт, сядет на пороге, даст девочке обе сандалии, и она покажет ему бог знает что. Давид вывел своё имя в самом углу листа.

Под утро в склад заглянул Халаф, аденский купец-еврей, с которым Давид не первый год вёл дела. Его корабль тоже уходил в Индию с первым светом. Халаф был толстый, весёлый и рассеянный. Тюрбан он повязывал по-индийски, низко на лоб. На аденском рынке говорили, что он однажды продал собственного осла дважды. Давид попросил его отправить письмо в Египет с караваном. Халаф взял лист и сказал: «Конечно, брат мой». Он обещал по дороге к причалу занести письмо шурину: тот на днях отправлял тюки в Египет. Лист он сунул в кожаный мешок со счетами, к расписке за индиго.

Давид посмотрел, как письмо исчезает в мешке, и подумал, что надо бы отдать его таможенному писцу, как первое. Писец брал за письмо полдирхема, половину мелкой серебряной монеты, и писем не терял. Но таможня открывалась позже, чем уходили корабли. Расписки Давид у Халафа не спросил: он и перец отдавал купцам под слово. А Халаф уже стоял в дверях и рассказывал про сына, который родился у него зимой. Давид засмеялся вместе с ним и не стал забирать лист.

Когда Халаф ушёл, Давид собрал свои вещи в узел: два халата, нож, выменянный когда-то на корабле, мешочек фиг. К третьей неделе плавания фиги кончаются у всех, и тогда матросы покупают их по одной. Он вышел на пристань. Моря Давид не боялся: лоцманы обещали ровный ветер до самой Индии. Над водой светлело, «Аль-Мансур» стоял у дальнего причала, и с его борта кричали, что пора. Давид поднялся по сходням последним и бросил узел на палубу у мачты.

---

Весть из Адена принёс в Фустат купец по имени Абу-ль-Фарадж. Он вёл дела с Давидом много лет и за всё это время ни разу не переступил порога дома у Малых ворот — Давид всегда ходил к нему сам, в контору у рынка. Поэтому, когда Моше увидел его в воротах, он понял, что Давид погиб, раньше, чем купец открыл рот. Купец не вошёл во двор. Он остановился снаружи, за створкой, и ждал, чтобы его позвали. Так ведёт себя человек, который принёс дурную весть и хочет, чтобы хозяин сам сделал первый шаг ей навстречу. Моше позвал его во двор.

Купец протянул ему свиток, перевязанный бечёвкой с печатью аденской таможни, и сказал, глядя в сторону, что корабль назывался «Аль-Мансур». Корабль вышел из Адена в Индию и в Мангалор не пришёл. Кроме Давида на борту было сорок три человека, и ни одного не нашли. Прошло три месяца. Таможня известила вкладчиков.

Вкладчики — это было важное слово, и Моше услышал его, но не понял. Давид не возил только свой товар. Восемь купцов в Фустате и трое в Александрии доверили ему деньги, чтобы он купил на них камни и перец, а прибыль разделил. Эти деньги теперь лежали на дне Индийского океана вместе с Давидом, и вкладчики пойдут за ними к тому, кто остался от семьи. То есть к Моше. Но в ту минуту Моше спросил купца о другом: какого числа вышел корабль. Купец назвал день, по-прежнему глядя в сторону.

— В этот день я принимал роды у жены красильщика, — сказал Моше.

Он сам не знал, зачем сказал это купцу. Купец впервые посмотрел ему в лицо, как смотрят на человека, у которого вот-вот подогнутся ноги, поклонился и ушёл. Моше остался стоять в воротах со свитком в руке.

---

Он был врач и знал, что делает с телом горе, потому что видел это у других. Он видел, как у женщины, потерявшей ребёнка, в один день пропадает молоко, будто тело получило приказ. Он видел, как старик, похоронивший жену, за месяц ослеп, хотя глаза у него были чистые. Гален, чьи книги Моше переписывал ещё в Фесе, учил, что страсти души — страх, гнев, скорбь — суть движения внутренней теплоты. От сильной скорби теплота уходит от поверхности тела внутрь, к сердцу, и там гаснет. Моше был согласен с Галеном, когда читал его. Теперь он узнал, что Гален прав только наполовину. Теплота не уходит внутрь. Она уходит совсем.

Он не помнил, как лёг в постель. Помнил, что сел с краю, чтобы прочесть письмо при свете, и что свет был вечерний, из западного окна. Потом свет был утренний, из восточного, а он лежал на спине, и над ним стояла дочь Давида, Ривка, и держала его за палец. За стеной кто-то ходил взад и вперёд, и по шагам он узнал Сарру: она пришла с дочерью со своей улицы. Он подумал, что надо встать и найти, кто накормит девочку. Потом подумал, что Сарра её уже накормила, иначе бы Ривка плакала. Потом перестал думать обо всём.

Пришли врачи. Моше их не звал. Их привёл тот же купец. Как выяснилось потом, он два дня просидел во дворе у Моше: он считал себя обязанным Давиду за десять лет честной торговли и не хотел, чтобы брат Давида умер в одиночестве. Врачей было двое, оба из еврейского квартала, оба почтенные люди, и оба делали то, чему их учили. Первый носил ланцеты в кожаном чехле и раскрывал чехол, ещё не поздоровавшись. Он пустил кровь из локтевой вены: при избытке чёрной желчи — а скорбь, по учению Галена, и есть избыток чёрной желчи — жилу следует отворять, чтобы вывести дурной сок. Второй велел положить на лоб холодные примочки и сам закрыл ставни на восток, потому что свет, по его словам, возбуждает мозг.

Моше слышал, как первый говорит второму, что нужно отворить ещё и вену под языком, поскольку скорбь — болезнь сердца, а сердце к языку ближе, чем к локтю. Это было неверно. Вену под языком отворяют при болезнях горла. Чёрная желчь, по Галену, копится в селезёнке, и при тоске отворяют селезёночную вену — на левой кисти, между мизинцем и безымянным пальцем. Но на кисти вена тонкая и вздувается, только если руку подержать в горячей воде, а врачи у постели режут на локте, где вену видно сразу. Моше хотел сказать это врачам и не сказал. Ему было всё равно, откуда они пустят кровь.

После второго кровопускания стало холодно. Он лежал под тремя одеялами в фустатском августе, когда на улице воздух стоит как в бане, и зубы у него стучали. Первый врач сказал, что это хорошо: холод означает, что чёрная желчь выходит. Моше знал другое: крови стало меньше, и если её пустят ещё раз, он может не согреться. Под одеялом он нашёл пальцами правой руки своё левое запястье и по привычке стал считать, как у больного: два удара, пауза, удар. Такого сбоя он у себя не знал. Пальцы, которыми он считал, были белые и не попадали на жилу с первого раза. Второй врач, тот, что закрыл ставни, поднёс лампу к его лицу и сказал первому, что губы посинели. Моше попробовал сказать врачам о крови, но губы и язык не слушались, а когда слушались, выходил не тот звук.

---

В жару человек видит не выдумки. Он видит то, что было и о чём он годами запрещал себе думать. Горячка снимает этот запрет. Моше увидел ночь ухода из Кордовы.

Это было двадцать девять лет назад, в 1148 году, — Моше было десять лет. Альмохады пришли из Атласских гор за проливом с проповедью чистой веры и брали один за другим города мусульманской Испании. При прежних властителях в Кордове стояли синагоги и еврейские врачи лечили эмиров. Указ Альмохадов Моше слушал с крыши, держась за отцовский рукав. Глашатай на площади читал медленно, потому что площадь молчала: иноверцам отныне на этой земле места нет. Кто хочет остаться — пусть примет ислам. Кто не хочет — пусть уходит. Кто не сделает ни того, ни другого — умрёт.

Судья Маймон, отец Моше, решил уходить из Кордовы. Младшему сыну, Давиду, было шесть. Мать умерла несколько лет назад — Моше почти не помнил её. Выходили ночью, через Севильские ворота. В ту ночь их сторожил человек, которому Маймон когда-то вынес справедливое решение в споре о наследстве, и этот человек добра не забыл. У них был один мул. На муле ехал не Давид — Давид спал у Моше на плечах, — а ящик с книгами. Отец шёл рядом с мулом, положив руку на ящик, как кладут руку на плечо ребёнка.

У ворот, на крюке, где в мирное время вешают фонарь, висел человек. Моше его знал: это был Ибн Сахль, торговец шёлком, живший через два дома от них. В прошлую субботу Ибн Сахль приходил к отцу спросить, можно ли произнести вслух чужое исповедание веры, если в сердце не верить в него. Отец ответил ему так, как отвечал всем спрашивающим: открыл Талмуд и показал нужное место. Что было написано в том месте, Моше не знал. Ибн Сахль ушёл домой, а через неделю его повесили, потому что он отказался произнести исповедание. Отец не смотрел на крюк. Он смотрел на дорогу. И сказал тихо, не поворачивая головы, то же, что днём сказал сыну на крыше:

— Запомни, что видел. Не объясняй. Пока не поймёшь — не объясняй.

Моше запомнил слова отца. Что отец имел в виду, он понял только теперь, почти тридцать лет спустя, в горячке. А дальше, уже за воротами, их догнал другой сосед — Абу Бакр, носивший прежде еврейское имя Барух. Шесть дней назад он пошёл в мечеть и произнёс исповедание веры, которого требовали Альмохады, и потому был жив. Теперь он бежал за ними в темноте с фонарём, спотыкаясь. Он шептал, что на дороге к Севилье застава и идти надо на Альмерию, через горы. Он отдавал им своего осла, а вернуть осла можно будет потом через его зятя в Малаге. Абу Бакр торопился и боялся, фонарь трясся у него в руке, и в этом свете Моше видел лицо соседа. Лицо было растерянное, как у человека, который ещё не решил, спас он себя или предал. Отец взял осла и сказал: «Да воздастся тебе». За осла или за мечеть — не уточнил, и Абу Бакр не спросил.

В десять лет Моше не посмел бы спросить отца. Теперь, в горячке, под тремя одеялами, он спросил — так громко, что второй врач, оставленный сидеть при нём, вскочил со скамьи:

— Где Бог? Если он видит всё, то он видел крюк. Если он видел крюк и ничего не сделал, то он или не всё видит, или ему всё равно. Где он был, отец?

Отец, которого Моше видел в жару, не ответил сыну. Он и тогда, у ворот, не ответил. Он только поправил руку на ящике с книгами.

---

Моше очнулся на четвёртый день. Первое, что он увидел, был потолок. Первая мысль, ещё до Давида, была: вопрос задан неправильно.

Среди листов в сундуке Авраам нашёл потом запись, сделанную, судя по почерку, вскоре после болезни. Вот она:

Я лежал и смотрел на потолок, и голова была пуста и легка, как вычищенный сосуд. Если на вопрос нет ответа — не в том смысле, что ответ труден, а в том, что ответа нет и быть не может, что все, кто пытался, пришли либо к Богу, который не видит, либо к Богу, которому всё равно, либо к Богу, который так хотел, — то неправилен не ответ. Неправилен вопрос. В нём есть слово, которое означает не то, что я думаю. Может быть, слово «видит». Может быть, слово «где». Может быть, слово «Бог» — и это самая страшная из возможностей, потому что я не знаю, чем его заменить.

Я перебирал слова, как перебирают инструменты в сумке, ища тот, что подойдёт к ране. И впервые за четыре дня мне не было холодно.

В то утро он знал только, что ему не холодно, что он хочет пить и что свиток из Адена лежит на полу у постели, куда он выронил его четыре дня назад и куда никто не посмел за ним потянуться. Потом он вспомнил о Давиде, и холод вернулся — но уже не весь. Между ним и холодом теперь стояла работа: вопрос, который надо переставить, слово, которое надо найти. Пока голова была занята этим, холод не доставал до сердца.