Врач Султана

Он попросил у врача пить. Врач обрадовался и побежал за водой. Моше остался один, поднял свиток с пола и впервые дочитал его до конца. Давид писал, что всё хорошо, что товар куплен, что Индийское море в этом сезоне спокойно, и что боится он не моря, а брата: что тот опять не ест, пока пишет. Писал, чтобы Моше поцеловал за него дочку. Писал, что везёт ему подарок и не скажет какой. Ниже, другими чернилами, рукой аденского писца: «Корабль "Аль-Мансур" вышел из Адена такого-то числа и в порт Мангалора не прибыл. Вкладчики извещены».

Вкладчики. Теперь Моше понял это слово. Он знал их всех по именам и знал, у кого из них дочь на выданье. Их деньги утонули вместе с его братом, и завтра — или через неделю, когда узнают, что он очнулся, — они придут к нему, потому что он — всё, что осталось от Давида. Он подумал о кредиторах без страха. После двух кровопусканий у него не было сил бояться.

Надо было встать с постели: отдавать долги лёжа нельзя. Встать на ноги он смог только через неделю. Но эту неделю он уже не лежал лицом к стене: он считал. Восемь имён, три имени, цена камней, цена перца, сколько стоит дом у Малых ворот.

Глава 2. Кредиторы

Фустат. Сентябрь 1177 года

Первым пришёл торговец тканями из еврейского квартала. Его лавка стояла через ряд от конторы компаньона Давида — того купца, что принёс весть из Адена. Он пришёл на седьмой день после того, как Моше очнулся, и выбрал час после утренней молитвы, когда по обычаю навещают больных. Он принёс кувшин гранатового сока, сел на скамью у постели, спросил о здоровье и выслушал ответ, а пальцы его тем временем щупали край одеяла, как щупают на прилавке чужую шерсть. Только потом он сказал, зачем пришёл. У Давида лежало сто двадцать его динаров: на коралл, который Давид должен был купить в Адене и перепродать в Александрии. Коралл утонул. Деньги утонули. Торговец сказал, что не торопит Моше. Но у него дочь на выданье, свадьба назначена на зиму, и приданое он копил из этих ста двадцати динаров.

Моше ответил ему, что помнит о долге, и это было правдой. В ту неделю, что он лежал после горячки, он перебрал в уме всех вкладчиков брата и сложил их деньги, загибая под одеялом пальцы. Выходило четыреста восемьдесят динаров в Фустате и ещё двести в Александрии. Динар — золотая монета весом примерно с финик без косточки; на один динар семья ремесленника живёт месяц. Шестьсот восемьдесят динаров — почти вся цена дома у Малых ворот, со двором и колодцем. Книги Моше в счёт не брал: их он продавать не собирался.

Вторым пришёл меняла, у которого Давид менял индийское серебро на египетское золото. Он один не принёс гостинца.

— Гостинец я принесу, когда получу своё, — сказал он. — А получу я своё вот-вот. Я это чую, как чую на ладони динар с подпиленным краем.

Деньги, которых он ещё не получил, он уже обещал в караван до Дамаска. Он рассказал Моше, сколько наживёт на дамасской парче, и так и не спросил, когда Моше сможет платить. С порога он пообещал зайти через три дня: к тому времени деньги, без сомнения, будут. Через три дня он зашёл, денег не было, и он ушёл таким же довольным, назначив новый срок.

Третьим пришёл аптекарь Ибн Шаприт. У него Моше брал травы для больных и с ним по вечерам спорил о Галене, по чьим книгам до сих пор учат врачевание. Ибн Шаприт путал собственные банки, мог отвесить мяту из банки с надписью «шалфей» и первым над этим смеялся. Он был Моше почти другом и потому мялся дольше всех, прежде чем назвать свои сорок динаров. За неделю пришли все восемь. Никто не кричал, все спрашивали о здоровье и говорили, что не торопят. К концу недели Моше понял, что в еврейском квартале Фустата уже решено: он заплатит. Спорили только о том, чем и когда.

---

Пока приходили кредиторы, в дом переезжала вдова Давида. Сарре было двадцать шесть лет, она была дочерью александрийского купца, торговавшего льном. Давид женился на ней пять лет назад, когда впервые привёз из Адена хороший жемчуг и смог содержать семью. До гибели мужа она жила с дочерью в отдельном доме на соседней улице. Давид снимал этот дом, потому что считал, что брату нужна тишина для книг. Теперь платить за него было нечем.

Сарра перевезла к ним два сундука, ковёр, медный таз и дочь. Трёхлетняя Ривка ходила по двору и трогала всё подряд: колодец, ступку, стопки бумаги на столе у дяди. Когда дядя выходил во двор, она брала его за палец и водила к колодцу, как хозяйка водит гостя. Сарра не плакала при Моше ни разу. Она молча взяла на себя кухню, стирку и ту часть дома, где раньше хозяйничала наёмная служанка; служанку рассчитали в день переезда. По ночам Моше слышал через стену, как Сарра ходит по комнате.

В первый вечер Моше застал Сарру во дворе над раскрытым сундуком. Ривка спала в доме. Сарра по одному доставала халаты Давида, встряхивала и подавала Моше. Лучший, полосатый, он сложил на коленях. Отец Сарры подарил его Давиду к свадьбе. Другой, полотняный, с надставленным рукавом, Моше чуть не положил в кучу тряпья для перевязок.

— Этот дай мне, — сказала Сарра.

— На что он тебе? У Давида и то рука в него не лезла.

— Левая. Я сама заузила. Он велел.

Моше сунул левую руку в рукав. Четыре пальца показались наружу, большой застрял.

— Дай сюда, а то порвёшь. — Сарра высвободила его палец. — Помнишь, у Давида пояс украли?

— Ещё бы. Мы шли в Малагу. На ночлеге он сунул кошель под зад, а пояс бросил рядом. Утром кошель есть, пояса нет. Идёт ко мне и держит штаны. «Моше, у тебя верёвочки не найдётся?» Даже тогда ему стыдно было разбудить отца.

— Погоди. А коза когда пришла?

— Какая коза?

— Та, что пояс сжевала. У нас коза жевала пояс с другого конца, пока вор тащил его к себе. А по пятницам Давид ещё судью звал разбирать дело. Мне хлеб допечь надо, а Ривка так и лезет к печи. Судья у него вечно застревал рогами в дверях.

— Судья с рогами?

— Давид забывал убрать пальцы. Ривка ему кричала: «Ты ещё коза!» Вон, посмотри, где я зашила.

На локте остался косой шов. Сарра продела руку снизу, из-под полы, так что в узком рукаве очутился кулак. Рукав ткнулся Моше в грудь и пошарил у него под мышкой.

— Кошель ищет, — сказала она. — Ривка уж и глаза зажмурит, и дышать перестанет, а всё просит ещё раз украсть. Я ему из кухни говорю: «Оставь ты её, она сейчас уснёт». А он мне шепчет...

Сарра вынула руку, закрыла сундук и расправила халат на крышке. Моше потянул его к себе.

— Завтра я ей покажу. Судья-то как ходил?

— Очень медленно. Твой отец, говорил Давид, ходил так, когда на него смотрели.

Сарра показала на нижний крюк у двери. Моше повесил халат за ворот.

---

На другой день Сарра вынула из сундука медную чашку Ривки. Дно у неё покривилось ещё в Александрии. Девочкой Сарра пила из неё молоко, прижимая донышко пальцем, чтобы чашка не опрокинулась. Теперь, стоило поставить её на стол, Ривка сама прикладывала пальчик к краю. В отцовском доме нашлись бы ещё три такие вещи, которые подходили девочке как раз по руке. Сарре вдруг захотелось вернуться туда так сильно, что она расплакалась над чашкой. При Моше она бы в жизнь себе этого не позволила. Отец примет их обеих, он по Ривке соскучился. И кто говорит, что вдове надлежит сидеть в долгах покойного мужа, когда у неё есть куда поехать?

Она хорошо помнила, как отец навещал их после свадьбы. Хотел купить для молодых ковёр и привёл торговца с тремя коврами на выбор. Сарра ещё не успела развернуть меньший, а отец уж заплатил за большой. На тёмном дольше не видно грязи, объяснил он. Протяни руку — и у Сарры до сих пор под пальцами то место на маленьком ковре, где был выткан жёлтый петух с одной длинной ногой. Отец увидел, что она его гладит. «Когда заведёшь девочку, — сказал, — ей и купим с петухом». С добрым-то человеком как спорить? В Александрии отец оставит ей ключ от кладовой, позволит сколько угодно тратить на дочь. А когда придёт время самой Ривке выбирать ковёр, они вдвоём с отцом уже развернут для неё один, большой, прежде чем девочка переступит порог. Ривка, пожалуй, тут же сядет на этот большой ковёр с ногами и обрадуется. Сарре странно было подумать, что и она сама любила свой тёмный ковёр. Давид на нём учил девочку ходить. Расставит руки и ждёт у одного края, а Ривка топчется у другого и смеётся над ним. Так и простоит, пока он не переползёт к ней на четвереньках. Этого отцу в Александрии уже не покажешь, хоть привези ему весь ковёр.

Она налила в чашку молока и позвала Ривку. Та выпила стоя, оставила над верхней губой белую полоску и опять умчалась во двор. «Ещё молока?» — крикнула ей Сарра. «Дяде неси!» — отозвалась та от самого колодца. В кувшине ещё плеснулось молоко. Сарра вылила остаток в чашку, вытерла лицо и пошла к Моше.

---

На третий вечер после переезда она пришла к нему в кабинет. Моше показал ей на скамью. Сарра осталась стоять у двери и сказала:

— Отец зовёт меня обратно в Александрию. С Ривкой. Он напишет, что берёт нас на содержание, и у тебя станет на два рта меньше.

— Это не мои долги, — сказал Моше. — Это долги Давида. Ты его жена.

— Я его вдова. Вдова не отвечает за вклады мужа, ты знаешь это лучше меня. Отвечает тот, кто принял наследство. Ты принял.

Он принял. Книги, дом, товар на складе — всё, что осталось от Давида, было записано на старшего брата. Так велел отец перед смертью в Святой земле, и Моше не оспаривал его волю. Сарра знала закон о наследстве, потому что в доме её отца о долгах и договорах говорили чаще, чем о Боге. Но Моше знал и другой закон, о товариществе, и о нём Сарра промолчала. Если деньги отданы купцу в оборот и товар утонул, убыток несёт вкладчик, и с наследника купца никто не взыщет ни динара. Наследство Моше принял, но долга в нём по закону не было. Он мог сказать это Сарре сейчас и выиграть спор одной фразой. Он не сказал: тогда ту же фразу пришлось бы сказать и торговцу тканями, у которого дочь на выданье. Торговец, меняла и остальные отдавали деньги не договору, а имени: Давид был сыном судьи Маймона, и этому имени в Фустате верили. Моше решил вернуть им всё — не по закону, а по чести.

— Ты останешься здесь, — сказал Моше. — Ты и Ривка. Это дом Давида. Он покупал его не для того, чтобы его продали за коралл.

— Чем ты будешь платить?

Моше не ответил ей. Он не знал, чем.

---

Ответ принёс Зута. Он был главой евреев Египта — не раввином, а тем, кого называют нагидом, князем. Нагид отвечает перед султаном за всех евреев страны, собирает с них подушную подать и ставит судей в общинах. Должность не передавалась по наследству, но Зута держал её уже восемь лет. Когда Салах ад-Дин взял власть в Египте и сверг прежнюю династию, Зута заплатил новому двору и получил утверждение. Он был плотный, с мягкими руками. Он пришёл не утром, как кредиторы, а вечером, после того как заперли ворота квартала. Он пришёл не с гостинцем, а с писцом.

— Я пришёл помочь, — сказал он так тихо, что Моше пришлось наклониться к нему. — Община не может смотреть, как учёный человек разоряется из-за чужого несчастья.

Он кивнул писцу. Писец развернул лист, написанный заранее, и прочёл его громко, как читают в собрании:

«Святая община Фустата покупает у Моше бен Маймона дом у Малых ворот за четыреста динаров. Моше с семьёй брата живёт в доме жильцом; плату за наём из уважения к учёному община берёт с него через год. Долг Давида бен Маймона сверх цены дома община платит вкладчикам сама и записывает за Моше как заём. Заём Моше отрабатывает судьёй общины при нагиде; жалованье судьи идёт в счёт долга».

Зута пояснил, опять вполголоса: судья при нём разбирает тяжбы и ставит свою печать под решениями нагида, и через десять лет Моше не будет должен никому, кроме общины за наём своего бывшего дома. Моше заметил, что сидит, подавшись к нагиду, и выпрямился. Писец ждал с пером наготове.

Моше слушал и понимал каждое слово. Четыреста динаров за дом у Малых ворот — половина цены. Печать судьи под решением нагида значила, что за это решение перед Богом и общиной отвечает судья, а не нагид. Зута решил заполучить такого судью в тот самый день, когда компаньон Давида принёс свиток из Адена, и выждал, пока кредиторы сделают за него работу. И ещё Моше понимал, что по счёту Зута прав. Никто в квартале не даст в долг шестьсот восемьдесят динаров человеку, который не торгует и не берёт денег за лечение. Другого покупателя на дом за неделю не найти, а торговцу тканями приданое для дочери нужно к зиме.

— Я подумаю, — сказал Моше.

— Думай, — сказал Зута. — Но помни, что кредиторы думают быстрее.

Когда Зута ушёл, Моше просидел в кабинете до полуночи, не зажигая второй лампы. Потом лёг. И горячка, которая, как он считал, отпустила его, вернулась: не жаром, а полусном, в котором он видел прошлое как наяву.

---

Он увидел дорогу. После Кордовы они шли на юг и на восток: Альмерия, потом Малага, потом опять Альмерия, потом города поменьше, названий которых Моше уже не помнил. Это тянулось больше десяти лет. Альмохады брали Андалусию не сразу, а город за городом, и семья Маймон перебиралась туда, куда альмохады ещё не дошли, а когда доходили — дальше. В каждом городе отец находил комнату, ставил к её стене ящик с книгами и, проходя мимо, клал на ящик руку, как на плечо ребёнка. Потом он искал работу писца или учителя и место в тайной молельне. В каждом городе Моше и Давид выучивали имена соседей, чтобы через год их забыть.

Днём учиться было нельзя. Еврейский мальчик с книгой на коленях — это донос, а донос — это выбор между мечетью и крюком у ворот. Поэтому отец учил сыновей ночью, на крыше, где не было стен и никто не мог подслушать. Он учил их Писанию по памяти, без книги, учил счёту. И он учил их звёздам, показывая на небо. Вот Полярная: она стоит на месте, по ней находят север, а по семи звёздам Медведицы находят её саму. Вот Арктур: он восходит весной, когда пора сеять, и заходит осенью, когда пора собирать. Вот Сириус, самый яркий: он восходит перед рассветом в самую жару, и когда его видно, Нил в Египте выходит из берегов. Так писали в книгах, которые отец читал в Кордове и помнил наизусть.

Моше спросил его однажды, зачем им Нил. Отец ответил: чтобы знать, что мир больше, чем эта крыша. Звездочётами сыновей он делать не собирался. Он давал им то, что они унесут в любой город без мула и без ящика: имена звёзд и стороны света. С тех пор в каждом новом доме — в Альмерии, в Малаге, потом в Фесе — Моше в первый же вечер поднимался на крышу и находил Полярную. Имя соседа он узнавал наутро.

---

И ещё одну ночь он увидел: в Малаге, на второй год скитаний. У хозяина дома, где они снимали комнату, заболела мать. Хозяин был мусульманин, мелкий торговец маслом, и мать его была стара. Она слегла с жаром, перестала есть и на четвёртый день перестала узнавать сына. Хозяин позвал врача. Врач посмотрел на язык и мочу, пустил старухе кровь и велел давать горькое питьё, от которого её рвало. Назавтра старухе стало хуже. Врач пришёл снова и пустил кровь ещё раз. Хозяин заплатил ему два дирхема и заплакал в сенях, потому что мать не вставала.

Отец Моше слышал всё это через стену. Вечером он постучал к хозяину и сказал, что немного знает врачевание. В Кордове судья обязан был разбираться в ранах и увечьях, чтобы судить о них, и Маймон читал Галена по должности. Хозяин махнул рукой: делай что хочешь. Отец вошёл к старухе и первым делом открыл ставни. Потом велел принести куриный бульон, тёплый и несолёный, и поил её с ложки, по глотку, целый час. Потом велел всем выйти и не входить до утра. Никакого горького питья, никакой крови, никаких трав. Только бульон, свет и сон. Моше, двенадцатилетний, спросил отца: а лекарство?

— Лекарство — это когда тело не справляется само, — сказал отец. — Она справится. Ей мешали.

Старуха проспала сутки. Потом попросила есть. Через неделю она сидела во дворе и бранила невестку. Хозяин не взял с Маймонов платы за комнату до конца года, а того врача больше не звал.

Моше запомнил не выздоровление. Он запомнил слово «мешали». Врач, пустивший старухе кровь, не был злодеем: он делал то, чему его учили, и делал добросовестно. Отец верил в другое: тело знает, что делать, если его накормить, дать ему свет и оставить в покое.

Двадцать семь лет спустя, в Фустате, Моше лежал под тремя одеялами с двумя дырками в вене. Над ним стояли два добросовестных врача, которые считали, что без них он не справится.

---

Он проснулся до рассвета, сел на постели и нащупал ногами пол. Голова кружилась, но держалась. Он нашёл пальцами пульс на запястье и сосчитал: два удара, пауза, удар. Этой паузы до горячки не было. Врачи, услышь они её, отворили бы кровь в третий раз, и Моше убрал пальцы с запястья. Он дошёл до кабинета, открыл ставни, зажёг лампу и взял чистый лист. Перо в руке дрожало; он положил руку на стол и подождал, пока пальцы успокоятся. Зуте он писать не стал. Он написал два письма.

Первое — отцу Сарры в Александрию. Приданое Сарры тот выплачивал в рассрочку, как принято у александрийских купцов, и Моше писал:

«Вдова и дочь Давида остаются в его доме в Фустате, и содержания из Александрии им не нужно. Нужно другое. Сто динаров приданого, что ты дал на свадьбе, Давид держал в обороте, и они ушли на дно вместе с ним. Двести, что ты должен дать к десятой годовщине брака, ещё у тебя. Если Сарра согласится, отдай их не ей, а трём вкладчикам Давида в Александрии: ты знаешь их по рынку. Тогда долг Давида в Александрии будет закрыт, а Сарра и Ривка останутся в Фустате».

Закон позволял жене распорядиться приданым так, и отец Сарры знал закон не хуже дочери.

Второе — Ибн Шаприту, аптекарю, которому Давид остался должен сорок динаров. Моше просил у него не денег и не отсрочки. Он просил сказать в квартале, что сын судьи Маймона, учившийся врачеванию в Фесе, берёт больных. Плату больной назначает сам. С бедных Моше платы не берёт.

Когда он запечатал второе письмо, во двор вошли врачи. Они пришли в обычный час, с ланцетами в кожаном чехле и с горшком для крови. Первый, увидев Моше за столом, обрадовался: больной встал, значит, чёрная желчь выходит, значит, надо отворить кровь ещё раз, чтобы вышла вся. Моше поблагодарил врачей за труды, заплатил им, что причиталось, и попросил больше не приходить. Врачи переглянулись, собрали чехол и горшок и ушли, не споря: в квартале знали, что сын судьи упрям. Сарра стояла в дверях кухни и смотрела, как они уходят. Моше рассказал ей о письме в Александрию и спросил, согласна ли она отдать приданое за долги мужа.

— Отдай, — сказала она, не выходя из дверей. — А здесь чем ты будешь платить?

— Руками, — сказал Моше. — Как Давид.

Она ничего не ответила ему и ушла на кухню. Но к вечеру того дня у Малых ворот стоял первый больной: носильщик с рынка, у которого третью неделю не заживала рана на голени.

Глава 3. Фес

Фустат. Октябрь 1177 года

За первый месяц у Малых ворот побывало тридцать больных. Носильщик с раной на голени приходил каждый третий день, и к концу второй недели рана закрылась. Моше промывал её вином, накладывал мёд и запретил носильщику стягивать ногу грязной тряпкой, как тот делал раньше. Потом пришла жена красильщика, у которой Моше принимал роды в день, когда корабль Давида вышел из Адена: у её ребёнка был понос. Потом пришёл её сосед, потом сосед соседа.

Больные платили Моше кто чем мог. Красильщик принёс отрез синего полотна. Носильщик взялся отнести на рынок три тюка перца, оставшиеся от Давида на складе во дворе. Третий тюк он вскинул на голову, чтобы показать, что нога зажила, и у ворот споткнулся о порог. Тюк лопнул. Перец рассыпался по двору, и весь двор чихал: носильщик, Ривка, коза соседа и сам Моше. Сарра стояла на пороге с метлой и смеялась так, что выронила метлу. Это был первый раз, когда она засмеялась после вести из Адена. Ночью Моше слышал из-за стены, как она плачет, и не вошёл к ней. Наутро он продал все три тюка, вместе с подметённым перцем, за двадцать динаров и в тот же день отнёс деньги торговцу тканями, который копил приданое дочери, в счёт долга в сто двадцать динаров. Деньги были невелики. Но по кварталу пошёл слух, и он был нужнее денег: сын судьи Маймона берёт больных и не пускает им кровь.

Сам он был ещё слаб. По утрам, вставая, он держался за стену; к вечеру у него темнело в глазах, и он садился на пол, чтобы не упасть при больном. Сердце после горячки билось с перебоями: два удара, пауза, удар. Гален описывает такой пульс у людей, ослабленных кровопотерей, и пишет, что он проходит, если больной ест мясо, спит и не поднимает тяжестей. Мяса в доме не было, а спать Моше не мог.

---

Сафия, вдова аптекаря, заперла лавку снадобий у Малых ворот, когда в квартале кончили вечернюю молитву. Лавка стояла в трёх домах от двора Моше; муж Сафии умер два года назад, и всякая вдова на её месте продала бы лавку и вернулась к родне. Сафия стала торговать сама. Ставни она закладывала тоже сама, брусом снизу и брусом сверху, как делал муж. Потом зажгла светильник над прилавком и достала из ящика мужнин список трав. Двадцать лет он вписывал туда травы: египетское название, рядом греческое, рядом цену. Почерк у него был мелкий, буквы клонились влево, будто от ветра. Последняя запись была не о траве, а о болезни: о камне в почке, его собственном. Против неё муж написал «пить много воды», и на этом список кончался. Через неделю лекарь с Большой улицы пустил ему кровь, а через три дня Сафия обмыла его и отдала мужчинам из мечети.

Боярышник она нашла на третьей странице. Против него стояло: «сердце, сбитое кровопусканием; с пустырником и мёдом; две недели». Сафия провела пальцем по строке. Палец оставил на бумаге зелёную пыль: она весь день перебирала мяту.

Днём у прилавка две соседки говорили о еврее. Он сын судьи из Андалусии и лечит у Малых ворот, у себя во дворе. Брат его утонул в Индийском море с чужими деньгами. Сам он едва не умер от горячки, ему дважды пускали кровь, и теперь он ходит по двору, держась за стену. Жена ткача сказала, что евреи пускают кровь своим, чтобы те не ушли к мусульманским лекарям. Жена горшечника засмеялась и сказала, что тогда евреи глупее, чем говорят. Сафия отвешивала им анис и слушала вполуха. Обе купили по горсти и ушли.

Она помнила его руку. Неделю назад еврей пришёл за мёдом для ран и, пока она взвешивала, держался за косяк. Пальцы на косяке побелели. Губы были синие. Он заплатил, поблагодарил и пошёл к себе, медленно, как ходят по палубе в качку. Её муж так ходил в последний месяц. Сафия тогда сказала себе, что это не её дело. Еврей — сосед, а не родня. Вдова-мусульманка, которая носит горшки в еврейский дом, даст соседкам разговор на всю зиму.

Она достала из мешка боярышник, сухие тёмно-красные ягоды, и, не глядя, растёрла одну в пальцах: сухая, без плесени. Потом отмерила горсть. Потом пустырник. Потом поставила на угли медный котелок с водой. Пока вода грелась, она сказала себе, зачем это делает. Носильщик с рынка показывал всему кварталу зажившую голень: еврей не дал ему мазать рану помётом. Если еврей встанет на ноги, к нему пойдут больные. Больным нужны травы. Если он будет посылать их за травами к ней, а не на Большую улицу, лавка проживёт ещё десять лет. Счёт сходился, и Сафия, снимая котелок с огня, пересчитала его ещё раз: больные, травы, десять лет.

Отвар настаивался до ночи. Сафия сидела на низкой скамье у прилавка и, чтобы не задремать, отсчитывала про себя: раз, два, раз, два. Так в последние ночи она держала мужа за запястье и считала, ровно ли бьётся у него сердце. Теперь счёт сбивался сам: раз, два, пауза, раз. Еврея она за руку не держала и не могла знать, как бьётся его сердце. Она знала только синие губы и побелевшие пальцы на косяке. Сафия поймала себя на том, что считает за него, встала и пошла проверить брус на ставнях, хотя закладывала его сама.