Ургенч выстоит

Рука Глеба поднялась сама. Так его крестила бабушка, когда он уходил в школу, так он крестился сам на её похоронах, не зная, что ещё делать. Лоб, живот, правое плечо, левое.

— Господи, Иисусе Христе… — пробормотал он и запнулся, потому что дальше не помнил.

Старик вздрогнул.

— Христе? — переспросил он.

И вдруг сказал нараспев, негромко, так, как это пели в астраханском соборе, когда бабушка водила Глеба на Пасху:

— Кирие элейсон.

— Кирие элейсон, — повторил Глеб. Господи, помилуй. Это он помнил.

Старик положил ему на голову тяжёлую ладонь, подержал и убрал. Потом обернулся к шихне и заговорил — коротко и твёрдо, и в голосе у него было что-то, чего Глеб не ждал от человека, стоящего внизу перед тем, кто сидит на коврах.

Потом старик ткнул себя пальцем в грудь:

— Сергис.

— Сергий? — переспросил Глеб.

Старик улыбнулся одними глазами и кивнул.

*

Решение принимали без него, и Глеб видел, куда оно клонится.

Таймаз спорил. Он показывал на блокнот, на дамбу в разрезе, на восток и говорил громко и резко, и шихна слушал его всё внимательнее. Ждать дальше было нельзя.

Глеб поймал взгляд писца и повёл глазами на карандаш, лежавший на ковре, потом на блокнот. Поднял связанные руки: дай. Писец помедлил, покосился на шихну и протянул ему то и другое.

Глеб открыл чистый разворот и стал рисовать — быстро, не отрываясь, как рисовал на планёрках, когда спорили и некогда было объяснять словами. Плотину, которую видел вчера с лодки. Ряды свай. Плетень. Ворота со стойками и брусья в пазах, один на другом. Под ней — разрез: вода с речной стороны, вода со стороны рукава, на три метра ниже, хворост и глина между ними. Стрелками отметил, куда давит вода. У подошвы, там, где низовой откос сходил на землю, нарисовал фонтанчик с песчинками и обвёл его кольцом.

Связанными руками рисовать было неудобно, линии выходили кривыми. Но писец уже стоял рядом на коленях и смотрел.

Глеб развернул блокнот к шихне. Ткнул пальцем в плотину, в стойки ворот, в себя.

— Су, — сказал он. — Иш. Мен — су.

«Мен» значило «я»: во дворе в Астрахани говорили «мен-сен», я-ты. Других слов у него не было.

Таймаз засмеялся и заговорил снова, ещё громче, тыча то в рисунок, то в сторону реки, и смысл был ясен без перевода: смотрите, он уже срисовал нашу плотину. Писец возразил — тихо, но не опуская глаз, — и показал на брусья в пазах, на кольцо у подошвы. Шихна долго разглядывал рисунок. Потом поднял ладонь, и Таймаз замолчал на полуслове.

Шихна сказал несколько фраз, и среди них Глеб уловил незнакомое слово «Отрар». Писец кивнул, будто услышал что-то само собой разумеющееся. Якут чуть заметно усмехнулся. Таймаз сжал губы так, что они побелели.

Потом шихна ткнул пальцем в рисунок, махнул рукой в сторону реки, и Глеб услышал имя: «Хамдан».

Писец записал. Стражник взял Глеба за локоть.

Вещи вернули — все, кроме ножа. Нож шихна, повертев, оставил при себе, и никто не возразил. Второй карандаш и футляр писец сунул Глебу в связанные руки, к блокноту, и футляр задержал в пальцах на миг дольше, чем нужно. Глеб это запомнил.

Якут вышел следом за ними во двор.

— Галиб, — позвал он и заговорил медленно, раздельно, тщательно выбирая слова. Это был тот же язык, на котором говорили люди Таймаза, только Якут произносил его неуверенно, как чужой. — Сен — татар йок. Сен — иш. Су. Хамдан.

«Сен» Глеб знал ещё с астраханского двора, «йок» и «иш» слышал от Бердаха, остальное договорили руки Якута. Ты не татарин. Ты — работа. Вода. Хамдан. Глеб кивнул: понял.

Якут кивнул на ворота, за которыми скрылся Таймаз:

— Кангли. Шах… анаси. Хатун. Кангли — хатун.

«Ана» — мать, это он знал с детства. «Хатун» Глеб слышал в Нукусе: так говорили о жене, о женщине. Мать шаха. Её люди. Значит, где-то здесь правит шах, и у шаха есть мать, и люди с косами — её люди. Глеб снова кивнул.

— Китаб, — сказал Якут, показал на блокнот, а потом куда-то в сторону базара. — Китаб базар. Кел.

Приходи в книжный ряд. Он повернулся и ушёл, не дожидаясь ответа, лёгкой походкой человека, который многое повидал и привык уходить первым.

*

К реке Глеба вели уже не одного. У ворот к ним присоединили ещё троих: парня с косой и ободранными запястьями, худого старика из ямы и какого-то парня, которого Глеб раньше не видел. Связали всех одной верёвкой, гуськом, и повели знакомой дорогой — через ворота, мимо пристани, к плотине.

Солнце стояло высоко. Река шумела в воротах плотины громче, чем вчера. Глеб нашёл глазами столб у крайних ворот. На нём, как на шесте у старика, были вырезаны зарубки. Вчера с лодки Глеб прикинул, что вода стоит в полутора метрах от гребня. Сегодня она стояла выше — сантиметров на десять, не меньше.

Он не знал, до какой зарубки доходит здесь вода в разгар паводка. Но знал, что узнает.

Глава 6. Грифон

Пленных держали под навесом у подножия плотины, со стороны рукава. Навес из жердей и камыша, утоптанная глина вместо пола. На ночь у входа садился стражник с копьём и дремал, привалившись к столбу.

Работа начиналась затемно.

Глину копали в яме у края рукава, насыпали в корзины из тальника и носили наверх по откосу, на спине, придерживая корзину ремнём через лоб, как хаммалы на пристани. Наверху её вываливали туда, куда показывал старший, и трамбовали тяжёлыми чурбаками с двумя рукоятками, вдвоём, раз за разом, пока глина не переставала пружинить под ногой. Потом снова вниз, снова яма, снова корзина. Через неделю у Глеба сошла кожа на ладонях, через две ладони затвердели, как подошва.

Когда глины хватало, их гоняли в тугаи за хворостом: рубить гребенщик и тальник, вязать фашины. Стражник шёл сзади с луком наготове и смотрел больше в заросли, чем на пленных.

В полдень работа останавливалась. Солнце стояло прямо над головой, и жара ложилась на плотину, как крышка на котёл. Термометра не было, но Глеб и без него знал, что за сорок. Пленные лежали под навесом и не разговаривали. Вечером, когда жара спадала, работали снова, до темноты.

Старшим на их участке был коренастый человек с бычьей шеей и голосом, который перекрывал шум воды в воротах. Звали его Мансур, и Глеб про себя называл его десятником. Чужака Мансур невзлюбил сразу: Глебу доставались самые тяжёлые корзины и самые дальние концы.

Язык Глеб учил так, как учат его все, кто попал в чужую страну без словаря, — ушами. Артель говорила на том самом языке, с цоканьем и дзеканьем, который он впервые услышал у Шади. Через две недели Глеб знал, как здесь называют глину, корзину, воду, хлеб и усталость. Через три — как считают до десяти и как ругаются. Через месяц начал понимать, когда речь идёт о нём, и пожалел, что начал.

*

Бежать он решил в первую же неделю.

Не из гордости, а из расчёта. Если дорога назад есть, она начинается на отмели, где он очнулся после бури, и с каждым днём на плотине он был от неё не ближе. Пешком туда дня четыре, через тугаи, где ходит зверь. Но вниз по течению река понесёт сама. Лодка, ночь, запас лепёшек — и к следующему вечеру он будет на месте. К самому Шади он заходить не станет: хватит старику одной плети. Дорогу он помнил: островок с турангой, протока подковой, канава с заслонкой.

Лодки ночевали у пристани, привязанные к кольям. Глеб видел их каждый вечер и выбрал одну — маленькую плоскодонку с краю, хозяин которой привязывал её небрежно, одной петлёй. Он стал откладывать лепёшки, по половине в день, сушил их на крыше навеса и прятал в тряпке под камышом. Он знал, когда засыпает стражник: после полуночи, когда стихает пристань. Оставалось дождаться ночи без луны. По луне здесь считали месяцы, молодой месяц высматривали с крыш, и Глеб тоже стал считать по ней.

*

А вода поднималась.

Каждое утро и каждый вечер на плотину приходил старик с шестом. Его звали Хамдан — это имя Глеб впервые услышал от шихны, а теперь слышал по десять раз на дню. Хамдан опускал шест в воду у ворот, смотрел на зарубку, кричал вниз, тем, кто стоял у шандор, и шёл к столбу у крайних ворот.

Зарубки на столбе шли через равные промежутки, на глаз сантиметров по двадцать. В тот день, когда Глеба привели на плотину, вода стояла у пятой снизу. К середине лета она закрыла девятую. Восемьдесят сантиметров. До гребня с речной стороны оставалось меньше метра.

Глеб знал, что это значит. Река стоит выше, рукав ниже, и между ними насыпь. Вода давит на неё всей своей тяжестью и ищет дорогу — сквозь тело насыпи, под сваями, по песку, на котором всё это стоит. Чем выше вода в реке, тем сильнее давит.

Первые мокрые пятна на низовом откосе он увидел ещё в начале лета. Небольшие, с ладонь, тёмные на сухой глине. Артель их замазывала: шлепок глины, пара ударов трамбовкой, и пятна нет. На следующий день пятно появлялось чуть выше или в стороне.

Глеб пробовал объяснить. Он нарисовал палкой в пыли разрез плотины: река слева, рукав справа, стрелки воды сквозь насыпь — наружу, к низовому откосу. Показал: с речной стороны воду надо не пускать, а с низовой выпускать, и выпускать так, чтобы она не уносила с собой грунт. Мокрое пятно внизу — не дыра, которую надо заткнуть. Это вода, которая уже прошла насквозь и ищет выход. Заткнёшь выход — она найдёт другой.

Мансур посмотрел на рисунок, сказал что-то, от чего остальные засмеялись, и стёр рисунок ногой.

*

Ночь без луны пришла, когда вода закрыла девятую зарубку.

Вечером, неся к откосу последнюю корзину, Глеб услышал звук. У подошвы плотины, метрах в двадцати от ворот, была низина, где после работы мыли корзины, и в низине всегда стояла лужа. Из лужи доносилось тихое бульканье, как из кастрюли, которая только начинает закипать.

Посреди лужи вода шевелилась. Она поднималась из-под земли мягким бугорком, расходилась кругами и выносила песок. Песок оседал вокруг кольцом, и кольцо было уже с тарелку.

Грифон.

Глеб поставил корзину и долго смотрел. Он знал, что видит. Вода из реки, которая стоит выше, проходит под плотиной сквозь песок и выходит здесь, внизу. Сама по себе вода не страшна. Страшен песок. Каждая песчинка, вынесенная наружу, — это крошечная пустота под плотиной. Пустоты сливаются в ход, ход тянется под насыпью к реке, как нора, и растёт с каждым часом. В тот час, когда он дойдёт до реки, река пойдёт в него вся, и плотина сядет, как подрубленная.

— Мансур! — закричал он. — Мансур!

Десятник пришёл, посмотрел, сплюнул и крикнул что-то своим. Через минуту в лужу полетела глина. Её бросали корзинами, топтали ногами, вбивали трамбовкой, сверху навалили хворост. Бульканье стихло.

— Нельзя! — Глеб схватил за руку того, кто тащил вторую корзину. — Нельзя затыкать!

Стражник ударил его древком по спине, и Глеб упал на колени в мокрую глину.

Мансур похлопал ногой по утоптанной заплатке, показал своим: вот так это делается. И ушёл ужинать.

Глеб знал, что будет дальше. Вода давит снизу со всей силой реки. Заткнёшь ей выход — она найдёт другой, в метре, в двух, а ход под землёй будет расти дальше, только теперь его не видно.

*

Стражник уснул после полуночи, как всегда.

Глеб полежал, слушая его дыхание, потом достал из-под камыша тряпку с сухими лепёшками, сунул её за пояс и выполз из-под навеса.

Ночь была чёрная, без луны, только звёзды над рекой. Он прошёл вдоль подошвы плотины, мимо низины — там было тихо, — и спустился к пристани. Лодки стояли тесно, тёмные, сонные, постукивали бортами. Плоскодонка с краю была на месте. Глеб вошёл в воду по колено, нащупал петлю на колу, снял её и потянул лодку к себе.

И услышал барабан.

Глухие удары неслись с середины плотины, с помоста под камышовым навесом, раз за разом. Над гребнем замелькали факелы, кто-то закричал, ему ответили. Барабан всё бил, тяжело и ровно, как сердце.

Глеб стоял по колено в воде, держа верёвку, и понимал, что это значит. Вода вышла снова. Наверное, не в одном месте. Сейчас её будут затыкать, она будет выходить снова, и ход под плотиной будет расти. К утру он может дойти до реки.

Он видел, что бывает потом. Дома по окна в воде, лодки посреди улиц, люди на крышах. А нижние кварталы этого города лежали ниже реки.

Лодка тихо тянула верёвку из рук. Течение здесь было слабое, но ровное: отпусти — и поплывёт сама, на север, к отмели, где, может быть, есть дорога домой.

Он знал, как остановить грифон. Возможно, во всём этом городе знал только он.

Глеб постоял ещё немного. Потом накинул петлю обратно на кол — той же небрежной петлёй, как было, — и побежал к плотине.

*

Грифонов было уже три. У низины горели факелы и стояла вся артель. Мансур кричал, люди таскали глину, глину бросали в жерла, жерла затихали — и через четверть часа вода выходила в новом месте. Песчаные кольца сливались, и у подошвы плотины лежало мокрое поле, которое дышало под ногами. Про пленного, который час назад спал под навесом, никто не вспомнил.

Глеб схватил палку и на сухом месте нарисовал то же, что рисовал днём, только проще.

Два ведра, соединённые трубкой. Одно полное, другое почти пустое. Вода бежит из полного в пустое, и чем больше разница, тем сильнее бежит. Этот опыт показывают в школе: сообщающиеся сосуды. Рядом он нарисовал реку и низину, между ними плотину, а под плотиной ту же трубку — ход. Река — полное ведро. Низина — пустое.

Потом нарисовал вокруг грифона кольцо и воду внутри, поднятую выше земли. Пустое ведро стало полнее, разница меньше. Вода под плотиной пойдёт тише, а тихая вода песка не несёт.

Остановить воду нельзя. Можно отнять у неё силу.

Прибежал Хамдан с факелом. Посмотрел на мокрое поле, на людей с корзинами. Спросил что-то у Мансура, и Мансур ответил длинно, показывая на Глеба, — ничего хорошего, судя по лицу. Хамдан повернулся к Глебу.

Глеб не знал на его языке ни одного из нужных слов. Он показал на грифон. Сложил ладони кольцом. Показал высоту — себе по колено, потом по пояс. Показал воду внутри кольца: поднимается, стоит. Взял щепотку песка из ближнего кольца, показал Хамдану и бросил: вот это должно перестать. Перестанет идти песок — значит, держим. Потом показал на корзины, которые летели в жерло, и резко помотал головой: нет. Не затыкать.

Хамдан смотрел на его руки, потом на рисунок с вёдрами. И вдруг сам поднял одну ладонь, а другую опустил ниже — и медленно поднял нижнюю к верхней.

Глеб понял, что тот понял. Хамдан каждый день делал то же самое у своих ворот: шандорами поднимал воду в рукаве, и реке становилось легче давить на плотину, или опускал — и давить становилось тяжелее. Разницу уровней он знал руками, без всяких вёдер.

Хамдан сказал Мансуру одно слово. Тихо. Мансур открыл было рот, закрыл, повернулся к артели и закричал.

*

Кольцо строили всю ночь.

Корзины с глиной ставили не в жерло, а вокруг, в паре метров от него: земля у самого грифона размокла, как каша, и стенку на ней было не удержать. Ставили плотно, одна к другой, забивали щели глиной и камышом. Кольцо росло: по щиколотку, по колено. Внутри поднималась вода. Глеб стоял на коленях у края и при свете факела смотрел на жерло. Вода шла мутная, с песком. Ещё ряд корзин. Уровень внутри поднялся. Струя ослабла, но песок шёл.

— Ещё, — сказал Глеб по-русски и показал рукой вверх. — Ещё ряд.

Его поняли.

Вокруг второго грифона поставили второе кольцо, вокруг третьего третье. В первое кольцо Глеб велел вставить деревянный жёлоб, снятый с колеса у ближнего арыка: лишняя вода уходила через жёлоб, а не переливалась через край и не размывала корзины, и уровень внутри стоял ровно там, где нужно. Хамдан ходил от кольца к кольцу с факелом и молчал. Мансур таскал корзины наравне со всеми, и шея у него была тёмной от пота.

Под утро, когда небо над рекой посерело, Глеб снова наклонился над первым кольцом. Вода внутри стояла тихая, ровная, почти вровень с жёлобом. Над жерлом она едва заметно шевелилась, как дышит спящий. Глеб зачерпнул пригоршню у самого жерла и поднёс к факелу.

Вода была прозрачной. Ни одной песчинки.

Он не сразу понял, что сидит на земле. Ноги не держали. Он сидел в мокрой глине, держал в ладонях чистую воду и смотрел, как она уходит между пальцами.

Рядом опустился на корточки Хамдан. Тоже зачерпнул, тоже посмотрел. Потом взгляд его скользнул ниже, на тряпичный узелок за поясом у Глеба, из которого торчал край сухой лепёшки. Хамдан смотрел на узелок долго, и Глеб понял: старик знает, зачем копят сухой хлеб. Глеб не отвёл глаз.

Хамдан вытер руку о халат и положил её себе на грудь.

— Хамдан, — сказал он.

— Глеб.

— Галиб, — кивнул Хамдан, как кивнул когда-то Якут, и Глеб уже не стал поправлять.

Хамдан поднялся, сказал что-то стражнику, что-то Мансуру и пошёл по гребню к своему столбу. Над рекой вставало солнце. Вода в кольцах лежала ровно, и в ней отражалось небо.

Глава 7. Порука

Утром за ним пришёл не стражник, а Хамдан. Он остановился у навеса и махнул рукой: идём.

У городских ворот их ждал отец Сергис. Он стоял в тени, опираясь на посох, и, увидев Хамдана, пошёл навстречу. Старики поздоровались коротко, как здороваются люди, которые видят друг друга каждый день, и дальше пошли рядом, разговаривая вполголоса. Глеб шёл сзади. Его одежда за эти недели превратилась в лохмотья: рубашка порвалась на спине, брюки висели бахромой, жилет выгорел до цвета пыли. Прохожие оглядывались, но глиной больше не бросали. Рядом с двумя стариками он был уже не татарином, а чьим-то делом.

Дом, куда они пришли, стоял у большой мечети. Во дворе, в тени тутовника, сидели и стояли люди. Женщина в покрывале держала в руке свёрнутую бумагу. Двое бородачей держали за повод одного верблюда и не смотрели друг на друга. Старик в рваном халате спал, прислонившись к стене. На айване, под навесом, сидел худой человек в белой чалме, и перед ним на подставке лежала раскрытая книга.

— Кади, — сказал Хамдан, наклонившись к Глебу, и показал на человека в белом. Потом на бородачей с верблюдом. Потом сделал ладонями такое движение, будто взвешивал что-то: одно против другого.

Судья, понял Глеб. Тот, кто решает споры.

Рядом с кади на краю ковра сидел писец, и Глеб узнал его сразу — тот самый, бледный, с шихниного айвана. Писец тоже его узнал. Он посмотрел на Глеба, потом на мешочек у него на поясе, где лежали очки, и снова на Глеба, и в этом взгляде было столько надежды, что Глебу стало неловко.

Ждать пришлось долго. Бородачи спорили о верблюде, и кади слушал их с закрытыми глазами. Потом подошла очередь женщины. Писец взял у неё бумагу, развернул, отодвинул на вытянутую руку и прищурился. Строки, видимо, были мелкие. Писец сощурился сильнее и посмотрел на Глеба.

Глеб достал футляр и протянул ему очки.

Писец надел их не сразу — не знал как. Глеб показал на себе: дужки за уши. Писец надел. Посмотрел на бумагу и вдруг начал читать вслух — быстро, гладко, не запинаясь. Кади открыл глаза и уставился на писца. Потом на очки. Потом на Глеба. Он спросил что-то, и писец, не отрываясь от бумаги, ответил. Кади долго смотрел на Глеба, и Глеб не мог понять, хорошо это или плохо.

*

Когда очередь дошла до них, говорил сначала Хамдан. Говорил недолго, показывал то на Глеба, то в сторону реки, и Глеб различил слово, которое за эти недели слышал много раз: так здесь называли плотину. Потом говорил отец Сергис. Он показал на Глеба, на себя, на свой деревянный крест и куда-то в сторону пристани. Кади задал Глебу вопрос. Глеб не понял ни слова, и ответил за него отец Сергис.

Потом кади спросил что-то у Хамдана. Хамдан приложил ладонь к груди и наклонил голову. Кади кивнул и заговорил, медленно, с паузами, а писец, всё ещё в очках, записывал.

Когда кади договорил, писец повернул лист к Глебу и протянул ему тростинку для письма. Глеб не знал, как её держать, и достал свой карандаш. Писец посмотрел на карандаш с тем же выражением, с каким смотрел на очки.

Глеб наклонился над листом. Справа налево по нему бежали ровные строки, чужие и красивые, как орнамент. Он нашёл внизу свободное место и написал, как пишут в ведомостях: «Бродов Г. А.». Подумал и дописал полностью: «Глеб Андреевич Бродов». Кириллица на этой бумаге выглядела так, будто её поставили сюда по ошибке.

Писец долго смотрел на подпись. Потом протянул лист кади. Кади хмыкнул. Отец Сергис улыбнулся одними глазами, как тогда, во дворе у шихны.

Хамдан приложил к листу какую-то печатку. Отец Сергис тоже. Писец, вздохнув, снял очки и протянул их Глебу. Глеб взял, подумал и положил футляр рядом с писцом на ковёр — пусть дочитает остальных. Писец поднял на него глаза и ничего не сказал.

*

У ворот отец Сергис остановил его.

Он постучал себя пальцем по шее, потом достал из рукава серебряную монетку — тонкую, неровную, с вязью, как на стенах мечетей, — и подержал её перед Глебом. Начертил пальцем в воздухе круг, как солнце, которое обходит небо. Показал на себя, на Глеба и куда-то в сторону пристани. И несколько раз повторил одно слово:

— Джизья. Джизья.

Подать, догадался Глеб. С головы, раз в год. Те, кто не молится, как здесь, платят её, и за это их не трогают. Платят вместе — отец Сергис и те, кто живёт в стороне пристани. И теперь он, Глеб, с ними.

Потом отец Сергис поднял семь пальцев и перекрестился. Через семь дней. Приходи.

Хамдан ждал в стороне. Когда Сергис ушёл, он взял Глеба за локоть и повёл домой.

*

Дом Хамдана стоял в нижнем квартале, у самого рукава, минутах в двадцати ходьбы от плотины. Снаружи это была глухая глиняная стена с деревянными воротами. Внутри был двор.

Во дворе росло старое тутовое дерево, и под ним через весь двор бежал арык — узкая канава с прозрачной, почти чистой водой. Арык впадал в маленький бассейн с кирпичными ступеньками, а из бассейна уходил дальше, под стену, к соседям. На северной стороне двора, в тени, стоял айван, а за ним двери в комнаты. В углу была круглая глиняная печь — тандыр, как тот, что Глеб видел у пекарни. Под навесом стоял ослик и сонно жевал. По двору ходили куры.

Навстречу им вышла женщина. Большая, громкая, в цветастом платье, с покрывалом, сбитым на затылок: дома она его у лица не держала. Это была жена Хамдана, Фатима. Она посмотрела на Глеба — на лохмотья, на щетину, на глину, въевшуюся в кожу, — и прищёлкнула языком. Потом сказала что-то мужу, быстро и много, замахала руками, и Хамдан, не споря, повёл Глеба обратно на улицу.

Баня была через два квартала, у мечети: низкое здание под несколькими куполами, в которых светились круглые оконца. Внутри всё было устроено так же, как в любой бане на свете. Холодная комната, где раздевались. Тёплая. Горячая, где пол был таким, что ступать по нему приходилось на цыпочках. Глеб присел и потрогал камни пола ладонью — нет, не камни, обожжённый кирпич — и понял: под полом шёл дым от топки. Тёплый пол, как у римлян в учебнике истории.

Банщик, жилистый старик с полотенцем на бёдрах, уложил Глеба на горячую лежанку и стал тереть его грубой шерстяной рукавицей. С кожи скатывались серые катышки, потом ещё и ещё. Банщик покачал головой и засмеялся. Глеб тоже засмеялся, впервые за много недель, лёжа лицом вниз на горячем кирпиче, и долго не мог остановиться.

Потом он сидел в тёплой комнате, а в медном тазу перед ним стояла вода. Из воды на него смотрел худой, обгоревший человек с бородой, в которой было больше седины, чем он помнил. Глеб долго разглядывал его, прежде чем понял, что это он сам.

*

Дома Фатима подала ему одежду: длинную рубаху из белого хлопка, широкие штаны на шнурке, халат в полоску и кусок ткани на голову. Вещи были ношеные, чистые и пахли сундуком. Подала она их не сразу. Подержала в руках, посмотрела на мужа, и Хамдан коснулся её плеча. Чьи это вещи, Глеб спрашивать не стал.

Свою одежду он отдал Фатиме. Она повертела жилет, нашла молнию и долго водила бегунком вверх и вниз, слушая, как стрекочут зубчики, — точно так же, как Айбек в дельте. Потом сложила всё и убрала в сундук. Блокнот, карандаши и очки Глеб завязал в тряпичный мешочек и повесил на пояс.

Ели на айване, сидя на кошме вокруг скатерти, расстеленной прямо на полу. Лепёшки из тандыра, ещё горячие. Суп с бараниной, луком и морковью — жёлтой, а не оранжевой, и Глеб долго смотрел на неё в ложке, прежде чем попробовать. Пучок зелени, которую ели руками.

А потом Хамдан принёс дыню.

Она была длинная, в сетке трещинок, тяжёлая. Хамдан взял её обеими руками, как берут спящего ребёнка, положил на скатерть и разрезал. Запах ударил сразу, на весь двор, — мёд и что-то цветочное, густое, как у джиды в тугаях. Мякоть была белой, почти прозрачной у корки. Глеб взял ломоть. В Астрахани знали толк в бахче, он вырос на арбузах и думал, что понимает в дынях. Он не понимал ничего.

Фатима смотрела, как он ест, и смеялась. Потом стала показывать на всё, что стояло на скатерти, и называть: хлеб, суп, лук, дыня. Глеб повторял. Путал звуки, и Фатима поправляла его, громко и весело, а Хамдан молчал и улыбался в бороду.