Ургенч выстоит

Якут перестал смеяться.

Он долго смотрел на строчку. Потом взял тростинку и написал под ней свою: девять знаков и кружок. Знаки были другими, двойка и четвёрка — совсем чужими, но Глеб узнал их сразу. Та же десятка, тот же порядок, и единица у обоих — простая палочка.

Якут ткнул тростинкой в Глебов ноль.

— Сифр, — сказал он.

— Цифра, — ответил Глеб, и по спине у него прошёл холодок.

Это он знал. Знал с института, от старика-преподавателя гидравлики, который любил отвлекаться от темы: «алгоритм» — от аль-Хорезми, а «цифра» — от арабского «сифр», пустота, ноль. «Всё, чем вы считаете, молодые люди, пришло из тех краёв, где теперь хлопок и солончаки». Студенты смеялись. Глеб смеялся тоже.

Дальше пошло легче. Якут писал число, Глеб — своё, и они проверяли друг друга, как школьники у доски: складывали, умножали, делили. Через полчаса у них был общий язык — бедный, но точный.

*

Тогда Глеб написал: 2026.

Обвёл число и пустил вокруг стрелку — год, круг солнца, как показывал Сергис, объясняя про подать. Ткнул в число, потом в себя: мой. Потом в Якута: а твой?

Якут прочёл, нахмурился и покачал головой: такого счёта он не знал. Потом написал своё — три знака — и нарисовал рядом тонкий серп.

616.

Он пририсовал ещё одиннадцать серпов, рядком, и обвёл все двенадцать: год. По луне. Потом поставил на листе две точки, провёл от одной к другой линию — дорогу — и сказал два слова, которые Глеб по нескольку раз на дню слышал от артели: «хиджра» и «Мухаммад». И что-то ещё, приложив ладонь к сердцу.

Шестьсот шестнадцать лунных лет от переселения пророка.

Глеб взял карандаш. Лунный месяц — двадцать девять с половиной суток, это он помнил. Двенадцать месяцев — триста пятьдесят четыре дня, на одиннадцать дней короче солнечного года. Он посчитал столбиком на краю страницы, и вышло, что шестьсот шестнадцать лунных лет — это без малого шестьсот солнечных.

А когда переселялся пророк?

Глеб честно попытался вспомнить и не смог. В школьном учебнике это было где-то посередине, между падением Рима и крестовыми походами, на одной странице с Карлом Великим, от которого в голове осталось только имя. Промежуток растягивался на целую эпоху.

Он смотрел на свой столбик. Точное число лет — от события, которое могло случиться когда угодно. С тем же успехом можно было мерить глубину реки, не зная, где у неё дно.

*

Якут, видно, понял, что ответа не вышло. Он перевернул лист, показал на Глеба и широко повёл рукой: а откуда ты? Покажи.

Глеб нарисовал Каспий.

Он рисовал его сотни раз — на планёрках, на полях отчётов, на салфетках в кафе, — и рука вела линию сама: длинное море, похожее на морского конька, с пальцем Апшерона на западном берегу и заливом Кара-Богаз на восточном. Сверху, с севера, в море впадала река, расходясь веером проток. Глеб поставил в веере точку.

— Итиль, — сказал он.

Якут смотрел на рисунок так, как Глеб когда-то смотрел с лодки на плотину. Потом схватил свой лист и стал рисовать сам, быстро и уверенно, — и Глеб не сразу понял, что видит. Море у Якута было круглым, как блюдо, реки — прямыми, а Хорезм почему-то оказался слева, Итиль же — внизу, под морем.

Глеб повернул его лист вверх ногами, и всё встало на место. Якут рисовал мир так, как здесь было принято, — югом кверху.

Они смеялись так, что из соседней ниши выглянул переписчик.

Потом Якут стал называть. Хазарское море — так он звал Каспий. Хорезм. Город — и он ткнул пальцем в пол: здесь. От города он провёл пунктир на северо-запад, через пустое место, к Итилю и выше по реке, к Булгару, и пошёл по пунктиру двумя пальцами — тем же движением, каким на помосте шёл Хамдан. Верблюды. Много дней. Отсюда.

Потом он показал на Итиль и на пол, поводил пальцами туда и обратно: купцы, отсюда — туда. Нарисовал над Итилем корону, вокруг неё человечков с копьями и снова ткнул в пол. Хорезмийцы. Стража того, кто носил корону.

Глеб смотрел на точку в веере проток. Его город. Хорезмийцы ходили туда с караванами, жили там, стояли с копьями у трона, — так давно, что от трона и следа не осталось. В Астрахани хазарскую столицу искали всю его жизнь и не нашли.

— Итиль — йок, — сказал Якут и перечеркнул точку. Потом показал на Глеба и пошевелил пальцами над рисунком: огонь. — Рус.

И погрозил ему пальцем, смеясь.

Святослав, вспомнил Глеб. «Иду на вы». Хазары. Было это раньше Карла Великого или позже, он не помнил. Давно.

Рядом с городом Якут вывел длинное слово и прочёл:

— Аль-Джурджания.

Потом, помедлив:

— Гургандж.

Это слово Глеб слышал от артели и от Фатимы сотню раз и думал, что так здесь зовут крепость или старую часть города. Оказалось — весь город. Так называли его сами горожане.

Якут махнул рукой в сторону улицы, где шумели кангли:

— Ургенч.

Город один, а имён три, подумал Глеб. Горожане говорят «Гургандж», кангли — «Ургенч», Якут — по-арабски. Про себя Глеб звал его Ургенчем: под этим именем город стоял в его времени. Как с Астраханью. На краеведении им рассказывали, что при Орде она звалась Хаджи-Тарханом и стояла выше по Волге, на другом берегу, а потом её перенесли на Заячий бугор, и старое место заросло. Имя переехало вместе с людьми, а место…

Додумать он не успел: Якут уже рылся в своих листах.

*

Из-под стопки он вытащил пачку исписанных листов, перевязанную шнурком. Глеб уже догадался, что это не чужие книги, а его собственные записи: Якут собирал всё, что мог узнать о землях и городах, и, похоже, задумал из этого большую книгу. Он нашёл нужный лист и прочёл вслух — по-арабски, нараспев, водя пальцем по строке. Потом отложил лист, нарисовал финиковую пальму, рядом с ней человека ростом с пальму, написал над человеком «ар-рус» и посмотрел на Глеба. Сверху вниз. С головы до ног. И скорбно покачал головой.