
Полная версия:
В поисках утраченного – (роман)
— Зачем ты так мучаешь себя? Неужели нельзя выбрать книги попроще?
— Можно, — ответил Иоане.
— Но ты не выбираешь.
— Потому что простые ответы не всегда объясняют сложные вопросы.
— А сложные ответы всегда верны?
Иоане улыбнулся.
— Нет. Поэтому их и приходится проверять.
Монах покачал головой.
— Ты ищешь трудности там, где другие стараются их избежать.
— Возможно, потому, что они уже знают, что ищут. А я пока только начинаю понимать, чего не знаю.
Старик внимательно посмотрел на него.
— Береги себя, сын мой. Знание может сделать человека мудрым, но может и возгордить его. Не думай, что, научившись рассуждать о Боге, ты приблизился к Нему больше, чем человек, который умеет молиться в тишине.
Эти слова Иоане принял серьёзно.
Он не видел противоречия между верой и исследованием. Но уже понимал, что их отношения требуют особой осторожности. Философское рассуждение не должно превращаться в самолюбование, а вера — в отказ от мысли. Человеку необходимо сохранять смирение перед тем, что превосходит его возможности, и одновременно не бояться задавать вопросы там, где разум способен искать ответ.
Постепенно Константинополь переставал быть для него просто огромным городом. Он становился школой, в которой каждый день приносил новое испытание.
И всё же Иоане ещё не знал, что самое важное знакомство его интеллектуальной жизни будет связано не с отдельным учителем и не с одной книгой. Впереди его ожидал мир неоплатонической философии — сложная система взглядов, в которой вопрос о единстве и множественности занимал центральное место.
Ему предстояло встретиться с мыслью Прокла, но до этой встречи оставалось пройти ещё немало дорог.
Глава 3. Спор о невидимом
В Константинополе Иоане постепенно привыкал к тому, что даже самые обычные встречи могли неожиданно превращаться в философские беседы.
На рынке спорили о ценах, в порту — о морских путях, в монастырских дворах — о церковных делах, а в помещениях, где собирались образованные люди, разговоры нередко касались вопросов, которые невозможно было разрешить ни властью, ни богатством, ни одним лишь авторитетом древних книг.
Особенно оживлённые споры возникали вокруг природы души, происхождения мира и отношения человеческого разума к Божественному началу.
Иоане всё чаще посещал такие собрания. Поначалу он предпочитал молчать, внимательно прислушиваясь к каждому участнику. Но постепенно в его заметках стали появляться не только выписки из прочитанных книг, но и собственные рассуждения.
Он обнаружил, что философские положения, которые на первый взгляд казались отвлечёнными, имели прямое отношение к тому, как человек понимает самого себя.
Если душа бессмертна, что именно в ней сохраняется после смерти тела? Если мир сотворён Богом, означает ли это, что его устройство можно постичь разумом? Если всякое знание начинается с чувственного восприятия, каким образом человек приходит к пониманию того, что невозможно увидеть или потрогать?
Однажды вечером он задержался после беседы с несколькими образованными монахами. Разговор касался сочинений древних греков, и один из присутствующих заметил, что некоторые философские положения могут оказаться опасными, если принимать их без должного богословского осмысления.
— Опасны не книги, — возразил другой участник. — Опасно читать их невнимательно.
— А кто определит, насколько внимательно следует читать?
— Тот, кто понимает предмет.
— Но если сам предмет касается Бога, разве человеческому разуму дано судить о нём?
Иоане, до этого молчавший, поднял глаза.
— Простите, но разве разуму следует отказаться от вопроса только потому, что ответ превосходит его возможности?
Собеседники повернулись к нему.
— Ты полагаешь, что философия способна объяснить всё? — спросил старший монах.
— Нет. Но если она не способна объяснить всё, это ещё не означает, что ей не следует пытаться понять хотя бы часть.
— А если попытка приведёт к ошибке?
— Тогда нужно исправить ошибку.
Старший монах некоторое время смотрел на молодого человека, затем произнёс:
— Ты говоришь так, будто истина всегда готова принять того, кто ищет её с добрыми намерениями.
— Разве это не так?
— Добрых намерений недостаточно. Иногда человек искренне стремится к истине, но его разум приводит его туда, где он начинает отрицать то, что прежде признавал священным.
Иоане задумался.
— Значит, следует проверять не только выводы, но и сам путь рассуждения?
— Именно.
В этом ответе не было окончательного решения спора. Но молодой книжник почувствовал, что столкнулся с проблемой, которая будет сопровождать его долгие годы: как сохранить верность христианской вере и одновременно использовать философию как самостоятельный инструмент познания?
Он не хотел выбирать между разумом и верой только потому, что кто-то объявил их несовместимыми.
Однако понимал, что лёгкого ответа здесь не существует.
Имя Иоанна Итала он услышал не в первый день своего пребывания в Константинополе. О нём говорили как о человеке необычайного ума, знатоке философии и продолжателе интеллектуальной традиции, связанной с Михаилом Пселлом.
Итал происходил из Южной Италии, получил образование в византийской среде и приобрёл известность благодаря своим занятиям философией. Его имя было связано с преподаванием античной мысли, особенно платонической традиции, а также с острыми спорами о допустимых пределах философского рассуждения в христианском обществе.
Для Иоане это имя стало особенно важным.
Он хотел понять, почему вокруг философа возникали столь противоречивые оценки. Одни восхищались его образованностью, другие считали его рассуждения опасными. Но чем больше молодой грузин узнавал о византийской интеллектуальной жизни, тем яснее видел: подобные столкновения были не случайностью, а частью самой истории философии.
В XI веке споры вокруг Иоанна Итала приобрели особую остроту. В 1082 году его учение стало предметом церковного разбирательства, после которого были осуждены положения, связанные с рядом философских и богословских вопросов.
Иоанн внимательно изучал доступные сведения, пытаясь отделить реальные идеи Итала от позднейших пересказов и обвинений.
Однажды он спросил знакомого переписчика:
— Ты знаешь, почему его так боялись?
— Кого?
— Иоанна Итала.
Переписчик пожал плечами.
— Говорят, он слишком много рассуждал о том, о чём следовало бы молчать.
— А ты читал его сочинения?
— Некоторые.
— И что думаешь?
— Думаю, что не всякий человек способен спокойно слушать того, кто задаёт неудобные вопросы.
— Но ведь вопросы сами по себе не могут быть преступлением.
— Вопросы — нет. Однако иногда они становятся началом спора, который выходит далеко за пределы книжной комнаты.
Иоане задумался.
— Значит, философ должен бояться последствий собственных мыслей?
— Философ должен понимать, что живёт среди людей, а не среди одних только книг.
Эта мысль показалась ему важной.
Он не собирался превращать философию в средство противостояния вере или церковной традиции. Но и отказываться от исследования лишь ради спокойствия не хотел.
Впервые перед ним ясно обозначилась опасность, которую несёт свободная мысль в обществе, где религиозные убеждения, политическая власть и образование тесно переплетены.
В один из последующих дней Иоане получил возможность присутствовать при чтении философского текста, посвящённого природе единого начала.
Чтец медленно произносил греческие слова, время от времени останавливаясь, чтобы объяснить сложные выражения. Несколько слушателей делали записи. Другие предпочитали следить за ходом рассуждения, не отвлекаясь на письмо.
Иоане сидел ближе к стене, положив перед собой дощечку.
Речь шла о том, что всякое множество предполагает нечто объединяющее его, а любое сложное устройство мира требует объяснения того, каким образом отдельные части образуют целое.
— Если всё состоит из множества, — спросил один из слушателей, — откуда возникает единство?
— А если существует единое, — возразил другой, — каким образом из него происходит множество?
Чтец остановился.
— Именно этот вопрос и составляет одну из центральных трудностей философии.
Иоане поднял голову.
Ему показалось, что он уже встречался с этой мыслью, хотя раньше не мог сформулировать её так ясно. В природе всё было различным, но одновременно связанным. Человек состоял из множества частей, однако воспринимал себя как единое существо. Государство объединяло разные земли и народы. Даже книга, состоявшая из множества слов, становилась целостной только благодаря смыслу, который соединял их.
Но если искать начало этого единства, куда следовало направить мысль?
Он сделал несколько записей, затем остановился.
— Ты что-то хочешь сказать? — спросил чтец.
— Мне кажется, мы слишком часто начинаем рассуждение с отдельных вещей, — ответил Иоане. — Но, возможно, прежде нужно понять, что делает их единым целым.
— А ты знаешь, что именно делает их единым?
— Нет. Но теперь понимаю, почему этот вопрос нельзя обойти.
Чтец внимательно посмотрел на него.
— Тогда тебе следует познакомиться с Проклом.
Иоане почувствовал, как внутри него словно открылось новое пространство.
— Кто он?
— Один из величайших представителей поздней платоновской философии. Его сочинения требуют терпения, точности и хорошей подготовки. Если ты действительно хочешь разобраться в природе единства и множественности, без него тебе будет трудно.
— Где можно найти его книги?
— Не всякая библиотека располагает полным собранием его трудов. И не всякий читатель способен пройти через них, не потеряв нить рассуждения.
— Но книги существуют?
— Существуют.
Иоане опустил глаза на свои записи.
В тот вечер он впервые услышал имя, которое впоследствии станет одним из главных в его интеллектуальной судьбе.
Прокл.
Он ещё не знал, сколько труда потребует знакомство с его философией. Не знал, что однажды возьмётся за перевод «Начал теологии» и создаст к ним обстоятельный комментарий. Не знал и того, что именно эта работа станет одним из важнейших памятников грузинской философской мысли.
Но теперь у него появилась новая цель.
Не просто читать древних авторов, а понять, как устроено само движение мысли.
Иоане вышел на улицу. Вечерний город шумел, над крышами медленно сгущались сумерки. Где-то звонили колокола, вдалеке слышались голоса торговцев, а в гавани продолжалась работа.
Он шёл по узкой улице и думал о едином начале, из которого, согласно философам, происходит множество вещей.
Возможно, именно этот вопрос и станет дорогой, ведущей его через всю жизнь.
Глава 4. Книга за семью печатями
В библиотеке, куда Иоане приходил почти каждый день, существовал особый порядок. Самые востребованные книги лежали на нижних полках, чтобы их можно было достать без посторонней помощи. Редкие рукописи хранились отдельно. Некоторые выдавали только в присутствии смотрителя, а к другим допускали лишь тех, кому доверяли настолько, чтобы не опасаться за сохранность драгоценных листов.
Однажды Иоане обратился к библиотекарю с просьбой показать ему сочинения Прокла.
Старик, сухощавый, с внимательными глазами и привычкой поправлять рукав перед каждым ответом, отложил пергамент, над которым работал.
— Прокла? А почему именно его?
— Мне сказали, что он сумел объяснить, как из единого возникает множество и каким образом мир сохраняет своё единство.
— Кто тебе это сказал?
— Один из учёных, у которых я слушал чтение философских текстов.
— И ты решил, что сможешь понять Прокла?
— Я решил, что должен попробовать.
Библиотекарь посмотрел на него с нескрываемым любопытством.
— Многие приходят сюда с подобными намерениями. Они слышат имя великого философа, находят его сочинения, читают несколько страниц и возвращаются к книгам, которые им понятнее.
— А вы считаете, что мне следует поступить так же?
— Я считаю, что сначала нужно узнать, что именно ты ищешь. Иначе даже самая великая книга окажется для тебя лишь собранием трудных слов.
Иоане не стал возражать.
— Я хочу понять, почему мир не распадается на отдельные, не связанные между собой вещи. Почему во всём существующем можно обнаружить порядок? И каким образом человеческий разум способен этот порядок постичь?
Старик некоторое время молчал, затем поднялся и направился к дальней части помещения. Там, за тяжёлой деревянной дверцей, находился шкаф с рукописями, которыми пользовались редко.
— Подожди здесь.
Он вернулся не сразу. В руках у него была книга в потемневшем переплёте. Старик положил её на стол, осторожно раскрыл и придержал страницы, чтобы те не свернулись.
— Это не весь Прокл, — сказал он. — Но здесь есть то, с чего можно начать.
Иоане склонился над рукописью.
Перед ним лежал текст, который требовал не просто знания греческого языка, а умения следить за сложнейшей последовательностью рассуждений. Каждое положение опиралось на предыдущее. Автор словно возводил здание, в котором нельзя было переставить ни одного камня, не нарушив целого.
— Что это за сочинение? — спросил Иоане.
— «Начала теологии».
— Почему оно так называется?
— Потому что автор пытается изложить основные положения о первоосновах сущего, о единстве, о причинах и порядке бытия. Но не думай, что название обещает тебе простое объяснение устройства мира.
Старик усмехнулся.
— Иногда самые короткие книги оказываются самыми трудными.
Иоане провёл взглядом по первой странице. В тексте встречались знакомые ему слова, но их сочетания образовывали совершенно новую систему понятий. Здесь нельзя было довольствоваться приблизительным пониманием. Ошибка в одном определении могла привести к неверному прочтению всего последующего рассуждения.
— Можно мне переписать несколько страниц?
— Можно. Но сначала прочитай их.
— Я и собирался.
— Нет, молодой человек. Ты собирался переписать. А это не одно и то же.
Библиотекарь придвинул к нему лампаду.
— Прочти первое положение. Потом скажи, что ты понял.
Иоане начал читать.
К вечеру он успел пройти лишь несколько страниц.
Сначала ему казалось, что трудность заключается в незнакомых терминах. Он выписывал их на отдельную дощечку, сопоставлял значения, возвращался к уже прочитанному. Но постепенно понял, что проблема глубже. Прокл не просто сообщал сведения. Он требовал от читателя принять участие в движении мысли.
Каждое доказательство заставляло проверять предыдущие рассуждения. Каждое определение имело значение для последующих выводов. В тексте не было случайных переходов, которыми можно было бы пренебречь ради общего впечатления.
Иоане отложил перо.
— Не получается, — произнёс он.
Библиотекарь, сидевший неподалёку, поднял голову.
— Что именно?
— Я понимаю отдельные положения, но не могу удержать всю последовательность.
— Значит, ты торопишься.
— Я читаю медленно.
— Медленно — не значит внимательно. Ты пытаешься запомнить то, что ещё не осмыслил.
Иоане посмотрел на него.
— Но если я буду останавливаться после каждой строки, то никогда не закончу книгу.
— А если прочитаешь её быстро, но не поймёшь, разве это будет лучше?
Молодой человек невольно улыбнулся.
— Вы, кажется, получаете удовольствие, когда ставите ученика в затруднительное положение.
— Нет. Я получаю удовольствие, когда он начинает понимать, почему оказался в затруднительном положении.
Старик придвинул к нему рукопись.
— Попробуй иначе. Не спрашивай, что автор хочет сказать на этой странице. Спроси, почему он не может сказать это иначе. Какое положение ему необходимо доказать прежде, чем перейти к следующему?
Иоане снова склонился над текстом.
Теперь он читал не торопясь, словно пытался услышать внутренний ритм рассуждения. Постепенно отдельные положения начали связываться между собой. Он ещё не постигал философию Прокла, но уже ощущал её архитектуру.
И это открытие поразило его.
Перед ним был не просто текст древнего учёного. Перед ним возникал целый способ мышления, в котором каждая мысль имела своё место, а доказательство становилось дорогой от одного понятия к другому.
Он вдруг понял, что философия может быть не только размышлением о мире, но и строгим искусством построения мысли.
С тех пор Иоане стал возвращаться к рукописи при каждой возможности.
Иногда он задерживался в библиотеке до тех пор, пока смотритель не напоминал ему о времени закрытия. Иногда брал записи с собой и продолжал работу в уединении. Его листы постепенно заполнялись определениями, вопросами, краткими замечаниями и попытками самостоятельно восстановить ход доказательств.
Но чем глубже он погружался в текст, тем сильнее ощущал одну трудность.
Прокл писал для людей, владевших определённой философской традицией. Его термины были понятны подготовленному читателю, однако для человека, не знакомого с предшествующими рассуждениями, многие положения могли показаться почти непостижимыми.
Иоане задумался: если даже образованному читателю приходится прилагать такие усилия, то каким образом философское наследие может стать достоянием других народов?
Он вспомнил свою родину.
В Грузии были монастыри, книжники, переводчики, учёные люди, существовала богатая традиция духовной литературы. Но далеко не каждый сложный греческий текст был доступен на грузинском языке. А ведь язык не должен становиться преградой для мысли.
Однажды он поделился этим размышлением с библиотекарем.
— Ты хочешь перевести Прокла? — удивился старик.
— Пока я хочу понять его.
— Это разумное начало.
— Но если пойму, разве не следует передать его другим?
— А ты уверен, что сумеешь сохранить смысл?
— Не уверен. Поэтому и придётся учиться.
Старик задумался.
— Переводчик иногда оказывается в более трудном положении, чем сам философ. Автор может позволить себе сложное выражение, потому что знает, что имеет в виду. Переводчик же должен найти слова, которые донесут мысль до человека, живущего в другой языковой и культурной среде.
— Значит, недостаточно заменить одно слово другим?
— Разумеется. Нужно понять, почему автор выбрал именно это слово и какое место оно занимает в его рассуждении.
Иоане посмотрел на раскрытую рукопись.
— Тогда перевод тоже становится философской работой.
— Если переводчик действительно понимает то, что переводит, — ответил старик. — В противном случае он лишь переносит непонятные слова из одной книги в другую.
Они оба рассмеялись.
Но для Иоане эта беседа стала важнее, чем могло показаться со стороны. Впервые он увидел перед собой задачу, которая соединяла бы два его стремления: постичь древнюю философию и сделать её доступной людям, говорившим на его родном языке.
Он ещё не знал, каким окажется его дальнейший путь. Не знал, где ему предстоит работать, сколько раз придётся менять место пребывания и какие трудности возникнут на пути. Но постепенно в его сознании складывалось понимание собственного призвания.
Учиться ради себя было недостаточно.
Знание должно продолжать жить после того, как человек, открывший его для себя, покинет этот мир.
И, возможно, именно в этом заключалось главное предназначение книги.
Поздно вечером Иоане вышел из библиотеки. В коридоре было темно, лишь из соседнего помещения пробивался свет небольшой лампады. Он остановился, прислонился к прохладной стене и закрыл глаза.
В памяти возникли слова, прочитанные в начале рукописи. Он повторил их про себя, затем попытался восстановить доказательство.
Получилось не сразу.
Он вернулся за стол, снова открыл книгу и продолжил работу.
За окнами постепенно затихал город. Где-то вдалеке раздавались голоса, закрывались лавки, последние прохожие торопились домой. Но в небольшой библиотеке ещё долго горел огонь.
Иоане не замечал, как проходит время.
В эту ночь он не открыл окончательную истину и не постиг тайну мироздания. Он сделал нечто гораздо более скромное, но необходимое: научился не отступать перед трудной мыслью. А это было первым условием его будущего философского труда.
Глава 5. Когда ученик начинает спорить
Прошло немало времени с тех пор, как Иоане впервые открыл рукопись Прокла. Теперь он уже не испытывал прежнего смущения перед сложными построениями древнего философа. Многие понятия, которые прежде казались ему непроницаемыми, постепенно обретали ясность. Он научился прослеживать последовательность доказательств, различать исходные положения и выводы, замечать, когда автор переходит от одного уровня рассуждения к другому.
Но вместе с пониманием приходило новое беспокойство.
Чем глубже Иоане проникал в философскую систему Прокла, тем чаще обнаруживал, что согласие с отдельным положением ещё не означает согласия со всей системой. Иногда мысль казалась безупречной в пределах одного доказательства, но вызывала вопросы, когда её сопоставляли с другими представлениями о мире.
Иоане начал вести особые записи. В одной части листа он выписывал положения Прокла, в другой — собственные замечания. Иногда между ними возникали короткие вопросы, на которые он пока не мог ответить.
Однажды библиотекарь, заглянув через его плечо, заметил:
— Ты стал чаще спорить с автором.
— Я не спорю. Я пытаюсь понять.
— Раньше ты говорил то же самое, когда просто не соглашался.
— Теперь я хотя бы могу объяснить, почему не соглашаюсь.
Старик усмехнулся.
— Это уже опаснее.
— Для кого?
— Для учителя, если ученик действительно научился думать самостоятельно.
Иоане отложил перо.
— Разве учитель должен желать, чтобы ученик оставался зависимым от его мнения?
— Нет. Но многие именно этого и желают. Им нравится, когда их слушают, повторяют за ними и благодарят за каждое объяснение. Гораздо труднее встретить человека, который однажды приходит и говорит: «Учитель, здесь вы ошиблись».
— А если он действительно ошибся?
— Тогда учитель должен выслушать его доводы.
Иоане задумался.
— Значит, право на сомнение принадлежит не только ученику?
— Разумеется. Иначе обучение превращается в передачу чужой уверенности.
Эти слова глубоко запали ему в память.
Вскоре Иоане получил возможность присутствовать при философской беседе, где обсуждались вопросы соотношения первопричины и мира явлений. Среди участников находились люди с различной подготовкой и взглядами. Одни придерживались традиционного толкования античных авторов, другие пытались согласовать философские положения с христианским учением.
Разговор начался с обсуждения природы причинности, но постепенно перешёл к более сложной проблеме.
— Если всё существующее имеет причину, — сказал один из собеседников, — то необходимо признать существование первоначала, которое не зависит от чего-либо другого.
— Это понятно, — ответил другой. — Но каким образом от единого первоначала возникает множество различных вещей?
— Через последовательность причин и следствий.
— Тогда не появляется ли опасность представить первоначало лишь первым звеном бесконечной цепи?
— Нет, если признать его особую природу.
Иоане слушал, внимательно следя за ходом разговора. Он уже встречал подобные рассуждения у Прокла, но теперь видел, как одни и те же понятия становились предметом различных толкований.
Наконец один из присутствующих обратился к нему:
— Ты давно изучаешь эти вопросы. Каково твоё мнение?
— Я думаю, что прежде необходимо определить, что именно мы называем причиной.
— Разве это не очевидно?
— Если бы было очевидно, мы не спорили бы столько времени.
Несколько человек улыбнулись.
— Продолжай, — предложил собеседник.
— Когда мы говорим о причине отдельной вещи, то обычно подразумеваем нечто, благодаря чему она возникает. Но если речь идёт о первоначале всего сущего, нельзя без дополнительных доказательств переносить на него обычные представления о причинности. Иначе мы рискуем приписать ему свойства того мира, который сами пытаемся объяснить.
Старший участник беседы медленно кивнул.
— Ты прочитал это у Прокла?
— Некоторые основания для такого рассуждения я нашёл у него. Но сам вопрос возник у меня при сопоставлении разных положений.
— Значит, ты уже не просто читаешь.
— Я всё ещё учусь.
— Хорошо. Только помни: самостоятельность мысли не освобождает от обязанности доказывать её.
Иоане склонил голову.
Он понимал, что пока его знания недостаточны для больших философских споров. Но впервые почувствовал удовлетворение не от того, что сумел правильно воспроизвести чужое рассуждение, а от того, что обнаружил собственный вопрос и сумел выразить его словами.

