ОДИНОЧЕСТВО БЕССМЕРТИЯ - (роман)

Глава девятая. Дорога на север

В тот год Галактион особенно часто возвращался мыслями к Москве. Город этот уже однажды возникал в его воображении как далёкое пространство большой литературы, где жили и работали люди, чьи имена он знал по книгам. Теперь возможность увидеть их собственными глазами перестала быть мечтой.

Он собирался в дорогу без особой торжественности. Несколько вещей, бумаги, тетради, необходимые деньги — всё это помещалось в небольшой дорожный багаж. Но самое важное он вёз с собой не в чемодане. Это были стихи, вопросы, сомнения и ожидания, которые за последние годы накопились в нём.

Накануне отъезда один из знакомых спросил:

— Надолго уезжаешь?

— Пока не знаю.

— А что собираешься там делать?

— Смотреть, слушать, знакомиться.

— И всё?

— А разве этого мало?

Собеседник усмехнулся:

— Ты, поэты, умеете находить занятие даже там, где другие ничего не замечают.

— Вот потому-то нам и приходится путешествовать, — ответил Галактион.

Разговор этот — художественная реконструкция, но он передаёт одну из важных особенностей его характера: желание наблюдать, сопоставлять, искать смысл за внешней стороной событий.

Дорога постепенно уводила его от знакомых мест. За окном менялись станции, пейзажи, лица. В вагоне говорили о войне. Она уже давно перестала быть далёким событием, о котором можно прочитать в газете и забыть. Люди обсуждали мобилизацию, письма с фронта, цены, слухи, судьбы близких.

Один пассажир, пожилой человек с усталым лицом, долго смотрел в окно, а потом повернулся к соседу:

— Всё говорят, скоро закончится. Только каждый месяц всё хуже.

— Кто знает, — ответил тот. — Может, ещё год, и всё переменится.

— Год? Да за год можно потерять целую жизнь.

Галактион слушал молча. Он не вмешивался, но запомнил интонацию последней фразы. В ней было больше правды, чем в многочисленных газетных рассуждениях.

Москва встретила его шумом улиц, движением экипажей, людскими толпами и особой городской энергией. Здесь жизнь словно не желала останавливаться, даже когда за её пределами бушевала война. Магазины работали, театры принимали публику, в редакциях спорили о новых книгах, в литературных кругах обсуждали будущее искусства.

Галактион чувствовал себя одновременно уверенно и немного растерянно. Он приехал не как случайный путешественник. За ним уже стояла первая книга, которую читали на родине. Но здесь его имя ещё не было известно большинству людей.

Он оказался в положении человека, которому предстоит начать знакомство заново.

В Москве ему удалось встретиться с Александром Блоком, Валерием Брюсовым и Константином Бальмонтом. Для молодого грузинского поэта это были важные встречи. Он увидел людей, чьё творчество давно существовало в его внутреннем мире.

Особенно сильное впечатление производило само ощущение близости литературы. В книгах великие поэты казались почти недосягаемыми. В жизни они были людьми со своими привычками, усталостью, настроением, манерой говорить и слушать.

Галактион понимал, что нельзя ожидать от встречи с известным автором какого-то волшебного откровения. Поэзия не передаётся от человека к человеку вместе с рукопожатием. Но увидеть, как живёт и мыслит настоящий мастер, было для него чрезвычайно важно.

Представим одну из таких встреч — не как документально записанный разговор, а как художественную сцену, в которой выражено его состояние.

В комнате было достаточно тихо. Галактион держал в руках свои бумаги, стараясь не показывать волнения. Он не хотел выглядеть человеком, который приехал просить признания. Ему хотелось прежде всего понять.

— Вы из Грузии? — спросили его.

— Да.

— И пишете стихи?

— Пытаюсь.

— Почему «пытаюсь»? Разве вы не издали книгу?

— Издал. Но это ещё не означает, что всё получилось.

— Вы слишком строги к себе.

— Возможно. Но если перестать быть строгим, можно однажды обнаружить, что давно ничего не ищешь.

Собеседник мог бы улыбнуться.

— А что вы ищете?

Галактион немного помолчал.

— Свой голос. Чтобы он был слышен даже тогда, когда я не называю своего имени.

Он не мог знать, насколько близко подбирается к одной из главных задач собственной жизни. Поэту предстояло ещё много работать, пережить признание и разочарования, увидеть, как меняется литературная мода. Но уже тогда он понимал, что подлинное творчество не может состоять из подражания.

Встречи с Блоком, Брюсовым и Бальмонтом были для него не столько уроками определённой школы, сколько возможностью увидеть разные пути поэзии.

Валерий Брюсов представлял собой особый тип литературной организованности и воли. Блок — иной мир, в котором личное чувство и историческое предчувствие соединялись с музыкальностью стиха. Бальмонт был связан с другой, более свободной и музыкальной стихией символизма.

Галактион не обязан был выбирать кого-то одного. Он мог учиться у каждого, оставаясь самим собой.

Позднее он побывал и в Петрограде. Северная столица произвела на него иное впечатление. Здесь было больше строгости, пространства и холодной торжественности. Вода, мосты, каменные фасады, изменчивое небо создавали настроение, которое трудно было спутать с московским.

Однажды, остановившись у набережной, он долго смотрел на реку. Рядом двое прохожих спорили о войне.

— Не может же это продолжаться бесконечно!

— История ничего не обещала нам насчёт сроков.

— А людям что делать?

— Жить, пока дают.

Галактион отвернулся от собеседников. Ему показалось, что в этих простых словах заключено что-то от всей эпохи.

Он думал о Грузии, о знакомых улицах Кутаиси и Тифлиса, о литературной среде, в которой начинался его путь. Теперь всё это представлялось ему частью большого мира. Родина не стала меньше оттого, что он увидел другие города. Напротив, она обрела для него новый масштаб.

Возвращаясь, Галактион вёз с собой не только впечатления от встреч. Он привозил новые требования к самому себе. Ему хотелось писать точнее, глубже, свободнее. Он всё меньше удовлетворялся тем, что могло вызвать одобрение знакомых, и всё больше думал о том, что останется после него.

Впереди была другая дорога — не железнодорожная, а внутренняя. И на ней ему предстояло разобраться с вопросами, которые нельзя было решить ни одной литературной встречей.

Глава десятая. Ольга

Галактион познакомился с Ольгой Окуджавой ещё до того, как его имя стало широко известно. Их сближение началось не с громких признаний и не с обещаний, а с человеческого интереса, который постепенно приобретал всё большее значение.

Ольга была молодой женщиной с собственными взглядами и убеждениями. Она принадлежала к семье, где общественные события воспринимались не как отвлечённые разговоры, а как часть личной судьбы. В её окружении обсуждали политику, будущее страны, положение людей, необходимость перемен.

Галактион тоже не был равнодушен к происходящему, но его главным способом познания мира оставалась поэзия. Он мог долго размышлять над одной фразой, над взглядом человека, над случайной встречей. Там, где другой видел событие, он иногда видел целую историю.

Они были разными. И именно это различие могло притягивать их друг к другу.

Встречи постепенно становились привычными. Иногда разговор начинался с литературных новостей, иногда — с повседневных дел. Но Галактион всё чаще замечал, что ждёт не столько самой встречи, сколько возможности услышать голос Ольги.

Однажды он пришёл к ней с небольшой тетрадью.

— Опять стихи? — спросила она.

— А ты ожидала, что я принесу пирог?

— Пирог был бы полезнее.

— Значит, стихи сегодня проигрывают?

— Я этого не сказала. Просто человек не может всю жизнь питаться стихами.

— Поэты, к сожалению, иногда пытаются.

— И чем это заканчивается?

— Обычно тем, что они пишут ещё одно стихотворение.

Ольга рассмеялась.

— Ты умеешь отвечать так, чтобы ничего не объяснить.

— Это профессиональное качество.

— Нет, Галактион. Иногда мне хочется услышать от тебя простой ответ.

— Например?

— Что ты думаешь о завтрашнем дне.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Я думаю, что он наступит.

— Это я и без тебя знаю.

— А остальное зависит от того, что мы с ним сделаем.

— Вот теперь ты говоришь почти как человек, а не как поэт.

— Неужели это так заметно?

Она снова улыбнулась, но разговор не закончился шуткой.

— Ты собираешься всю жизнь писать? — спросила Ольга.

— Если смогу.

— А жить?

— Разве это разные вещи?

— Для тебя, может быть, нет. Для других — иногда очень даже разные.

Галактион задумался. Ему хотелось ответить красиво, но он почувствовал, что сейчас это было бы неуместно.

— Я не знаю, каким буду через десять лет, — сказал он наконец. — Но знаю, что не хочу перестать писать.

— А если придётся выбирать между стихами и человеком?

— Почему ты думаешь, что обязательно придётся?

— Потому что ты иногда исчезаешь в своих мыслях так, будто вокруг никого нет.

Он хотел возразить, но не нашёл убедительных слов.

Ольга не требовала, чтобы он отказался от поэзии. Ей хотелось знать, есть ли в его жизни место для неё самой. И это было справедливое желание.

Их отношения развивались в то время, когда будущее становилось всё менее определённым. Война меняла привычный уклад, политические разговоры приобретали всё большую остроту, а молодые люди вокруг них всё чаще задумывались о том, что будет дальше.

Ольга была связана с кругом людей, для которых общественная деятельность имела большое значение. Её семья не могла не интересоваться тем, кто станет её мужем и как сложится их совместная жизнь.

Галактион же был молодым поэтом, чья известность ещё не обеспечивала материальной устойчивости. Он мог говорить о будущем, но не всегда мог предложить конкретный план.

Именно здесь начинались трудности.

В один из дней разговор о них возник в доме Ольги. Родственники не были уверены, что Галактион сможет обеспечить ей спокойную жизнь. Их сомнения не обязательно были проявлением неприязни. Они могли опасаться, что талантливый, но неустроенный молодой человек окажется ненадёжным спутником.

— Он хороший человек, — сказала Ольга.

— Мы этого не отрицаем.

— Тогда почему вы против?

— Потому что хорошего человека недостаточно для семейной жизни.

— А чего ещё недостаточно?

— Одного таланта. Одних стихов. Нужно думать о завтрашнем дне.

— Я и думаю.

— Ты сейчас думаешь о том, что любишь его. А мы думаем о том, как ты будешь жить через несколько лет.

Ольга не сразу ответила.

— Разве вы можете заранее знать, как я буду жить?

— Мы хотим, чтобы ты не ошиблась.

— А если я ошибусь, это будет моя ошибка.

В комнате наступила тишина. Ольга понимала, что близкие тревожатся за неё, но не могла согласиться с тем, что её собственное решение не имеет значения.

Когда она встретилась с Галактионом, то не стала скрывать разговор.

— Твои родственники считают, что я не смогу дать тебе спокойной жизни, — сказал он, выслушав её.

— Они считают, что ты не сможешь дать её мне.

— И, возможно, у них есть основания.

Ольга посмотрела на него с удивлением.

— Ты согласен с ними?

— Я согласен с тем, что у меня нет богатства и что я пока не знаю, как сложится моя жизнь.

— А дальше?

— Дальше я не хочу обещать того, чего не могу гарантировать.

— Галактион, никто не может гарантировать будущее.

— Но человек должен отвечать за свои слова.

— Именно поэтому я и хочу услышать от тебя не красивое обещание, а правду.

Он долго молчал.

— Правда в том, что я люблю тебя, — произнёс он наконец. — И что мне страшно. Не потому, что я не хочу быть с тобой, а потому, что не знаю, сумею ли сделать тебя счастливой.

Ольга приблизилась к нему.

— А ты думаешь, я не боюсь?

— Ты не показываешь.

— Потому что я не пишу стихов о каждом своём страхе.

Он улыбнулся.

— Это, пожалуй, разумно.

— И ещё, Галактион. Я не прошу тебя обещать мне безоблачную жизнь. Я хочу, чтобы ты не убегал от трудностей в свои стихи.

Эти слова он мог запомнить надолго.

В их отношениях были и нежность, и споры, и ожидание. Иногда близость измерялась не количеством сказанных слов, а тем, насколько свободно люди могли молчать рядом друг с другом.

Ольга постепенно становилась для него не только любимой женщиной, но и человеком, перед которым нельзя было постоянно прятаться за поэтическими образами.

Он учился говорить проще.

Она училась понимать, что его молчание не всегда означает равнодушие.

И всё же различия между ними не исчезали. Они оставались частью их характеров и мировоззрения. В будущем эти различия станут особенно заметными, когда общественные потрясения заставят каждого определять своё отношение к происходящему.

Но тогда они ещё верили, что смогут преодолеть всё, что встретится на их пути.

Глава одиннадцатая. Две судьбы под одной крышей

К 1916 году отношения Галактиона и Ольги уже не были только историей молодых людей, которые встречаются и расстаются, пишут письма и ждут следующей возможности увидеть друг друга. Перед ними стоял вопрос о совместной жизни.

Галактион понимал, что решение о браке означает гораздо больше, чем признание в любви. Теперь ему предстояло думать не только о собственном будущем. В его жизни появлялся человек, чьи надежды и тревоги должны были стать частью его повседневности.

Ольга тоже не питала иллюзий. Она знала, что выходит замуж за поэта, для которого творчество не было ни развлечением, ни случайным увлечением. Оно составляло основу его внутренней жизни.

Возможно, в один из последних разговоров перед свадьбой она спросила:

— Ты когда-нибудь думаешь о том, какой будет наша жизнь?

— Часто.

— И что ты себе представляешь?

— Дом. Работу. Книги. Тебя.

— А если всё окажется не так, как ты представляешь?

— Тогда придётся жить не так, как представлял.

— Ты всегда находишь выход через какую-нибудь фразу.

— А ты всегда хочешь, чтобы я говорил без фраз.

— Потому что я собираюсь жить с тобой, а не с твоими стихами.

Галактион посмотрел на неё и засмеялся.

— Надеюсь, ты не собираешься запретить мне писать?

— Нет. Но иногда я буду требовать, чтобы ты отложил перо.

— Это уже серьёзная угроза.

— Привыкай.

В этой воображаемой сцене нет документально подтверждённых слов. Но она передаёт то, что могло быть важным для их будущего: Ольга хотела видеть рядом не только поэта, но и мужа, а Галактиону предстояло научиться соединять творческую свободу с семейной ответственностью.

Двадцать третьего августа 1916 года они обвенчались.

Событие, которое в биографической хронике обозначается одной датой, в человеческой жизни было гораздо большим. Венчание соединяло не только двух молодых людей, но и две семейные истории, два характера, два представления о будущем.

В этот день они не могли знать, насколько сложной окажется их дальнейшая судьба. Не могли предвидеть революции, перемены власти, преследования, разлуки и трагические события, которые позднее коснутся их семьи.

Они вступали в брак с надеждой на совместную жизнь.

После венчания им предстояло привыкать к новому положению. Теперь решения принимались не только каждым отдельно. Нужно было обсуждать бытовые вопросы, распределять расходы, договариваться о поездках, думать о будущем.

Поэт, который прежде мог позволить себе провести целый день над рукописью, теперь должен был учитывать интересы другого человека.

Однажды Галактион задержался за работой. Он не заметил, как прошло время. Ольга заглянула в комнату.

— Ты собираешься сегодня ужинать?

— Конечно.

— Когда?

— Сейчас.

— Ты сказал это час назад.

— Значит, я уже почти готов.

— К чему?

— К ужину.

Она посмотрела на стол, заваленный бумагами.

— Галактион, у тебя на столе больше стихов, чем еды в доме.

— Это временное положение.

— А когда оно изменится?

— Когда стихи начнут приносить достаточно денег.

— Значит, нам придётся подождать.

— Ты умеешь поддержать человека.

— Я умею напомнить ему, что он не один.

Он поднялся, отложил рукопись и подошёл к ней.

— Хорошо. Сегодня я выбираю ужин.

— Вот это уже поступок, достойный семейной хроники.

Они засмеялись.

Такие сцены, если представить их в повседневной жизни, важнее многих громких признаний. Семья создаётся не только в торжественные дни. Она складывается из привычек, мелких уступок, совместных решений, из умения вовремя отложить собственное занятие ради другого человека.

Но впереди у них были не только домашние заботы.

В 1916 году Галактион начал печататься в журнале «Голубые роги», связанном с грузинскими символистами. Для литературной жизни это было заметным событием. Молодая группа стремилась обновить грузинскую поэзию, обращалась к европейской культуре, искала новые формы и художественные средства.

Галактион оказался рядом с авторами, которые хотели изменить привычный литературный язык. Их объединяло стремление к новому, хотя каждый из них сохранял собственное представление о поэзии.

Однажды в литературной компании разговор зашёл о том, каким должен быть современный поэт.

— Старые формы уже не могут выразить сегодняшний мир, — сказал один из молодых авторов.

— А разве новая форма сама по себе делает стихотворение хорошим? — возразил другой.

— Без обновления невозможно движение.

— Но и без памяти невозможно настоящее искусство.

Галактион слушал спор, не спеша вступать в него.

— А вы что думаете? — спросили его.

— Я думаю, что форма должна служить стихотворению, а не стихотворение — форме.

— Это слишком просто.

— Возможно. Но простые вещи иногда труднее всего выполнить.

— Значит, вы не хотите примыкать к определённой школе?

— Я хочу писать хорошие стихи. Если для этого мне понадобится школа, я буду учиться. Если понадобится выйти из неё, придётся выйти.

Собеседники могли не согласиться с ним, но такая позиция вполне соответствовала его творческому характеру. Галактион не был обязан принимать всю программу какого-либо литературного направления только потому, что его произведения появлялись в журнале, связанном с этим направлением.

Его поэзия развивалась самостоятельно.

Вскоре супруги отправились в Москву. Теперь Галактион ехал туда вместе с Ольгой. Для него это был уже знакомый город, но сама поездка приобретала новый смысл. Прежде он приезжал как молодой автор, который стремился увидеть большую литературу. Теперь он путешествовал с женой, и впереди была совместная жизнь в городе, где им предстояло решать новые задачи.

Москва 1916 года была тревожной. Война продолжалась, общественные настроения менялись, политические разговоры становились всё острее. Старый порядок уже испытывал серьёзные потрясения, хотя до революции оставались месяцы.

Ольга внимательно следила за происходящим. Для неё политика не была отвлечённой темой.

— Ты думаешь, всё действительно изменится? — спросила она однажды.

— Всё когда-нибудь меняется.

— Я спрашиваю не о времени вообще.

— Я понимаю.

— Мне кажется, мы стоим на пороге чего-то большого.

Галактион задумался.

— Большие перемены не всегда приносят людям то, чего они ждут.

— Но без перемен тоже нельзя.

— Иногда человек хочет изменить весь мир, а потом не может разобраться в собственной жизни.

Ольга посмотрела на него.

— Ты опять говоришь как поэт.

— А ты опять хочешь, чтобы я говорил как политик.

— Нет. Я хочу, чтобы ты не оставался в стороне от того, что происходит вокруг.

— Я не остаюсь. Просто я не всегда вижу ответ там, где его видят другие.

Ольга не стала продолжать спор. Она знала, что Галактион не был равнодушным человеком. Но его отношение к событиям определялось прежде всего личным переживанием, нравственным чувством и стремлением понять человека.

Их различия никуда не исчезли после свадьбы. Они лишь стали частью общего дома.

Впереди лежали годы, которые проверят этот союз на прочность. История потребует от каждого собственных решений. Политические убеждения Ольги и поэтическое восприятие мира Галактионом не раз окажутся рядом с событиями, способными изменить жизнь миллионов людей.

Но пока они были молоды. Пока они могли строить планы, спорить, смеяться и надеяться.

В этой надежде не было ничего наивного. Человек не обязан заранее знать трагический конец собственной истории, чтобы иметь право на счастье.

Галактион и Ольга начинали совместную жизнь. И, как всякая молодая семья, они ещё верили, что многое зависит от них самих.

Глава двенадцатая. Время, вышедшее из берегов

Москва встретила 1917 год тревожным ожиданием. Война продолжалась, продовольственные трудности становились всё ощутимее, а разговоры о будущем страны приобретали всё более резкий характер. Вчерашние уверенные слова теперь звучали неубедительно. Люди спорили, предсказывали, обвиняли друг друга, но никто не мог сказать, что произойдёт завтра.

Галактион чувствовал, что прежний порядок жизни начинает разрушаться. Он видел это не только в газетах. Перемены входили в разговоры случайных знакомых, в очереди, в интонации людей, которые прежде старались не говорить о политике.

Ольга следила за событиями с особенным вниманием. Её интерес к общественной жизни был глубже, чем обычное любопытство. Она принадлежала к семье, в которой политические убеждения имели значение, и происходящее не могло оставить её равнодушной.

Однажды вечером она положила на стол газету.

— Читал?

Галактион оторвался от рукописи.

— Ещё нет. Что там?

— События развиваются быстрее, чем кто-либо ожидал.

Он взял газету, пробежал глазами заголовки.

— Люди давно говорят о переменах.

— Говорить и дождаться их — не одно и то же.

— А ты считаешь, что теперь всё будет иначе?

— Старое уже не удержится.

Галактион сложил газету.

— Но что придёт ему на смену?

Ольга не ответила сразу.

— Этого пока никто не знает.

— Значит, мы стоим перед неизвестностью.

— Мы давно перед ней стоим. Просто теперь это стало заметно всем.

Он посмотрел на жену. В её голосе не было легкомыслия. Она не воспринимала происходящее как увлекательное зрелище. Для неё перемены означали возможность иной жизни, но одновременно и опасность.

— Ты веришь, что всё может стать лучше? — спросил он.

— Я хочу в это верить.

— А если не станет?

— Тогда придётся бороться за то, чтобы стало.

Галактион снова взглянул на газету. Он не был человеком, которому легко принять готовый ответ. Его поэтическое восприятие мира заставляло видеть в политических событиях не только столкновение сил, но прежде всего судьбы людей.

Для одних революция была надеждой. Для других — страхом. Для третьих — потерей всего, что они считали привычным и незыблемым.

В феврале 1917 года в России произошла революция, завершившаяся падением монархии. Весть об отречении Николая II стала событием, которое невозможно было воспринимать как обычную новость.

Галактион переживал происходящее как поэт. Он не мог оставаться только наблюдателем. Вскоре в его творчестве появились отклики на революционные события, среди них стихотворения «Скорей знамена» и «Николай II».

Слово становилось способом зафиксировать время, которое стремительно уходило от людей.

В те дни поэт мог особенно остро ощущать противоречие между историей и личной жизнью. Он был женат, у него были собственные заботы, надежды и планы. Но происходящее вокруг словно требовало от каждого человека ответа на вопрос: на чьей стороне ты находишься и каким видишь будущее?

Ольга не скрывала своего отношения к переменам. Галактион же стремился понять их человеческую цену.

— Ты всё время возвращаешься к этим событиям, — сказала однажды Ольга, заметив его записи.

— Потому что они не отпускают.

— Ты пишешь о революции?

— Я пытаюсь понять, что она делает с человеком.

— А разве это не очевидно?

— Нет. Одни радуются, другие боятся, третьи уже думают о мести. История меняет вывески, но люди остаются людьми.

— Ты хочешь сказать, что ничего не изменится?

— Я хочу сказать, что перемена власти ещё не означает перемены человеческой природы.

Ольга задумалась.

— Но ведь нельзя требовать от людей терпеть несправедливость только потому, что они несовершенны.

— Нельзя, — согласился он. — Но нельзя и забывать о человеке, когда говоришь о справедливости.