ЭПОХА ДВУХ ТИТАНОВ - (роман)

Эти сомнения не были слабостью. Они свидетельствовали о том, что молодой человек постепенно выходил за пределы простого восхищения прошлым. Ему предстояло научиться видеть Грузию такой, какой она была на самом деле: прекрасной и измученной, гордой и зависимой, богатой историей и нуждающейся в обновлении.

Акакий подходил к жизни иначе. Он обладал редким даром воспринимать человеческое чувство во всей его непосредственности. Его привлекали живые характеры, неожиданные повороты судьбы, народная речь, ирония и тонкие оттенки настроения. Он мог увидеть в обычном разговоре будущую сцену, в случайной встрече — начало рассказа, а в песне — целую человеческую историю.

Но и перед ним вставал непростой вопрос: как сохранить естественность народной речи и вместе с тем создать настоящую литературу? Как не превратить поэзию в красивое украшение, оторванное от жизни? Как писать так, чтобы читатель узнавал в строках самого себя?

Пока ответы только искались.

В 1860 году Акакий получил первую заметную известность благодаря опубликованному в «Цискари» стихотворению «Секретное письмо». Оно привлекло внимание читателей и стало важным шагом в становлении его литературного имени.

Илья в это время уже переживал плодотворные годы петербургской учёбы. В его творчестве появлялись произведения, в которых личное чувство всё теснее переплеталось с размышлениями о судьбе страны. Вскоре его поэтический голос станет узнаваемым, а литературные произведения начнут вызывать не только интерес, но и споры.

Однако до настоящего столкновения с литературной и общественной жизнью оставалось ещё немного времени.

Два молодых автора пока не были теми фигурами, которыми их позднее узнает Грузия. Они не стояли на вершине, не имели вокруг себя многочисленных последователей и не могли знать, какое место займут в национальной памяти.

Они просто писали.

Один — в холодном Петербурге, среди книг, университетских занятий и разговоров о будущем родины. Другой — в Кутаиси, где ещё сохранялась близость к тем людям и обычаям, которые с детства наполняли его воображение.

И каждый раз, когда перо касалось бумаги, перед ними возникал один и тот же выбор: повторить уже сказанное или рискнуть и произнести собственное слово.

Они ещё не знали, что впереди их ждёт встреча не только друг с другом, но и с целой эпохой, которая потребует от них гораздо большего, чем талант.

Грузия ждала своего слова. И это слово уже начинало рождаться.

Глава 8. Илья. Город больших надежд

Июльским днём 1857 года Петербург встретил молодого грузина сыроватым ветром, серым небом и шумом незнакомого города. После долгой дороги Илья Чавчавадзе стоял среди людей, спешивших по своим делам, и пытался понять, куда исчезла та тишина, к которой он привык на родине.

Здесь всё казалось огромным. Улицы, здания, площади, мосты через Неву. Даже небо словно было другим: низким, тяжёлым, часто затянутым облаками. В Кахетии взгляд уходил к горам, а здесь упирался в каменные фасады и бесконечные ряды окон.

Илья поправил воротник пальто и посмотрел на сопровождавшего его спутника.

— Вот мы и приехали, — произнёс тот.

— Приехали, — повторил Илья. — Теперь надо понять, зачем.

Спутник рассмеялся:

— Разве не затем, чтобы учиться?

— Учиться можно и дома. Я приехал за тем, чего дома не найти.

Он не стал объяснять дальше. Да и сам ещё не мог бы выразить всё, что привело его в северную столицу. В нём соединялись жажда знаний, желание увидеть мир и смутное, но настойчивое чувство, что однажды полученное здесь образование должно будет послужить Грузии.

Вскоре Илья успешно выдержал вступительные испытания и стал студентом Петербургского университета. Он поступил на юридический факультет, на камеральное отделение. Предметы, связанные с государственным устройством, экономикой и управлением, открывали перед ним незнакомую область человеческой жизни.

Первые университетские дни потребовали от него немалого напряжения. Новые преподаватели, лекции, книги, непривычная манера научного рассуждения — всё это заставляло работать не только память, но и самостоятельную мысль.

Однажды после лекции Илья задержался в аудитории. Преподаватель уже собирал бумаги, когда молодой грузин подошёл к нему с вопросом.

— Простите, господин профессор, если государство устанавливает законы, то кто должен следить за тем, чтобы они служили не только сильным?

Преподаватель поднял глаза.

— Вы задаёте вопрос не столько юридический, сколько общественный.

— Разве одно можно отделить от другого?

— В теории — иногда. В жизни — гораздо труднее.

Илья поблагодарил его и вышел в коридор. Ответ не удовлетворил его, но именно такие разговоры и были ему нужны. Он приехал не для того, чтобы механически усваивать готовые положения. Ему хотелось понять, как устроено общество и почему человеческая жизнь так часто зависит от решений, которые принимают люди, никогда не видевшие тех, чью судьбу определяют.

Петербург постепенно переставал быть чужим. Он открывал перед Ильёй свои книжные магазины, библиотеки, университетские аудитории, театры и шумные собрания молодёжи. Здесь спорили о политике, философии, литературе, экономике. Одни верили в скорое обновление общества, другие относились к подобным надеждам с недоверием. Но почти никто не хотел жить по-прежнему.

Илья слушал, читал, сравнивал. Его интересовали русские писатели и мыслители, европейская литература, история разных народов. Он знакомился с произведениями Пушкина и Лермонтова, Шиллера и Байрона, Гейне и других авторов, переводил отдельные произведения, всматривался в устройство чужой поэзии.

Но чем больше он узнавал, тем настойчивее возвращался мыслями к Грузии.

В ней он видел не только землю предков, старинные храмы и гордые страницы истории. Он думал о настоящем — о положении крестьян, о бедности, о недостатке образования, о судьбе грузинского языка и литературы.

Однажды вечером несколько грузинских студентов собрались в комнате одного из товарищей. На столе лежали книги, раскрытая тетрадь, письма из дома. За окном моросил дождь.

— Мне сегодня попалась книга, — сказал молодой студент, — в которой о Грузии написано так, словно это какая-то далёкая провинция, не имеющая собственной истории.

— А ты удивлён? — спросил другой. — Для многих мы именно такая провинция.

— Но ведь мы сами позволяем им так думать, если не рассказываем о себе.

Илья, до этого молча перелистывавший книгу, поднял голову.

— Рассказать о себе недостаточно, — произнёс он. — Надо ещё самим знать, кто мы.

— А разве мы не знаем?

— Мы знаем отдельные страницы прошлого. Но что мы знаем о настоящем? Как живёт народ? Чего он ждёт? Почему человек, родившийся на земле, которую называют богатой и прекрасной, нередко не может обеспечить семью самым необходимым?

В комнате стало тихо.

— Ты хочешь, чтобы мы все стали политиками? — спросил кто-то.

— Нет. Я хочу, чтобы мы перестали быть равнодушными.

Эти разговоры не были случайными. В Петербурге училось около тридцати грузинских студентов. Постепенно вокруг Ильи складывался круг молодых людей, для которых университетское образование становилось не только личным достижением, но и подготовкой к будущей деятельности на родине.

Позднее это поколение получит название «тергдалеули» — тех, кто пересёк Терек, отправившись учиться в Россию, а затем вернулся в Грузию с новым опытом и новыми идеями.

Илья не стремился командовать товарищами. Его влияние рождалось иначе: он умел поставить вопрос, который остальные предпочитали обходить, и не позволял разговору закончиться красивой фразой.

Впрочем, Петербург был для него не только университетом и общественными спорами. Здесь продолжалась его литературная жизнь.

Порой поздно вечером, когда товарищи расходились, он оставался один над рукописями. За окном шумел дождь, в комнате пахло бумагой и чернилами. Илья перечитывал написанное, менял строки, искал точное слово.

— Опять стихи? — спросил однажды вошедший товарищ.

— А что же ещё?

— Ты целый день споришь о законах, а ночью разговариваешь с музами.

— С законами я спорю потому, что они касаются жизни людей. А стихи пишу потому, что не всё в этой жизни можно объяснить законом.