ЭПОХА ДВУХ ТИТАНОВ - (роман)

Маленький Акакий постепенно привыкал к этому миру. Он не ощущал себя чужим среди крестьянских детей. Напротив, здесь у него появились товарищи, с которыми можно было бегать по двору, исследовать окрестности, наблюдать за животными и придумывать собственные игры.

Его воспитанием занималась крестьянская женщина, ставшая для него кормилицей и няней. В биографических материалах и семейных преданиях её имя связывают с Маной Садунишвили, женой Фарсадана Канчавели.

Она не была учёной женщиной, не читала детям сложных наставлений и не рассуждала о философии. Но знала то, что необходимо было человеку, живущему в тесной связи с природой и людьми: когда следует работать, как пережить непогоду, почему нельзя обижать слабого, отчего нужно помогать соседу и почему чужая беда не должна оставлять человека равнодушным.

Однажды маленький Акакий, наблюдая, как взрослые готовятся к работе, мог спросить:

— Почему все так рано встают?

— Потому что день ждать не будет, — ответила бы ему няня. — Солнце поднялось — значит, пора приниматься за дело.

— А если не хочется?

Женщина улыбнулась.

— Тогда всё равно придётся. Земля не спрашивает, хочется тебе сегодня работать или нет.

— А князья тоже должны работать?

— Каждый человек должен что-нибудь делать. Иначе зачем ему дана жизнь?

Мальчик задумался.

— А если у человека много слуг?

— Тогда у него больше возможностей помочь другим. Только не каждый об этом помнит.

Эти реплики — художественная реконструкция, но сама среда воспитания Акакия подтверждена его собственными воспоминаниями. Позднее поэт с благодарностью писал о годах, проведённых среди крестьянских детей, и признавался, что всё доброе и человеческое, сохранившееся в нём, во многом было связано именно с этим детством.

Он не забыл людей, среди которых рос.

И, пожалуй, именно здесь следует искать один из источников той особенной близости к простому народу, которая впоследствии стала характерной чертой его поэзии.

Акакий рос среди людей, для которых песня была не украшением жизни, а её естественной частью.

Пели во время работы, за семейным столом, на праздниках и во время встреч. В песнях звучали любовь, тоска, воспоминания о прошлом, радость возвращения и горечь расставания. Некоторые мелодии были весёлыми, другие — печальными, но почти каждая несла в себе историю человеческого чувства.

Мальчик слушал их и постепенно запоминал.

Особенно его привлекали рассказы взрослых. Они могли говорить о дальних родственниках, о старых событиях, о людях, которые отличались необыкновенной смелостью или добротой. Иногда один рассказчик дополнял другого, и тогда история становилась ещё интереснее.

— А правда, что когда-то наши предки сражались с врагами у этой крепости? — мог спросить Акакий.

— Правда, — отвечал один из старших. — Земля многое помнит.

— А почему крепость стоит так высоко?

— Чтобы видеть, кто приближается. И чтобы защищать тех, кто живёт внизу.

— Значит, она нужна людям?

— Конечно. Только крепость защищает тело, а есть вещи, которые должны защищать душу.

— Какие?

— Память, вера, язык. Если человек потеряет всё это, ему никакая крепость не поможет.

Возможно, именно такие разговоры, услышанные в детстве, оставляли в нём впечатления, которые позднее возвращались в стихах и произведениях.

Но главное заключалось не в отдельных словах. Акакий рос рядом с людьми, которые не считали себя героями истории, однако каждый день совершали маленькие поступки, без которых невозможно существование общества. Он видел их труд, их привязанность к детям, их взаимную поддержку и умение радоваться даже скромным подаркам судьбы.

Позднее он будет воспевать простого человека не как отвлечённый литературный образ, а как живую часть родной страны.

Время шло, и мальчик постепенно взрослел.

В шесть или семь лет его детство в Саване завершилось. Родители решили вернуть сына в родительский дом, где ему предстояло начать другую жизнь — жизнь княжеского ребёнка, которому нужно было привыкать к семейному положению и готовиться к систематическому образованию.

Для самого Акакия этот переход, вероятно, оказался непростым.

В Саване он привык к свободе, к непосредственному общению с другими детьми, к жизни, в которой не существовало строгого разделения между маленьким князем и крестьянскими мальчиками. Теперь всё должно было измениться.

В родительском доме его ожидали новые правила, новые обязанности и совершенно иная атмосфера.

Можно представить, как отец встретил сына после возвращения.

— Ну что, Акакий, — обратился к нему Ростом, — теперь ты снова дома.

Мальчик посмотрел на знакомые стены.

— Да, отец.

— Здесь тебе предстоит многое узнать. Ты уже не маленький.

— А я могу иногда ездить в Саванe?

— Конечно. Но теперь ты должен помнить, что принадлежишь к семье Церетели и должен соответствовать своему положению.

Акакий помолчал, а затем спросил:

— А там, в Саване, я кем был?

Отец мог удивиться такому вопросу.

— Там ты был ребёнком.

— А здесь?

— Здесь ты тоже ребёнок, но тебе предстоит учиться быть князем.

Возможно, этот разговор никогда не происходил именно так. Но в нём заключено противоречие, которое могло возникнуть в сознании мальчика: ему предстояло вернуться в мир своего происхождения, не забыв при этом мир, в котором прошло его раннее детство.

Именно это различие между двумя средами впоследствии приобретёт для него особое значение.

В родительском доме Акакий встретился с теми, кто должен был стать его первыми наставниками.

Большую роль в его образовании сыграла старшая сестра Анна. Она помогала ему осваивать грузинскую грамоту, учила читать и писать на родном языке. Мать занималась с ним русским чтением.

Образование в те годы не всегда начиналось с посещения школы. В состоятельных семьях детей нередко готовили дома, приглашали наставников, уделяли внимание чтению и письму. Так складывался первоначальный круг знаний будущего поэта.

Анна относилась к занятиям серьёзно. Она старалась, чтобы младший брат не просто запоминал буквы, но понимал прочитанное.

— Акакий, посмотри внимательно. Здесь написано одно слово, а здесь другое. Ты должен научиться различать их.

— Но я уже знаю эти буквы!

— Знать буквы недостаточно. Нужно понимать, что они говорят.

— А книги всегда говорят правду?

Анна улыбнулась.

— Книги рассказывают о многом. Но думать за тебя они не могут.

Мальчик снова склонился над страницей.

Его интерес к чтению оказался необыкновенно сильным. Книги постепенно становились для него не только источником знаний, но и особым пространством, в котором можно было путешествовать по далёким странам, знакомиться с неизвестными людьми и переживать события, происходившие задолго до его рождения.

Особое место в его детском чтении занимала «Витязь в тигровой шкуре» Шота Руставели.

Впоследствии Акакий вспоминал, что уже в десятилетнем возрасте неоднократно перечитывал эту поэму. Для ребёнка она открывала целый мир — мир мужества, дружбы, любви, верности и благородства.

Можно представить, как однажды мать заметила, что сын снова держит в руках знакомую книгу.

— Акакий, ты опять читаешь Руставели?

— Да, мама.

— Но ведь ты уже знаешь эту историю.

— Знаю.

— Тогда зачем читаешь её снова?

Мальчик немного подумал.

— Когда читаю второй раз, нахожу то, чего раньше не замечал.

Екатерина посмотрела на сына с улыбкой.

— Значит, книга меняется?

— Нет, мама. Наверное, меняюсь я.

Этот короткий ответ мог бы принадлежать человеку гораздо старше. Но в нём отражается то свойство настоящего читателя, которое со временем становится и свойством настоящего писателя: способность возвращаться к знакомому произведению и каждый раз открывать в нём новые смыслы.

В детстве Акакия постепенно формировалось ещё одно важное качество — наблюдательность.

Он замечал, как разговаривают взрослые, как меняется настроение человека, когда ему приходится переживать неприятности, как радуются дети, получившие долгожданную игрушку, и как ведут себя люди, когда думают, что никто за ними не наблюдает.

Всё это ещё не превращалось в сознательные литературные наблюдения. Но будущий поэт словно собирал впечатления, которые однажды станут материалом его творчества.

Он видел, что человеческая жизнь не делится на простую череду счастливых и несчастливых дней. В ней соседствуют добро и несправедливость, щедрость и зависть, смелость и страх. Один человек способен утешить другого, а другой — причинить боль даже тому, кто ему доверяет.

Особенно остро он воспринимал различие между положением людей.

В Саване он рос вместе с детьми крестьян, делил с ними игры и повседневные заботы. В родительском доме его окружали люди, которые напоминали ему о происхождении и обязанностях княжеского рода.

Но прежняя близость не исчезала.

Можно предположить, что в душе ребёнка постепенно складывалось понимание: человеческое достоинство не определяется одним лишь богатством или происхождением.

Эта мысль позднее станет одной из важнейших в его творчестве.

Когда Акакий приблизился к школьному возрасту, вопрос об образовании приобрёл особую важность.

Семья понимала, что домашнего обучения уже недостаточно. Мальчику предстояло познакомиться с более широким миром знаний, освоить новые предметы, научиться работать с книгами и готовиться к самостоятельной жизни.

В 1852 году он начал обучение в Кутаисской классической гимназии.

Это означало, что привычный мир Схвитори постепенно уступал место новой обстановке. Впереди были школьные занятия, преподаватели, товарищи, строгие правила и столкновение с теми сторонами жизни, которых ребёнок прежде почти не знал.

Но в этот момент он ещё не мог представить, насколько непростым окажется его дальнейшее образование.

Ему предстояло узнать, что школа может не только открывать новые горизонты, но и ограничивать человека, что знания не всегда сопровождаются справедливостью, а отношение к родному языку способно стать предметом болезненных общественных противоречий.

Пока же всё это оставалось впереди.

В памяти Акакия навсегда сохранялись зелёные холмы Имеретии, шум Чихуры, старый дом в Схвитори, крестьянская семья в Саване, песни и рассказы простых людей.

Он покидал мир раннего детства, но не расставался с ним окончательно.

Много лет спустя, когда его имя станет известно всей Грузии, он будет с благодарностью вспоминать годы, проведённые среди крестьянских детей. И в этих воспоминаниях не будет высокомерия человека, который снисходительно оглядывается на простую жизнь. Напротив, в них прозвучит признание того, насколько много он получил от людей, не обладавших ни титулами, ни богатством, но умевших сохранять человеческую доброту.

Так формировался будущий Акакий Церетели.

В одном доме он получил первые уроки родного языка, в другом — первые уроки человеческого общения. От матери и сестры пришла любовь к чтению, от крестьянского детства — близость к народу, от семейных преданий — интерес к прошлому Грузии.

Эти впечатления не исчезли с годами. Они постепенно соединялись в характере человека, которому предстояло стать поэтом, чьи произведения будут знать и любить далеко за пределами Имеретии.

В Схвитори начинался его жизненный путь. Но настоящая дорога к большой литературе была ещё впереди.

Глава 3. Мир детства Ильи

После смерти матери дом в Кварели уже не мог оставаться прежним. В нём по-прежнему жили дети, звучали знакомые голоса, продолжались привычные домашние дела, но исчезло то незримое тепло, которое прежде объединяло всех вокруг Мариам. Для маленького Ильи это была первая встреча с утратой, смысл которой ребёнок ещё не способен понять до конца, но тяжесть которой чувствует всем существом.

Отец, Григол Чавчавадзе, старался сохранить порядок в семье. Человек военный, привыкший к дисциплине и ответственности, он не позволял обстоятельствам окончательно подчинить себе жизнь детей. Но суровая внешняя сдержанность не означала равнодушия. Григол понимал, что после смерти супруги на нём лежит особая обязанность: дать детям образование, воспитать их и подготовить к самостоятельной жизни.

Илья всё чаще замечал, что отец стал задумчивее. Иногда он подолгу сидел за столом, перебирая бумаги или читая, а иногда выходил во двор и останавливался у ворот, словно прислушиваясь к чему-то, чего остальные не слышали.

— Отец, ты сегодня опять уезжаешь? — мог спросить мальчик.

— Нет, Илья. Сегодня я останусь дома.

— Тогда расскажи мне что-нибудь.

Григол смотрел на сына и, возможно, вспоминал, как прежде это делала Мариам. Он умел рассказывать детям о прошлом, о людях, которые служили родине, о военных походах и судьбах семей. В его рассказах история не была перечнем дат и имён. Она представала чередой человеческих поступков, за которые одни заслуживали уважения, а другие — осуждения.

— Запомни, сын, — мог сказать он, — человек не становится достойным только потому, что родился в известной семье. Его судят по тому, что он сделал и какую пользу принёс другим.

Такие слова не обязательно были произнесены именно в этой форме. Но они соответствовали тому воспитательному миру, который Илья описал позднее в своей автобиографии: отец рассказывал детям о событиях истории и о людях, проявивших мужество, верность вере и отечеству.

В памяти мальчика постепенно складывались два разных, но одинаково важных образа. Мать открывала ему мир грузинского слова, поэзии и преданий. Отец связывал этот мир с историей, поступком и ответственностью. Илья ещё не знал, что однажды эти впечатления соединятся в его собственном творчестве, но уже впитывал их, как впитывают родную речь, не задумываясь о том, насколько она определит всю дальнейшую жизнь.

В родной Кахетии его детство проходило не только среди родственников и людей княжеского дома. Первые занятия он посещал вместе с крестьянскими детьми. В восемь лет Илья начал учиться чтению и письму на грузинском языке у сельского дьякона. Тот обладал хорошим знанием родной письменности и славился умением увлекательно рассказывать. Учёба занимала сравнительно небольшую часть дня, а остальное время дети играли и слушали истории, в которых оживали страницы грузинского прошлого.

Для Ильи это было необыкновенно важное окружение. Он видел крестьянских детей не издали, не как людей, существующих где-то за пределами княжеского двора, а как своих товарищей. Они вместе играли, вместе слушали рассказы, вместе радовались и ссорились. Различие в происхождении не мешало им быть детьми одного края.

Впоследствии Илья не раз обращался к судьбам простых людей. В его произведениях крестьянская жизнь становилась не декорацией, а самостоятельным миром со своими страданиями, достоинством, радостями и противоречиями. Возможно, истоки этого внимания следует искать именно в тех ранних годах, когда граница между его миром и миром сельских детей была гораздо тоньше, чем могла бы показаться взрослому наблюдателю.

Но детство в Кварели постепенно уходило.

Когда Илье исполнился одиннадцатый год, отец отвёз его в Тифлис. В автобиографии писатель позднее вспоминал, что Григол определил его в пансион Раевского и Гакке, который считался одним из лучших частных учебных заведений города.

Для мальчика это означало не просто перемену места жительства. Перед ним открывался совершенно другой мир. Вместо привычных сельских дорог и знакомых лиц — большой город, шумные улицы, незнакомые люди, новые правила и строгий распорядок учебного заведения.

Тифлис был городом контрастов. Здесь встречались разные народы, языки, обычаи и представления о жизни. На улицах можно было услышать грузинскую, русскую, армянскую и другие речи. Рядом существовали старые кварталы и новые здания, традиционные мастерские и учреждения имперской администрации. Город жил напряжённой жизнью, в которой прошлое постоянно сталкивалось с настоящим.

Илья должен был привыкнуть к этому пространству, научиться ориентироваться в нём и найти собственное место.

Пансион Раевского и Гакке отличался от привычной домашней обстановки. Здесь существовали правила, занятия, требования к поведению и успеваемости. Гакке, немец по происхождению, был образованным и строгим педагогом. Однако, как позднее отмечал сам Чавчавадзе, его строгость сочеталась с вниманием к воспитанникам. Он заботился не только об их учебных успехах, но и об интеллектуальном и нравственном развитии, находил время для бесед, музыки и домашних концертов.

Илья оказался среди сверстников, которым предстояло учиться в новой для него языковой и культурной среде. Ему приходилось осваивать непривычные дисциплины, привыкать к требованиям преподавателей и одновременно сохранять связь с тем миром, из которого он приехал.

Можно представить, как в первые месяцы он иногда вспоминал Кварели: дом, знакомый двор, отцовские рассказы, материнский голос, сельские дороги. Воспоминания о родине сопровождали его и тогда, когда он занимался уроками, и тогда, когда оставался один после окончания занятий.

Возможно, именно в эти годы особенно остро проявилась разница между простым знанием языка и внутренней принадлежностью к народу. В Тифлисе Илья учился в заведении, где образование давалось по правилам своего времени, но в его памяти продолжали жить грузинские рассказы, песни и исторические предания. Он не оставлял родной язык за порогом пансиона: тот оставался частью его внутреннего мира.

Годы шли. Илья становился старше, а круг его интересов расширялся. Он уже не был тем ребёнком, который слушал рассказы дьякона, сидя среди сельских товарищей. Теперь перед ним раскрывались новые книги, новые предметы и новые представления о мире. Но прежние впечатления не исчезали. Напротив, они постепенно обретали смысл.

В 1851 году Илья продолжил образование в Тифлисской гимназии, поступив в четвёртый класс. Ему было около четырнадцати лет. Ещё недавно он был учеником частного пансиона, а теперь оказался в более серьёзном учебном заведении, где от него требовались самостоятельность и настойчивость.

Казалось, жизнь постепенно входила в определённое русло. У Ильи были учёба, товарищи, книги и планы. Но судьба готовила ему ещё одно испытание.

Десятого декабря 1852 года в Кварели умер его отец Григол Чавчавадзе. Илье было пятнадцать лет.

Весть о смерти отца стала для него новым ударом. Теперь он лишился не только матери, но и человека, который оставался главным оплотом семьи. Пять осиротевших детей нуждались в заботе, и ответственность за них приняла на себя тётя Ильи — Макрине Чавчавадзе-Эристави.

Для неё это было не просто исполнением родственного долга. На её плечи легла тяжёлая обязанность поддерживать семью, заниматься воспитанием детей и помогать им продолжать образование. После смерти Григола именно Макрине стала главным человеком, на которого могли рассчитывать осиротевшие племянники.

Илья находился в Тифлисе, продолжая учиться в гимназии. Теперь его жизнь окончательно разделилась на два пространства: город, где проходили его занятия и повседневные заботы, и Кахетию, где остались могилы родителей, родной дом и память о первых годах жизни.

Трагедия сказалась и на учёбе. Вскоре после смерти отца успеваемость Ильи ухудшилась, и его оставили в том же четвёртом классе. Это было не просто школьное затруднение. За ним стояло переживание, с которым пятнадцатилетнему юноше было трудно справиться.

В те дни он обратился к стихам. Среди ранних поэтических опытов Ильи сохранилось произведение «Моткма сацклиса», название которого обычно переводят как «Плач бедняка» или «Сетование бедняка». Оно связано с тяжёлым душевным состоянием юного автора после смерти отца.

Мы не знаем всех мыслей, которые занимали Илью в те дни. Не сохранились и подробные записи его разговоров с близкими после трагедии. Но сам факт обращения к поэзии говорит о том, что переживание искало выхода в слове. Там, где обычная речь оказывалась бессильной, начинал говорить будущий поэт.

Возможно, именно тогда он впервые почувствовал, что слово может быть не только способом рассказать о мире, но и возможностью сохранить то, что уходит, выразить то, что невозможно высказать в обычном разговоре.

Макрине предстояло заменить детям родителей настолько, насколько это вообще возможно. Она не могла вернуть им ни мать, ни отца, но могла сохранить семью, поддержать детей и помочь им не потерять связь друг с другом. Илья был ей обязан многим, хотя, вероятно, далеко не всё из этого осознавал в юности.

К 1853 году положение Ильи в гимназии стало улучшаться. Он сумел преодолеть первые последствия тяжёлого потрясения и продолжил образование. Это не означало, что боль исчезла. Скорее, он постепенно учился жить с памятью об утрате, не позволяя ей окончательно остановить своё движение вперёд.

В его детстве теперь было всё больше не только светлых воспоминаний, но и тяжёлых уроков. Он узнал, что семейное благополучие может разрушиться в одно мгновение, что близкие люди не всегда остаются рядом, что взросление порой приходит не вместе с возрастом, а вместе с испытанием.

И всё же детство Ильи не было лишено света. В нём остались материнские рассказы, отцовские наставления, сельские товарищи, голос дьякона, старинные предания и первые книги. Всё это не исчезло вместе с родителями. Оно продолжало жить в его памяти и постепенно превращалось в духовную опору.

Когда позднее Илья Чавчавадзе станет одним из главных голосов грузинской культуры, в его произведениях можно будет услышать отголоски этих ранних лет. Внимание к простому человеку, любовь к родному языку, уважение к исторической памяти и убеждение, что достоинство человека определяется не происхождением, а его поступками, не возникнут внезапно. Их корни уходили в далёкое детство.

Илья ещё не знал, какой путь ему предстоит пройти. Он не знал, что впереди будут Петербург, литературные споры, общественная борьба, большие надежды и тяжёлые разочарования. Но первые испытания уже сформировали в нём способность не отступать перед жизненными трудностями.

Кварели остался позади, но не исчез из его жизни. Он продолжал существовать в памяти — как место рождения, как мир родителей, как земля, на которой впервые прозвучали слова, ставшие впоследствии основой его собственного голоса.

Мальчик, покинувший родной дом, постепенно превращался в человека, которому однажды предстояло говорить не только от собственного имени.

Глава 4. Среди простых людей

Кахетия детских лет Ильи Чавчавадзе не была для него лишь красивым краем, который позднее можно было вспоминать с ностальгией. Она была живым миром, в котором каждый день открывал что-то новое: дорога к соседнему селению, голоса людей на сельской площади, работа в поле, разговоры у дома, песни и рассказы, переходившие от старших к младшим.

Княжеский дом, в котором родился Илья, имел свои традиции и уклад. Но за его воротами начиналась другая жизнь — жизнь тех, кто обрабатывал землю, выращивал виноград, заботился о хозяйстве и нёс на себе повседневные заботы края. Для ребёнка эти миры не были разделены непреодолимой стеной. Он рос в одном пространстве с людьми, чья судьба была тесно связана с землёй Кахетии.

Когда Илье исполнилось восемь лет, его начали обучать чтению и письму на грузинском языке. Учителем стал сельский дьякон, которого будущий писатель вспоминал с особой теплотой. Он хорошо знал грузинскую письменность, умел читать священные книги и обладал редким даром рассказчика. Именно это последнее качество, по признанию самого Ильи, особенно привлекало детей.

На занятия приходили и крестьянские мальчики из родного селения. Их было всего пять или шесть, как позднее вспоминал Чавчавадзе. Все они жили дома и собирались у дьякона по утрам. Чтению и письму посвящали примерно час, а остальное время до полудня проходило в играх и рассказах.

Такое обучение было совсем не похоже на привычную картину строгой школы, где дети сидят за партами, отвечают по очереди и ждут окончания урока. Здесь учёба естественно соединялась с общением. Дети слушали одного учителя, играли вместе, спорили, радовались удачной игре и возвращались к рассказам, которые продолжали звучать в их воображении даже после занятий.

Илья принадлежал к княжескому роду, но среди этих мальчиков его происхождение не становилось главным предметом общения. В детской игре важнее были ловкость, смелость, находчивость и умение держать слово. Возможно, именно в этой естественной среде он впервые почувствовал, что человеческое достоинство нельзя измерить одним только положением семьи.

Однажды, когда дети собрались на занятие, дьякон мог предложить им рассказать, что каждый запомнил из вчерашней истории. Один мальчик вспоминал имя героя, другой — его поступок, третий пытался объяснить, почему тот не отступил перед опасностью.