ЭПОХА ДВУХ ТИТАНОВ - (роман)

— А ты, Илья, что запомнил? — мог спросить учитель.

Мальчик поднимал голову и начинал пересказывать услышанное. Он старался не пропустить важного, подобрать точные слова, передать не только событие, но и его смысл.

— Хорошо, — мог одобрить дьякон. — Только помни: рассказать о подвиге мало. Надо понять, ради чего человек его совершил.

Это воображаемый эпизод, но сама атмосфера подобных занятий подтверждается воспоминаниями Ильи. Позднее он писал, что дьякон рассказывал детям об отдельных событиях религиозной и, в особенности, гражданской истории Грузии. В его рассказах говорилось о людях, которые защищали веру и отечество, проявляли мужество, совершали добрые и достойные поступки.

Для мальчиков это были не отвлечённые уроки истории. Перед ними возникали образы людей, которые жили задолго до них, но чьи решения и поступки продолжали иметь значение. История становилась близкой, почти семейной памятью. Она входила в детское сознание через живое слово, через интонацию рассказчика, через сопереживание героям.

Некоторые из этих историй Илья запомнил на всю жизнь. В автобиографии он прямо указывал, что услышанные в детстве рассказы позднее послужили ему материалом для литературных произведений. Одним из таких сюжетов стал образ Димитрия Самопожертвователя — грузинского царя Димитрия II, вошедшего в историческую память как человек, принявший смерть ради спасения своего народа. Влияние ранних рассказов он отмечал и в «Рассказе нищего».

Так детское впечатление превращалось в художественную память. Событие, услышанное от сельского учителя, спустя годы могло обрести новую жизнь на страницах произведения. Между детским слушателем и зрелым писателем протягивалась невидимая нить.

Но не только исторические рассказы формировали Илью. Не менее важным было само окружение. Крестьянские дети приносили с собой в общение собственный опыт: они знали, как трудятся взрослые, как меняется жизнь с приходом нового времени года, что значит помогать семье и почему иногда приходится отказываться от детских развлечений ради домашних обязанностей.

Илья мог видеть, как рано многие из них включались в хозяйственную жизнь. Для одних день начинался с поручений родителей, другие помогали по дому или сопровождали старших на работу. Их детство было теснее связано с необходимостью труда, чем детство ребёнка из состоятельной семьи.

Однако это не означало, что они были лишены радости. Напротив, игры, состязания и рассказы становились особенно дорогими именно потому, что повседневная жизнь требовала от них ответственности. В их поведении сочетались непосредственность детства и привычка считаться с нуждами семьи.

Нельзя утверждать, что юный Илья уже тогда осмысливал социальные различия так, как будет осмысливать их взрослый писатель. Было бы ошибкой приписывать ребёнку готовые убеждения зрелого общественного деятеля. Но он видел людей не через отвлечённые определения, а в повседневном общении. Он знал их голоса, привычки, рассказы и характеры.

Впоследствии это знание оказалось чрезвычайно важным. Илья Чавчавадзе не ограничивался изображением красивой природы или героического прошлого. Его интересовал человек в конкретных жизненных обстоятельствах: крестьянин, бедняк, человек, вынужденный бороться с несправедливостью, сохранять достоинство и искать выход из трудного положения.

В его творчестве простые люди не превращались в безликую массу. У каждого появлялись собственная судьба, характер, слабости и сила. Писатель умел показать, как общественные обстоятельства отражаются на частной жизни человека, как нужда и зависимость могут унижать, но не обязательно уничтожают внутреннее достоинство.

В этом смысле особенно показателен «Рассказ нищего». Произведение обращается к жизни человека, чья судьба складывается в условиях социальной незащищённости и человеческой несправедливости. За литературным замыслом стоит не только наблюдательность взрослого автора, но и раннее знакомство с тем миром, в котором жили простые люди Кахетии.

Конечно, нельзя сводить всё творчество Чавчавадзе к воспоминаниям о детстве. Его мировоззрение формировалось позднее, под влиянием образования, чтения, общественных дискуссий и исторических событий. Но детские годы дали ему то, чего не могла заменить ни одна книга: непосредственное ощущение родной земли и человеческой жизни.

Возможно, именно поэтому его будущие произведения будут так тесно связаны с грузинской действительностью. Он будет писать не о народе как о красивом слове, а о людях, которых знал, чью речь слышал, чьи заботы мог представить и чьи судьбы считал достойными внимания.

В Кварели Илья впервые учился не только читать. Он учился слушать.

Слушать старших, рассказывающих о прошлом. Слушать товарищей, каждый из которых приносил в общий круг свою историю. Слушать родную речь, в которой сохранялись оттенки характера, народная мудрость, юмор и боль. Это умение слушать впоследствии станет одной из важных черт его писательского дара.

Время детства, однако, не могло продолжаться бесконечно. Смерть матери, переезд в Тифлис, новые учебные обязанности и потеря отца постепенно отдаляли Илью от привычного сельского мира. Но отдаление не означало разрыва. Родная Кахетия оставалась частью его внутренней жизни.

Впереди его ожидали годы учёбы, новые знакомства и встреча с иной культурной средой. Ему предстояло узнать, как живут люди в больших городах, как спорят образованные современники, какие идеи волнуют молодёжь и почему судьба родного языка становится вопросом судьбы целого народа.

Но прежде чем выйти на эту широкую дорогу, Илья уже получил один из самых важных уроков. Он увидел, что народ — это не отвлечённое понятие и не только страницы истории. Это конкретные люди, живущие рядом, работающие, любящие, страдающие и надеющиеся.

И когда спустя годы он станет одним из тех, кто пробуждает грузинское общественное сознание, в его слове будет слышаться не только голос образованного человека, но и отголосок тех утренних занятий в Кварели, где княжеский мальчик сидел рядом с крестьянскими детьми и слушал рассказы о своей стране.

Глава 6. Две дороги к знаниям

Тифлис встретил Илью Чавчавадзе шумом улиц, незнакомыми голосами и непривычной суетой. После тихой Кахетии город казался ему огромным и немного чужим. Здесь всё происходило быстрее: люди куда-то спешили, торговцы громко зазывали покупателей, экипажи стучали колёсами по мостовой, а над старинными кварталами поднимались крыши домов, за которыми начинался совсем другой мир.

Илья уже привык к пансиону Гакке. Строгий распорядок, занятия, книги и разговоры с воспитанниками постепенно перестали казаться ему чужими. Сам Гакке был человеком требовательным. Он не терпел небрежности, но не превращал обучение в бессмысленную муштру. Ему хотелось, чтобы ученики не просто запоминали прочитанное, а учились думать.

Вечерами, когда занятия заканчивались, в пансионе иногда звучала музыка. Гакке садился за фортепиано, и строгий наставник словно преображался. Мальчики собирались вокруг, слушали, переглядывались. Илья особенно внимательно следил за руками учителя. Музыка открывала ему ещё одну сторону мира — мир, где мысль могла выражаться не словами, а звуками.

Однажды, после такого вечера, Илья задержался возле инструмента.

— Вам понравилась музыка? — спросил Гакке.

— Да. Но я не всё понимаю.

— А разве обязательно сразу всё понимать? Иногда достаточно внимательно слушать.

Илья задумался. Он уже знал, что хорошая книга требует терпения. Теперь ему предлагали такое же отношение к музыке.

Впрочем, больше всего его занимали книги. Он тянулся к ним не только ради уроков. За страницами учебников и произведений литературы обнаруживались страны, люди и события, о которых прежде он мог лишь слышать из рассказов. Постепенно перед ним раскрывалось понимание того, насколько велик мир и как мало знает о нём человек, пока не начнёт самостоятельно искать ответы.

Но была и другая сторона этого открытия. Чем больше Илья узнавал о других народах, их истории и культуре, тем острее чувствовал собственную связь с Грузией. Он не хотел, чтобы образование отдаляло его от родной земли. Напротив, ему всё сильнее хотелось понять её прошлое и настоящее.

В те годы он ещё не мог сформулировать свою будущую общественную программу. Но в его сознании уже возникал вопрос, который впоследствии станет одним из главных в его жизни: что может сделать образованный человек для своего народа?

В это же время на западе Грузии другой мальчик входил в свой собственный мир знаний.

Акакий Церетели приехал учиться в Кутаиси в 1852 году. За ним оставались Схвитори, Саване, голоса людей, среди которых прошло его раннее детство. Там он привык к живой речи, к песням и рассказам, к непосредственному общению с простыми людьми. Теперь ему предстояло освоить совсем иной порядок жизни.

Кутаисская классическая гимназия была не просто школой. Она становилась для юноши воротами в большой мир. Здесь требовалось соблюдать дисциплину, выполнять задания, изучать языки и предметы, которые не всегда сразу находили отклик в душе ученика.

Акакий не был человеком, которому легко навязать чужой ритм. В нём жила природная независимость, а любознательность нередко уводила мысли далеко от того, что объяснял преподаватель. Но за внешней непосредственностью скрывалась способность быстро схватывать суть происходящего.

Он внимательно присматривался к товарищам, слушал разговоры, замечал особенности поведения учителей. Иногда ему было достаточно одного замечания, чтобы понять характер человека. Впоследствии эта наблюдательность поможет ему создавать живые литературные образы, наделённые человеческим теплом, юмором и внутренним противоречием.

Однажды после уроков Акакий мог задержаться с товарищами во дворе гимназии. Разговор начался с обычной школьной истории, но быстро перешёл к вопросам, которые занимали всех: кто куда хотел бы отправиться, кем собирался стать, что видел за пределами родного края.

— А ты куда поедешь, если сможешь выбирать сам? — спросил один из мальчиков.

— Туда, где узнаю что-нибудь новое, — ответил бы Акакий.

— И что же ты хочешь узнать?

— Пока не знаю. Но разве можно заранее решить, что именно тебе понадобится в жизни?

Возможно, именно так мог рассуждать юный Акакий. Его будущая дорога ещё не определилась окончательно. Он рос в среде, где семейное происхождение открывало перед ним определённые возможности, но его собственные интересы не укладывались в одни только представления о княжеском достоинстве и привычной карьере.

Ему хотелось увидеть мир, услышать другие голоса, понять, чем живут люди за пределами Имеретии. И всё же родная земля оставалась для него не просто местом рождения. Она была тем пространством, с которым он связывал собственные чувства.

Два мальчика учились в разных городах и пока не знали друг друга. Но в их жизни постепенно возникало нечто общее.

Илья рос в атмосфере строгой требовательности и раннего осознания семейной ответственности. Потеря родителей заставила его раньше времени почувствовать тяжесть жизни. Он всё чаще обращался к книгам, словно искал в них не только знания, но и ответы на вопросы, которые не решался задавать вслух.

Акакий сохранял больше непосредственности. В нём было много живого любопытства, эмоциональной свободы и природного дара к слову. Он мог увлечься разговором, рассмешить товарищей, неожиданно перевести серьёзное обсуждение в шутку. Но за этой лёгкостью уже проступала способность замечать человеческие характеры и чувствовать настроение окружающих.

Их пути были различны, но оба понимали, что учёба не должна ограничиваться школьными стенами.

В 1857 году Илья окончил полный курс Тифлисской гимназии и отправился в Петербург. Ему предстояло изучать право в университете. Дорога на север была для него не просто продолжением образования. Он покидал Грузию с сознанием, что возвращение должно будет иметь смысл.

Петербург встретил его холодом, широкими улицами и совершенно иной жизнью. Здесь находилась столица империи, здесь решались государственные дела, работали университеты, печатались книги и собирались люди, спорившие о будущем общества.

Илья поступил на юридический факультет, на камеральное отделение, где изучали вопросы государственного управления, экономики и финансов. Однако его интересы выходили далеко за пределы обязательной программы.

Он стремился читать больше, чем требовали преподаватели, знакомился с историей, политическими и общественными идеями. В Петербурге он оказался среди грузинских студентов, приехавших из разных уголков родины. Они встречались, беседовали, обсуждали прочитанные книги и положение Грузии.

В этих разговорах постепенно возникала новая интеллектуальная среда. Молодые люди начинали понимать, что их образование может стать не личным преимуществом, а средством служения родной стране.

Илья всё чаще становился одним из центров таких встреч. Его товарищи замечали серьёзность, с которой он относился к общественным вопросам, и способность связывать отдельные события с более широкими историческими процессами.

Но пока он оставался молодым студентом, которому предстояло многое узнать и многое переосмыслить.

Акакий тем временем завершал обучение в Кутаисской гимназии. За годы учёбы он повзрослел, расширил кругозор и всё отчётливее ощущал, что родной край не может быть единственным пределом его интересов.

В 1859 году он отправился в Петербург и поступил на факультет восточных языков. Его выбор отличался от выбора Ильи. Один обратился к праву и вопросам государственного устройства, другой — к языкам и культуре Востока.

Но за различием факультетов скрывалось сходство стремлений. Оба хотели получить образование, которое позволило бы им глубже понять окружающий мир. Оба несли с собой грузинскую память — родную речь, семейные предания, песни и образы людей, среди которых прошло детство.

В Петербурге их дороги наконец оказались в одном городе.

Вокруг них собирались грузинские студенты. Здесь можно было встретить людей с разным происхождением и взглядами, но объединённых общей заботой о судьбе родины. Разговоры нередко продолжались до позднего вечера. Одни спорили о литературе, другие — об истории, третьи обсуждали новые политические идеи.

Можно представить одну из таких встреч: за столом собрались молодые грузины, перед ними лежат книги, письма из дома, тетради с заметками. За окном темнеет северное небо. Кто-то говорит о европейской литературе, кто-то вспоминает грузинскую поэзию, а затем разговор неизбежно возвращается к вопросу, который волнует каждого.

— Что ждёт нашу страну? — спрашивает один из студентов.

— Это зависит и от нас, — отвечает другой.

— Но что мы можем сделать отсюда, из Петербурга?

— Учиться. Думать. Не забывать, кто мы.

Это не документально зафиксированный разговор и не попытка приписать героям конкретные слова. Так могла звучать атмосфера студенческих собраний, о которых позднее рассказывали современники Ильи.

Вскоре различия между двумя молодыми людьми могли проявиться ещё отчётливее. Илья был склонен к серьёзному анализу, к поиску общественного смысла и исторических закономерностей. Акакий обладал поэтической восприимчивостью, тонким чувством человеческой речи и умением видеть жизнь через её живые, порой смешные, порой трагические проявления.

Но стране были нужны оба дара.

Ей требовались люди, способные осмыслить её положение, и люди, способные говорить с народом языком сердца. Ей нужны были мыслители и поэты, публицисты и писатели, спорщики и мечтатели.

Петербург ещё не знал, что среди его студентов находятся два человека, которым суждено занять особое место в истории Грузии.

Илья только начинал свой университетский путь. Акакий лишь вступал в новую для себя среду. Их характеры ещё формировались, взгляды уточнялись, а литературные голоса искали собственное звучание.

Но две дороги уже сошлись в одной точке.

И впереди их ждала не просто учёба. Их ждала эпоха, в которой знания должны были превратиться в слово, слово — в поступок, а личная судьба — в часть судьбы целого народа.

Глава 7. Первые слова, первые сомнения

В жизни каждого писателя наступает минута, когда услышанное и увиденное перестаёт помещаться внутри. Человек ещё не знает, что именно с ним происходит. Он не думает о славе, не мечтает о признании и даже не всегда понимает, почему ему необходимо взять в руки перо. Просто однажды он чувствует: молчать больше нельзя.

У Ильи Чавчавадзе эта минута пришла рано.

Ему было четырнадцать лет. Он учился в Тифлисской гимназии, но летние месяцы по-прежнему связывали его с Кахетией. Здесь всё напоминало о детстве: знакомые дороги, виноградники, дома, в которых жили люди, чьи лица он знал с малых лет. Однако сам Илья уже изменился. Он смотрел на родные места не только глазами ребёнка, но и глазами человека, который начинает понимать, что за привычной красотой скрываются чужие судьбы, тревоги и надежды.

Однажды он вместе со своим товарищем Кохтой Абхазом оказался в окрестностях Кардена́хи. Дорога привела их в Чалаубани. Впоследствии Кохта вспоминал об этом происшествии с юмором: путешественники заночевали в крестьянском доме, но ночь оказалась настолько беспокойной из-за множества блох, что на рассвете они поспешили покинуть гостеприимное пристанище.

Такое приключение могло бы остаться всего лишь забавным эпизодом юности. Но для Ильи поездка в Чалаубани оказалась связана с чем-то большим.

В его памяти задержались не только неудобства ночлега, но и само селение, его жители, окружающая природа, особое настроение кахетинской земли. Он увидел знакомый край словно заново. И вскоре появились первые стихотворные строки, посвящённые Чалаубани.

Можно представить его за небольшим столом, когда товарищ уже отдыхает после дороги, а Илья всё ещё не может уснуть. Перед ним лист бумаги. За окном темнеют горы, где-то вдалеке слышится собачий лай. Юноша пытается подобрать слова, но они не сразу подчиняются ему.

Ему хочется передать не просто вид селения. Он хочет удержать в стихах то чувство, которое возникает, когда человек неожиданно замечает красоту места, к которому привык с детства.

Он пишет строку, перечитывает её, зачёркивает несколько слов и начинает снова.

Пока это ещё не голос зрелого поэта. Это голос юноши, который только учится доверять собственному чувству.

Но именно с таких попыток начинается литература.

Вскоре Илья начинает всё внимательнее относиться к слову. Он замечает, что одно и то же событие можно рассказать по-разному: сухо перечислить обстоятельства или заставить читателя почувствовать то, что пережил сам рассказчик. Ему становится интересно, почему одни строки остаются в памяти, а другие исчезают сразу после прочтения.

Он читает, сравнивает, переводит, пробует собственные силы. И постепенно перед ним открывается ещё одна возможность: грузинский язык способен говорить не только о далёком прошлом и народных преданиях. На нём можно выразить тревогу современного человека, любовь, одиночество, надежду и боль.

Илья пока не знает, каким будет его собственный литературный путь. Но он уже чувствует, что не хочет быть простым подражателем. Ему нужно найти интонацию, которая принадлежала бы только ему.

Когда в 1857 году Илья покинул Грузию и отправился в Петербург, он увозил с собой не только учебные книги и воспоминания о родине. В его багаже уже было то, чего нельзя было увидеть глазами: первые стихи, первые литературные опыты и первое ощущение ответственности перед родным словом.

В Петербурге его ждала совершенно другая жизнь.

Северная столица поражала масштабом. Здесь было многоэтажных домов, широких улиц, мостов, каналов и магазинов, в витринах которых отражался непривычный для кахетинского юноши городской свет. Здесь жили люди, для которых Грузия была далёкой окраиной огромной империи. Её история и культура далеко не всегда занимали их мысли.

Но Илья не собирался забывать, откуда приехал.

В университетские годы он всё больше погружался в литературу, историю, общественные науки. Его интересовали не только художественные произведения, но и причины, по которым одни общества развиваются, а другие теряют самостоятельность и внутреннюю силу.

В комнате, где собирались грузинские студенты, разговоры часто начинались с пустяков, но редко ими заканчивались. Кто-то приносил новую книгу, кто-то читал письмо из дома, кто-то рассказывал о событиях в Тифлисе. И вскоре разговор переходил к вопросам, которые волновали всех.

— А что происходит теперь у нас? — спрашивал один.

— Всё то же, что и прежде, — отвечал другой. — Люди живут, работают, надеются.

— Но разве этого достаточно?

Илья слушал. Иногда вступал в спор, иногда молчал. Он не любил разговоров, в которых громкие слова заменяли мысль. Ему хотелось понять, что именно нужно изменить и с чего следует начинать.

Постепенно вокруг него складывался круг грузинских студентов, для которых судьба родины становилась общей заботой. Они читали грузинские книги, обсуждали общественные вопросы, спорили о будущем страны.

Илья всё чаще обращался к перу. Петербургская жизнь не отдаляла его от творчества, а, напротив, давала новые темы и новые возможности. Здесь он мог сопоставлять грузинскую действительность с тем, что видел в русской и европейской литературе. Здесь он глубже знакомился с произведениями Шиллера, Гейне, Байрона, Пушкина и Лермонтова, пробовал переводить, искать в чужих стихах то, что могло бы прозвучать по-грузински.

Но чужое слово не должно было заслонить собственное.

В 1857 году в грузинском журнале «Цискари» появилась его переводная работа — стихотворение «Чити», «Птичка». Это была первая публикация Ильи. Она ещё не сделала его известным писателем, но стала важной вехой: его имя впервые появилось на страницах литературного издания.

Для молодого автора это, вероятно, было особенным переживанием. Между листом, исписанным в одиночестве, и печатной страницей лежала невидимая граница. Пока стихотворение существовало только в рукописи, оно принадлежало самому автору. Теперь оно отправлялось к неизвестному читателю, который мог принять его, отвергнуть или вовсе не заметить.

Илья вступал в литературу не с громким заявлением, а с первым опубликованным словом.

А на западе Грузии в это время рос другой юноша, которому также предстояло открыть для себя силу литературного слова.

Акакий Церетели с детства любил книги. Он мог возвращаться к одному и тому же произведению, перечитывать знакомые страницы и находить в них новые оттенки. «Витязь в тигровой шкуре» давно стал для него не просто книгой, которую следует прочитать по школьному заданию. Он был частью его внутреннего мира.

Но Акакий не хотел только читать. Ему хотелось самому создавать образы, придумывать строки, находить слова, которые заставляли бы других чувствовать то, что волновало его самого.

В Кутаисской гимназии он продолжал учиться и одновременно пробовал свои силы в литературе. В отличие от Ильи, который уже отправился в Петербург, Акакий пока оставался в родной стране. Его окружали знакомые голоса, грузинская речь, привычные пейзажи и люди, среди которых он вырос.

Однако и его воображение не знало границ родного города.

В 1858 году, когда Акакий ещё был учеником гимназии, в журнале «Цискари» была опубликована его первая работа — перевод стихотворения Михаила Лермонтова «Ветка Палестины». Юный автор сделал первый шаг к читателю.

Это был перевод, а не самостоятельное стихотворение. Но для молодого человека перевод тоже становился испытанием. Нужно было не просто передать содержание чужого произведения. Требовалось услышать его музыкальность, почувствовать настроение, сохранить внутреннее движение строк и найти для них естественное звучание на другом языке.

Можно представить, как Акакий впервые увидел напечатанное произведение. Он мог улыбнуться, перечитать знакомые строки и снова вернуться к началу, проверяя, не исчезло ли в печати что-то из того, что он хотел передать.

Молодой автор ещё не знал, как отнесутся к его работе читатели. Но теперь у него было доказательство того, что его литературные поиски могут выйти за пределы школьной тетради.

В этом отношении судьбы двух юношей удивительно перекликались. Илья впервые появился в «Цискари» с переводом в 1857 году. Акакий — с переводом в 1858-м. Один уже находился в Петербурге, другой ещё учился в Кутаиси. Они шли разными дорогами, но оба начинали с внимательного отношения к чужой поэзии и к возможностям родного языка.

И всё же их будущие голоса обещали быть совершенно разными.

У Ильи всё чаще возникали вопросы, которые не давали покоя. Как писать о родине, если её настоящее далеко от того величия, которое сохранилось в исторической памяти? Как говорить о народе, не идеализируя его и не закрывая глаза на его недостатки? Можно ли любить страну и одновременно беспощадно критиковать то, что мешает ей развиваться?