Хроники сплава по реке «Жизнь». Хроники одной жизни второй половины ХХ века

Юрис работал в Латвийском Университете. Как многие теоретики, он абсолютно не мог ясно сформулировать своих идей, слушать его доклады на конференциях и семинарах было пыткой. Но парнем он был хорошим, пока не включился в борьбу Народного фронта в 1989.. Здесь у него, как у многих латышей, поехала крыша. Закончил он, как и следовало ожидать, на посту «реформатора» образования, что учитывая его «теоретическое» прошлое привести к практическим результатам не могло. Но, конечно, он получил оффис, штат, и командировки в зарубежные страны, чему Галочка, конечно, была безумно рада.

Группа Алукера занимала четыре комнаты на третьем этаже института. Помимо Алукера и Славы Чернова, несомненных лидеров группы, и инженера Лурье, в начале семидесятых в группе работали научные сотрудники Дзинтар Лусис, Олег Аксенов, Ирина Мезина (все они занимались экспериментами на основе измерений в области вакуумного ультрафиолета), Владимир Флеров. В работе группы также участвовали аспиранты Станкевич и Рулев, инженеры Илья Ушомирский и Надежда Романенко (Алукер). Группа выделилась из лаборатории радиационной физики, возглавлявшейся Куртом Шварцем. Когда я пришел в группу, в ней все еще сохранялись тесные связи с сотрудниками Шварца — Виталием Готлибом, Юрисом Калниньшем и Ириной Готлиб (рост кристаллов). Почти все сотрудники были молоды и я не чувствовал разницы в возрасте. Было очень легко найти общий язык практически со всеми. К началу восьмидесятых группа разрослась: пришли новые научные сотрудники: Рувин Дейч (наиболее яркий и талантливый физик из нового поколения), Сергей Эцин, Светлана Нестерова, прекрасный механик Леонид Балалаев, инженер-элекронщик Альберт Ситдиков. По мере роста группы мы сотрудничали с другими организациями, которые помогали нам как экспериментальным оборудованием, так и штатами.

Как я упомянул выше, группа занималась исследованием радиационно стимулированных процессов в ионных (широкощелевых) кристаллах. Кристалл облучался либо быстрыми электронами или ультрафиолртовыми лучами высокой энергии. Дефекты и возбуждения, созданные радиацией, регистрировались оптическими методами. Работа Вадика Станкевича была первой, где в качестве источника возбуждения использовался ускоритель. Преимущество метода заключалось в том, что мы могли «увидеть» дефекты через 2 микросекунды после их создания. Практически все остальные группы исследователей наблюдали дефекты оставшиеся в кристалле через достаточно долгое время после облучения, т.н. стабильные дефекты. Но в большинстве случаев такие дефекты составляют очень малую долю от дефектов созданных. Импульсные методы, которые группа Алукера начала развивать с конца 60-х позволяли наблюдать короткоживущие дефекты и возбуждения, которые представляют интерес как для понимания процессов взаимодействия радиации с твердой матрицей, эволюции или релаксации созданных возбуждений, так и для практического применения материалов в условиях радиационных полей.

Моя первая исследовательская работа была связана с выяснением природы наблюдаемой зависимости эффективности создания дефектов — так называемых F-центров — от температуры.

Практически все измерения я проделал по ночам, т.к. в это время я как-бы обслуживал ускоритель, но в то же время мог проводить измерения для своей диссертации на установке Вадика Станкевича. Кроме того, это позволяло мне быть днем дома с cыновьями. Но об этом позже.

Работа сложилась удачно, в основном благодаря уникальности методики, и уже в начале 1978 года диссертация была готова. Конечно, помощь моих руководителей — Алукера и Чернова — была просто бесценной.

Мне пришлось пройти четыре экзамена кандидатского минимума (вместо трех обычных), т.к.в ЛТИ я получил диплом химика. Пришлось сдавать экзамен по общей физике — неимоверно большой по объему. До сих пор вспоминаю экзамен по философии, который я сдавал в Институте истории партии в здании АН Латвийской ССР. Помню, сдавал я его комисии состоявшей из двух престарелых философов/историков и представителя нашего института теоретика Роберта Дамбурга. При моей откровенной нелюбви к философии запомнить все работы и идеи произведенные в этой «неопределенной области, где-то между религией и наукой» (акад. Гинзбург?) было абсолютно невозможно. Пришел я на экзамен неподготовленным, но на мое счастье все вопросы были собраны в брошюрке. Отвечая, я просто перефразировал и повторял эти вопросы на разный лад в утвердительной форме. Старперы важно кивали, а Роберт, по-моему, ухмылялся в кулак. Вышел я от них с «четверкой».

Защиты пришлось ждать до июня 1979. Все прошло успешно, и в декабре я получил из ВАКа диплом кандидата. В ноябре я наконец был переведен на должность младшего научного сотрудника в группу Алукера, в которой и проработал всю свою научную жизнь вплоть до иммиграции.

Алукер определенно был движущей силой группы. Самый молодой доктор физмат-наук в Латвии, он сумел определить направление исследований с применением уникальных методик. Только в Японии и Томске применяли аналогичные экспериментальные методы.

Эдик сумел сплотить вокруг себя очень сильную целеустремленную группу исследователей. Работа с такими людьми доставляла удовольствие. Я бы даже сказал — наслаждение. Очень скоро я почуствовал себя в кругу друзей, а не просто коллег. Все годы, проведенные в Риге, я работал вместе с этой группой, объединенной общими идеями. Мои установки не были бы созданы без Сани Лурье, Лени Романенко, и, конечно, Алика Ситдикова. Со своей стороны, я проделал бесчисленное количество измерений, которые помогли защититься Руве Дейчу, Наде Алукер, Сереже Эцину, Свете Нестеровой, и другим.

В 1979 году Саня собрал новый ускоритель, аналогичный томской конструкции разработанной в Институте сильноточной электроники. Немедленно после защиты кандидатской диссертации я включился в работу по созданию установки на базе этого ускорителя и работал с ней вплоть до иммиграции.

Уникальная установка на базе томского наносекундного ускорителя (здесь в Америке аналог называется Febetron), над которой мы с Саней Лурье начали работать сразу после моей защиты, оказалась очень сложной. Помимо ускорителя она включала множество других ключевых частей. Это, в первую очередь, были мощный импульсный источник света, благодаря которому я сидел в жаркой комнате, системы синхронизации и регистрации, различные вакуумные насосы, монохроматоры, и множество других узлов. Я фотографировал одиночные импульсы света после наносекундного облучения кристалла быстрыми электронами. Затем начиналась самая трудоемкая и скучная работа — обработка полученной информации. Ускоритель имел скверный характер и довольно часто ломался. За этот строптивый характер он получил от меня имя «Челубей». Я относился к нему как к живому существу. Иногда приходилось его разбирать, чистить контакты и проверять все большие керамические конденсаторы на пробой. Работа эта была довольно опасной и однажды я получил свои 30 киловольт. Я лежал около двери с кислым вкусом во рту и думал о смысле жизни. Открылась дверь, появилась голова Чернова и спросила: " Чего лежишь? Пойдем чайку попьем.» Правда, по выяснению обстоятельств, я был отправлен домой с наказом не появляться на работе пару дней.

«Челубей» стал (и оставался до развала Союза) нашей основной машиной, на которой были получены почти все значительные результаты лаборатории. На этой установке мною или с моей помощью было проведено множество экспериментов, которые вошли в кандидатские диссертации Рувы Дейча, Нади Алукер, Сергея Эцина, Светы Нестеровой, а позже стали основой докторских Чернова, Дейча, и моей.

Как я уже писал, установка была весьма сложной, мы ее постоянно совершенствовали, добавляли новые элементы (новые средства регистрации, гелиевые температуры, и т.п.). В восьмидесятых мне приписали инженера-электронщика Алика Ситдикова. Конечно, его помощь во всех проблемах с электроникой была просто неоценима. Очень много помогал мне в работе с «железом» наш механик Леня Балалаев. Особенно важной была его работа при создании Рувиной установки с пикосекундным возбуждением. В целом лаборатория была очень дружным коллективом, в котором каждый был готом помочь. Иногда я заглядывал в соседнюю комнату — «Света (или Надя) ты мне нужна как женщина…» Света покорно плелась в мою комнату, карабкалась на верх Челубея и запускала руку с ветошью смоченной спиртом в криостат. Моя рука в него не помещалась и почистить криостат сам я не мог.

В самом начале 1980-го я поехал в командировку в Томск. Мой ускоритель был разработан под руководством Г. Месяца в Институте Сильноточной Электроники и, конечно, томичи были наиболее опытными в использовании таких машин. Лаборатории Виктора Михайловича Лисицына и Давида Вайсбурда в Томском Политехе были наиболее близки нам по профилю. Атмосфера в этих лабораториях очень напоминала нашу рижскую. Здесь я познакомился с Виктором Яковлевым. Витя работал с экспериментальной установкой практически аналогичной той, что мы создавали в Риге. Его помощь была бесценной в разрешении наших технических проблем. Работал он в лаборатории с утра до поздней ночи (что впрочем было очень типично для многих физиков, которых я встретил в Сибири). Для меня это было очень удобно, т.к. стояли настоящие сибирские морозы (за — 40) и ходить по городу в моей короткой курточке было, честно говоря, прохладно. Я познакомился и подружился с многими сотрудниками лаборатории Лисицына, а также с Борисом Адуевым из лаборатории Вайсбурда. Почти все они были примерно моего возраста и занимались близкими проблемами.

Я приезжал в Томск несколько раз, как консультироваться по проблемам ускорителя, так и для совместных измерений. В мою последнюю командировку в конце 80-х я попал на празднование дня рождения одного из сотрудников лаборатории. Здесь я понял, что по части выпивки я сибирякам не чета. В одной из комнат лаборатории был накрыт стол, в центре которого возвышалась мантоварка. Наливали по целому стакану, к которому выдавалась пара мантов. По-моему, после второго стаканa я отключился и проснулся уже утром в своем номере в гостинице с ужасным чувством, что я проспал. Так оно и было. У меня должна была состояться встреча с сотрудником Месяца Шпаком — разработчиком «обострителя» для нашего ускорителя — устройства, которое позволяло укоротить импульс электронов до нескольких пикосекунд. Я схватил такси и помчался в институт Месяца, который находился за городом. К счастью, разговор со Шпаком все-таки состоялся, и несмотря на то, что чувствовал я себя хреново, я получил необходимую для нас информацию, и через год Рува Дейч запустил в работу пикосекундный ускоритель.

Яковлев и Адуев приезжали в Ригу несколько раз и мы провели несколько вечеров за столом, но пили уже не по-сибирски. Оба они прекрасно играли на гитаре и здорово пели. Как Витя, так и Борис, позже защитили докторские диссертации. Витя до сих пор работает В ТПИ, а Борис переехал в Кемерово и работает в КГУ.

Света. 1973—1975

К моему стыду, я не помню, как я начал встречаться со Светой Болсун. Может быть, после посиделок на квартире у Киры Рубиной — одной из наших «химичек». А возможно и после совместной поездки в Паневежис на спектакль знаменитого на весь Союз театра где играл Банионис. Познакомился я с ней на Прибалтийском семинаре, как и с остальными «химичками» осенью 1973. Мы быстро нашли общие интересы: Света занималась альпинизмом у Бенно Эйдуса (нашего главного химика на ядерном реакторе), ходила в поход на Алтае. Приехала она в Ригу учиться из Гомеля, и, по окончании Латвийского университета, осталась в Риге работать на нашем реакторе. Мы проводили много времени вместе. Света познакомила меня с провинциальной Латвией — мы побывали в Сигулде, Цесисе. Зимой мы были на лыжах в Гайзинькалнсе — самом высоком месте Латвии. Однажды мы прошли на лыжах более 40км из Эстонии в Латвию. Помню, как мы возвращались поздно ночью на дизель-поезде в Ригу — голодные и полностью изможденные.

Я понял, что у нас очень серьезные отношения, весной. Я ждал Свету на троллейбусной остановке недалеко от дома в Илгуциемсе, где она снимала комнату. Я знал, что у нее тренировка в клубе альпинизма, но ждал ее более часа. Когда, наконец, троллейбус со Светой пришел, она вывалилась из него ко мне на грудь вся зареванная. Света решила что я ее не дождусь. После этого она решила оставить альпинизм. Вскоре я предложил Свете выйти за меня замуж.

Как и я, Света не хотела шумной свадьбы. Мы не предупреждали никого. Помимо наших родителей,28 мая 1974 года на свадьбе была только Светина лучшая подруга Тома Горбовицкая.

Утром 29 мая, мы впряглись в рюкзаки и полетели на неделю в Севастополь. Я не был там с 1964 года, но город остался тем же. Мы плавали в Херсонесе, сидели на ступенях Графской пристани, смотрели на флот. Наверное, это было лучшее решение для начала нашей семейной жизни.

Мне кажется, Света познакомила меня с парой ребят из лаборатории магнитной гидродинамики — Володей Филем и Леней Володиным. Они носились с идеей похода в Карелию на байдарке и искали компанию. Мне ребята понравились. В апреле мы пошли вместе с ними в двухдневный поход на самую сложную речку Латвии Амату. Туристы, а их был полный поезд, остановили дизель на мосту через реку. Лед на Амате уже в основном сошел, но по берегам лежал снег. Опыта сборки байдарки у нас не было, мы провозились с ней довольно долго. Было очень холодно. Река, честно говоря, выглядела устрашающе — опыта сплава у нас не было. Но как ни странно, мы не перевернулись. Утесы Аматы — все в ледопадах- были очень впечатляющи. Мы решили заночевать ниже утеса Звартас. Наверное, это была самая холодная ночь в моей жизни — тонкая палатка и летние спальники при -10 градусах. Вместе со Светой мы прошли кучу рек в Латвии. Начали, конечно с Гауи, но потом прошли Салацу, Огре, Венту, Виесите, обе Юглы. Путешествия помогли познакомиться с Латвией. Ходили мы в основном вдвоем, хотя несколько раз с нами увязались Светины подруги.

В июле мы отправились в Карелию на речку Охта. Кроме нас, пошли Володя Филь с женой Надей, Леня Володин со Светой (его первой женой), и Гриша Лосев по прозвищу Бизон. Никто из нас не имел опыта сплава по реке третьей категории с сотней порогов. Тем не менее все было замечательно: белые ночи, погода, озера и гранитные острова на них. Комары нас особенно не донимали. Несмотря на то, что все мы были дилетантами, пороги мы шли вполне достойно и после последнего порога пятой категории я точно знал, что это не последний наш поход.

Сразу после Карелии мы поехали на Карпаты. Света мечтала увидеть знаменитые закарпатские деревянные церкви. Мы прошли пешком вдоль всего Карпатского хребта от Ясини до Ужгорода пересекая альпийские луга — полонины — и чистые буковые леса. Света придумала маршрут, который позволил увидеть почти все уникальные закарпатские церкви. Они действительно производили впечатление — как правило маленькие, почти игрушечные, совершенно вписанные в ландшафт. Некоторые из них, недавно отремонтированные, казались покрытыми золотой чешуей, свежими деревянными дощечками. Фотографии их сохранились у меня до сих пор.

Прошли мы со Светой вдоль почти всего Карпатского хребта, пересекая полонины, буковые и грабовые леса, по иногда почти незаметным безлюдным тропам. Мы увидели несколько горных водопадов и знаменитое озеро Синевир.

Ночевали мы в палатке. Тогда в 1974 мы совершенно не думали о «западенцах», бандеровцах, которые охотились в этих местах на «москалей», поляков, евреев совсем недавно. Oткуда они взялись после 2014?

Однажды мы поставили палатку на кабаньей тропе. К счастью, нас заметил местный житель. Он привел свою жену и вместе они затащили нас к себе домой. Хозяева накормили нас, выделили нам отдельную комнату с огромной кроватью. Мы пытались заплатить, но хозяева наотрез отказались. Не знаю, сохранилось ли такое гостеприимство в Закарпатье сейчас. В другой раз мы ночевали на сеновале. Деревень на хребте практически не было. Мы встречали только отдельно стоящие, нарядно раскрашенные домики.

По пути на Карпаты мы остановились на пару дней в Гомеле у родителей Светы. Адам Иванович, отставной армейский офицер, и Антонина Федоровна жили в крохотной двухкомнатной квартире в пятиэтажке на окраине города в 400м от реки Сож. Адам Иванович был заядлым рыболовом и пытался привить (безуспешно) это хобби мне. Света же удила рыбу вполне профессионально. Позже Адам Иванович купил красный «Запорожец» и зимой Света уговорила его свозить нас в Чернигов, посмотреть одни из старейших соборов на Руси. Наибольшее впечатление на нас произвел Борисоглебский собор 12 века. Собор был совершенно пуст и наши шаги отзывались эхом под замерзшими красными кирпичными сводами

Ранней осенью мы переселились из квартиры родителей в Кенгарагсе в комнату в двухкомнатной квартире на углу Пернавас и Кришьяна Барона. Родители уговорили бабушку Анну Федосеевну переехать к ним. Прямо под окном была остановка трамвая и с пяти утра трамваи из депо за углом грохотали, проезжая мимо нашего дома. Но мы были счастливы наконец-то жить независимо. Нашей соседкой оказалась добрейшая очень простая женщина Нина Петровна Егерева. Она жила со своим сыном Володей, которого все называли Ега, во второй комнате. Жили мы очень мирно, вопреки репутации коммунальных квартир.

Позже Нина Петровна стала очень важной частью жизни нашей семьи.

Почти каждый день мы со Светой садились в трамвай и ехали несколько остановок до вокзала, где прыгали в электричку и ехали в Саласпилс. Полчаса пролетали незаметно, поскольку ехали мы в компании друзей, обсуждая новости или рабочие проблемы. От станции Света ехала на реактор, а я, другим автобусом, — в институт. После работы практически все время мы проводили вместе. Очень часто выбирались в театры. Хорошо помню конкурс-фестиваль авторской песни, который по каким-то причинам был разрешен в доме культуры в центре Риги. Как помню, его выиграл тогда совсем молодой Александр Суханов. Другой фестиваль прошел уже где-то в лесу под Олайне и всю ночь, поедаемые комарами, мы слушали бардов. Вообще же, мне кажется, мы не пропустили ни одного бардовского концерта в Риге. Проходили они чаще всего в Политехническом институте или, реже, в РКИИГА. Довольно часто мы выбирались в театр. Нам даже удалось посмотреть три спектакля знаменитого Театра на Таганке. Мы провели всю ночь в очереди у театра оперы и балета, чтобы получить билеты. Света была совершенно неукротима в таких делах.

По-прежнему мы старались выбираться на речки на выходные. Ходили по Гауе, Салаце, Огре. Часто просто выезжали к Сигулде или Цесису и ходили пешком.

Где-то осенью Света сказала, что у нас будет ребенок. Я воспринял это спокойно, наверное, поскольку не понимал, что рождение может иметь осложнения. Света была невысокой, худенькой, но тем не менее я не беспокоился. Весной нам сообщили, что у нас будет двойня. И опять мы не очень волновались, т.к. нам казалось, что моя мама все держит «под контролем». Света чувствовала себя относительно неплохо. На майские праздники приехали ее родители. Мы все вместе, мои и Светины родители, Мишка, поехали в Сигулду, гуляли. Была прекрасная весенняя погода.

В середине мая, по настоянию мамы, мы отвезли Свету в роддом на Миера. Поместили ее в старом корпусе (новый еще не был закончен). Я навещал Свету каждый день. Света появлялась в окне второго этажа, мы болтали. Помню даже перебрасывались чем-то.

Двадцать четвертого мая все было как обычно, только Света выглядела как-то напряженно. Утром двадцать пятого (по-моему, это был выходной) я пришел в роддом, и сестра на регистрации сообщила, что у нас родились мальчики, но у Светы осложнения. Меня к ней не пустили, и я побежал к автомату звонить маме. Она по своим каналам добралась до главного врача. Выяснилось что у Светы были очень тяжелые роды, она потеряла много крови, ей делали операцию и положение очень тяжелое. Я не знал, что мне делать и полностью положился на знания и авторитет мамы. Она постоянно была в контакте с врачами, но никаких изменений в положении Светы не было. Сдуру и по совету мамы я пошел на работу в понедельник. Сидел в комнате Алукера. Работать, конечно, не мог.

Ворвалась Ира Мезина с поздравлениями. Я ее куда-то послал и заплакал. По моему, Надя Алукер отвезла меня домой.

Двадцать восьмого мая, в годовщину нашей свадьбы, Света умерла.

Я плохо помню следующую неделю. Приехали родители Светы. По-моему, мама добилась разрешения для Антонины Федоровны быть полный день в роддоме и заботиться о мальчишках. Один из них был в порядке, а у второго обнаружилась стафиллококовая инфекция. Но, повторяю, я плохо помню это время. Все было как в тумане. Похоронили Свету на втором Лесном кладбище на главной аллее недалеко от входа. После похорон очень много народу набилось в квартиру родителей. Кажется там Зорик Ицкович предложил назвать ребят Вовкой и Светом. Потом Алукеры забрали меня к себе. Я сидел в глухой комнатенке в старой квартире Эдика и, кажется, плакал. Ребята из лаборатории поминутно заходилил меня проверять, по-моему, пытались накачать меня водкой.

Через пару дней я забрал Вовку из роддома. Свет еще неделю оставался под присмотром Антонины Федоровны в больнице. Первое время я жил с детьми у родителей. Пришлось все осваивать с нуля: кормежку, пеленание, стирку. Стирка была самой изматывающей. В один из дней я постирал 56 пеленок. Я не знаю, как бы я пережил этот самый трудный период без помощи коллег из института. Витя Трилисский почти каждый день привозил грудное молоко от «молочной» мамы, которую, если я правильно помню, нашел для нас роддом. Университетские подруги Светы научили меня пеленать и кормить детей. Часто они же приходили и помогали со стиркой. «Прогуливали» ребят на балконе, где они лежали в коляске и дышали свежим воздухом.

В августе я поехал в Гомель и провел там с ребятами месяц. Антонина Федоровна, Адам Иванович, и сестра Светы, Лена, взяли на себя всю тяжелую рутину и я смог немного прийти в себя. Вернувшись в Ригу, я почти сразу переехал к свою комнату на К. Барона. Главной причиной этому послужил разговор с родителями (не помню, был ли при разговоре отец, но, определенно, он был в курсе). Мама предложила отдать мальчишек в детский дом. Она сказала, что я не смогу их вырастить, сломаю себе жизнь и т. д. Я ничего не ответил, но решил уехать из родительского дома как можно скорее. После этого разговора мои отношения с родителями никогда не вернулись к прежним. Я бы сказал, что даже в лучшие дни они оставались прохладными с моей стороны.

С помощью Лени Балалаева и Сани Лурье мы соорудили двухэтажную кровать для Света и Вовки. Более крепкий Вовка был помещен на втором ярусе. Как-то, через несколько месяцев, я уложил ребят спать и отправился заниматься стиркой. Пацаны мирно курлыкали в своих койках. Потом все стихло. Когда я открыл дверь, Вовка сидел на секретере, куда он перебрался из своей койки. Пришлось выстроить барьер, чтобы прекратить такие вылазки в будущем.

В центре моей маленькой комнаты теперь был манеж, где пацаны резвились, пока я занимался стиркой. Нинa Петровнa — моя соседка, поддерживала и помогала всем чем могла. По-прежнему приходили помогать девушки из института: Надя Алукер, Галя Дзелме, Тамара Горбовицкая. Пока они гуляли с ребятами в парке 1905 года неподалеку от дома, я мог прихватить часок для сна. Но продолжаться так долого ме могло. Мне надо было показываться на работе. Моя аспирантура требовала экспериментальных результатов. Шел ее второй год. Пару раз кто-то из девушек оставался на ночь с ребятами, пока я работал в ночную смену на ускорителе. Потом кто-то нашел няню. Эрика (под присмотром Нины Петровны) помогала мне почти год. Весной, когда мальчишки начали ходить, опять же, кто-то помог найти детсад на Югле. Рано утром я садился с ними в трамвай и ехал на Юглу. Потом мчался на станцию и ехал в институт. В четыре уезжал в Ригу, чтобы успеть забрать ребят до шести. В этот период очень помогла мне наша машинистка Наташа Шаповалова. Но все равно уставал я неимоверно.

В июне 1976 я отвез ребят в Гомель, где они провели значительную часть лета с родителями Светы. Я уехал обратно в Ригу и даже сумел выбраться в водный поход в Карелию с теми же ребятами из института, с кем мы со Светой начали нашу совместную туристическую жизнь.

В августе я привез мальчишек домой. По сравнению с прошлым годом, жизнь наладилась, хотя, конечно, работы было невпроворот как в институте, так и дома.