Хроники сплава по реке «Жизнь». Хроники одной жизни второй половины ХХ века

Большинство моих друзей по группе и стройотряду жили тут же на третьем и четвертом этажах корпуса 7. Поэтому спокойной нашу жизнь назвать было трудно. Постоянно кто-то приходил и уходил. Командир нашего стройотряда Юра Харламов, живший на четвертом этаже вместе с моим другом Аликом Адамовым, завел телевизор, и мы всей толпой заваливались к ним смотреть хоккей. По праздникам общежитие «гудело», по коридорам передвигались не совсем трезвые личности. Часто этими нетрезвыми личностями были и мы.

Как ни странно, мы практически не общались со студентами Горного института, жившим на верхних шести этажах. Поскольку практически весь наш факультет был «мужским», мы часто посещали девушек в других корпусах студгородка. Так мы с Аликом подружились со студентками Финансово-экономического института и проводили в их обществе почти все свободное время на третьем и четвертом курсе. Так, в начале четвертого курса мы вчетвером отправились на родину Адамова Таллин. Таллин, конечно, нам так понравился, что мы появились на занятиях через две недели после начала учебного года. Над нами нависла реальная угроза исключения. Спас нас капитан моей гандбольной команды (он же парторг института) Игорь Сигналов. Он поручился за нас и взял на «исправительные работы» в колхоз с первокурсниками. Но об этом я писал выше. По-видимому, наши отношения с экономистками не были на стадии первостепенных, поэтому мы не особенно переживали, когда после очередной стройки обнаружили наших девушек в окружении курсантов из военно-морского училища.

Через полгода Алик защитил диплом, а я познакомился с девушкой из корпуса напротив. Корпус был общежитием Педагогического института им. Герцена и в народе имел имя «Париж». Отношения здесь были более серьезными, но по каким-то причинам — то ли мое отсутствие на практике в Риге и на целине, то ли по каким-то иным- через год мое место оказалось занятым черной курсантской шинелью.

На четвертом курсе нашу старую группу разбросали по разным кафедрам инженерного физико-химического факультета. Моя группа на кафедре радиационной химии оказалась самой маленькой — всего 18 (?) студентов. В группу зачислили и одну девушку — Лену Платыгину. Некоторые предметы -ядерная физика, радиохимия — перекрывались с расписанием других групп, так что я продолжал встречаться со своими друзьями ленинградцами из старой группы. Другие курсы были специфичными для нашей группы- очень непростой курс физики твердого тела, например. Кафедру возглавлял профессор Михальченко — аскетичный, малоулыбчивый — он не был любимым преподавателем, но, несомненно, пользовался уважением студентов. Насколько я знаю, Михальченко участвовал в обороне Ленинграда и пришел в Технологический институт вскоре после войны. С 1949 года он был неотъемлемой частью кафедры. Занимался он, по-моему, радиолюминесцентными источниками. В лаборатории с ним работали несколько сотрудниц, которых он вечерами выводил во двор и заставлял заниматься физкультурой. По-моему, он никогда не покидал кафедру. Георгий Андреевич выходил из своей лаборатории на свет божий только лишь чтобы прочитать лекцию, сыграть партию блиц в переходе между зданиями кафедры, или для занятий физкультурой со своими сотрудницами.

На четвертом курсе я включился в работу студенческого научного общества. Моим руководителем был веселый, говорливый аспирант эстонец Томас Кехва.

Учеба на специализированной кафедре была намного интереснее, чем на общих кафедрах первые три года. Вероятно, потому что здесь мы уже видели то, чем нам суждено заниматься в ближайшем будущем.

Сразу после весенней сессии мы поехали на практику. Пять человек из моей группы, включая меня попали в Институт Физики Академии Наук Латвийской ССР. Борис Тихонович Плаченов привез нас в пригород Риги Саласпилс, где в трех километрах от станции в лесу находился институт и реактор.

Место мне сразу понравилось. Мы поднялись на третий этаж, и через темную комнату, забитую всевозможным оборудованием, прошли в маленькую комнатку с двумя столами. Здесь нас представили нашим руководителям-Эдуарду Давыдовичу Алукеру и Станиславу Александровичу Чернову. Тогда я еще не мог знать, что буду работать с ними вплоть до моего отъезда из страны и они станут не только моими учителями, но и близкими друзьями. Нас распределили по лабораториям. Я и Володя Клещук остались в группе Алукера. Клещука отправили растить кристаллы, а меня определили к аспиранту из Томска Юрию Рулеву, работавшему над созданием электронной пушки для возбуждения кристаллов. Юра оказался серьезным, по-сибирски обстоятельным парнем. Отнесся ко мне он почти как к равному партнеру и дал мне очень много за три-четыре недели. От него я получил первую информацию в области радиационной физики, практической электроники, оптики. Атмосфера в группе очень располагала. Было видно, что людям нравится их работа, нравится работать вместе. Общие интересы не ограничивались только работой. Уже через пару дней Слава Чернов потащил меня играть в футбол после работы. Физики гоняли мяч на большом поле недалеко от Саласпилсского мемориального комплекса. Я быстро перезнакомился со многими сотрудниками не только группы Алукера, но и соседних лабораторий.

Одна история с Клещуком развеселила народ: Клещук был завзятым спелеологом и старался отточить свое мастерство в любом месте. В комнате роста кристаллов он постоянно лазил по стеллажам. Как-то он забрался под потолок и расперся там лицом вниз между стеной и стеллажом прямо над входом. Внезапно в комнату вошел завлаб и зам. директора института Шварц. Володя, как воспитанный человек, вежливо сказал: «Здравствуйте Курт Куртович». Курт Куртович взглянул вверх, поперхнулся и вышел, забыв, зачем пришел.

После практики мы отправились на военные сборы, которые обернулись скандалом для наших полковников. Служили (а точнее работали) мы почти месяц на арсенале, где почти весь персонал был женским. Женщины же составляли почти все население близлежащего поселка. Когда мы впервые вошли в сборочный цех, раздался стон: «Студентиков привезли!» Мы cобирали боеприпасы, грузили и разгружали их. Конечно, нас вытаскивали на стрельбы, рытье траншей, и т. п. Кончилось это дело плохо, поскольку полковники потеряли всякий контроль. Сначала нас выбросили где-то в лесу с картой и одна из групп потерялась вместе с картой и четырьмя АК-47. Обнаружили их уже ночью на шоссе Москва-Горький. За пару дней до нашего отъезда женщины не выдержали — они перерезали колючку зоны где располагались наши армейские палатки и похитили значительное число «студентиков». На следующюю ночь, прознавшие об этом событии полковники устроили облаву, а наутро разборку с деталями. Выглядело все это довольно отвратительно.

К счастью, после сборов мы сразу поехали на Алтай достраивать Чуйскую ГЭС.

Второе лето на Чуйской ГЭС Алик Адамов, Володя Нурулин и я почти все время работали на кладке здания станции. Станция обрела очертания чего-то реального. Ребята практически вручную проложили трубы сброса воды по крутому склону к телу ГЭС. Мы залили огромное количество бетона. Иногда работали даже по ночам. В один прекрасный день наш единственный кран, подававший бетон, рухнул в котлован. Чудом никто не пострадал, даже крановщик.

В конце лета мы оставили Чуйскую ГЭС в почти достроенном состоянии. Было грустно уезжать зная, что мы сюда уже не вернемся — работы для отряда здесь больше не было. Чуйская ГЭС сплотила нас как ни одна другая стройка. Я вернулся сюда в 1980-м и позже в 1989, когда сплавлялся по Чуе. Ничего не напоминало о нашем лагере. Не было барака, где мы спали на нарах, не было кухни, столовой и каптерки. Посреди голой котловины торчали только бетонные конструкции водозабора. Было ужасно обидно увидеть на бетоне надпись: «Памятник дуракам». ГЭС не состоялась не по нашей вине. Мы сделали все что могли и вложили в нее не только наши силы и энергию, но и кусочек души. Это памятник нашей, может быть не совсем ладной, жизни.

Пятый курс промелькнул почти незаметно. Почти все курсы были довольно специализированными и посещала их только наша небольшая группа. Экзамены казались относительно легкими. После летней сессии мы собрались последний раз всем факультетом в ресторане на Владимирском проспекте отметить последний звонок. Впереди нас ждала полугодовая работа над дипломом и многие из нас делали ее в местах распределения. Мы гуляли до утра по ленинградским улицам.

Лето мы опять провели на Алтае — строили поселок (теперь он называется Катон-Карагай) для геологов недалеко от Холзунского хребта. Меня, и несколько моих друзей (Алика Адамова, Володю Ковалькова, Володю Егорова, Славика Константинова и Володю Щербаня) послали прямо под хребет строить лежневку. Почти два месяца мы валили лиственицу и строили дорогу и мосты на горном болоте. Сначала с нами работал трактор, но через пару недель он навечно застрял в болоте и нам пришлось таскать поваленные стволы на своих плечах. Работа была очень грязная и тяжелая.

Жили мы в большой палатке, поставленной на санях-волокуше, которую трактор перетаскивал с места на место. На склонах долины росло множество «золотого корня» — растения повышающего потенцию. По возвращении в отряд мы привезли ребятам несколько мешков этого стимулянта. Я сочинил даже шутку для прощального вечера на эту тему: «Собирая „Золотой Корень“ Адамец добился значительных успехов — у него встал бульдозер — и надолго». Все же последняя стройка не оставила таких глубоких воспоминаний как предыдущие. Наверное, потому что жили и работали мы далеко от отряда. Сразу после этой стройки я уехал в Ригу работать над дипломом.

В последние годы (с 2005) мне посчастливилось несколько раз побывать в Питере и каждый раз Саша Андреев собирал наших однокашников. Мне удалось увидеться с Володей Клещуком, с которым мы особенно сдружились после окончания института, Володей Егоровым, Сережей Безменовым, Леной Платыгиной, Володей Лабинцевым, Сашей Царевым, Толей Малковым. Конечно, за столом мы вспоминали наши лучшие годы. Каждый из нас помнил что-то свое, особенное. Обидно, что я позабыл столько интересных историй и событий. Самое обидное и горестное то, как много из моих институтских друзей очень рано ушло из жизни: Алик Адамов, Володя Ковальков, Толя Логинов, Володя Лабинцев, а теперь уже и Володя Клещук. Летом 2022 умер Миша Мошков.

И прямо накануне своего 75-летия в июле 2025 ушел мой самый близкий ленинградский друг Саша Андреев. Я был свидетелем на его свадьбе. Уже после отъезда в Штаты во время визитов Ленинграда мы останавливались у Саши в его квартире на Ленинском проспекте. Я привозил к нему и Тане своих клиентов после сплава в Саянах. Саша приезжал к нам в Калифорнию. Мы путешествовали с ним по окрестностям Питера и по Золотому кольцу. А теперь его нет.

1973, Рига

Осенью 1972 года, сразу после моей последней стройки, я вернулся в Ригу. Здесь, в Институте Физики Академии Наук, я провел время вплоть до защиты диплома. Диплом я делал под руководством Юры Рулева, на его электронной «пушке», изучая кинетику свечения индиевых центров в щелочногалоидных кристаллах. Установка была довольно сложной. Постоянно с нами работал инженер-электронщик Илья Ушомирский по прозвищу: Люс или Люсик — гений в электронике. В его присутствии все работало. Люс входил в темную комнату, приникал глазом к одному и окошек криостата и если установка была включена и образец светился — изрекал: " Ни хрена себе!». Физики Люсик не понимал и она его совсем не интересовала. Но смoтреть на него было весело. Работать с Юрой было очень интересно. Человеком он был очень дотошным и вдумчивым. Когда дело дошло до описания результатов и их анализа, он заставлял меня перечитывать и переписывать работу несколько раз, добиваясь ясности.

Где-то в середине февраля я поехал в Ленинград на защиту. Мой диплом был единственным «не химическим». Мне показалось, что пара членов комиссии во время защиты абсолютно не понимала физики, которой я занимался, но тем не менее я получил «отлично» за мою работу.

Через пару дней мы получили дипломы и начали разъезжаться по местам будущей работы. Мой друг и сосед по комнате, Володя Нурулин, уехал в Пермь и провел там всю свою жизнь. Большинство ребят остались в Ленинграде или Ленинградской области (Сосновый Бор), ну а я отправился в уже ставшую мне родной Ригу.

С первого марта 1973 года я приступил к работе как инженер линейного ускорителя электронов в Институте Физики. Вакансий в группе Эдика Алукера не было, но он убедил меня согласиться работать на ускорителе с последующим переводом в его группу. Линейный 5МеВ ускоритель электронов (в ту пору единственный в Латвии) располагался в углу первого этажа главного здания Института Физики. Сам ускоритель размещался в полуподвальном бункере вне пределов здания. В бункер вела небольшая лестница, узкий бетонированный коридор заканчивающийся толстой (30—40см) по-видимому, просвинцованной скользящей дверью. Когда дверь закрывалась стоял страшный звон, чтобы не дай бог кто либо из персонала или научных сотрудников не остался в бункере. Просторная светлая пультовая справа от входа в бункер была местом обитания операторов и инженера которые за неимением дела просиживали диван. Помимо группы Алукера ускоритель использовался для облучения различных образцов (в основном для исследования дозовых еффектов) и пластин микрочипов завода «Альфа». Этим занимался сотрудник лаборатории Улманиса Витя Трилисский. По слухам (а может и в самом деле) облучение улучшало параметры микросхем. Я в этом не разбирался, а от Вити серьезной информации получить было невозможно. После нескольких минут облучения ускоритеь выключали. Операторы выжидали пару минут и бежали вниз сменить образцы. Чтобы сэкономить время Трилисский начал бегать вниз сразу после остановки облучения. Закончилось это плохо. При работе ускорителя воздух в бункере ионизируется. Kонцентрация озона сильно повышается. В один прекрасный день Витя, надышавшись озона, отключился и упал прямо в бункере. К счастью операторы обеспокоенные долгим отсутствием Трилисского, спустились вниз и приволокли Витю на свежий воздух. Карл Балтмугур — начальник ускорителя-, устроил всем выволочку и запретил входить в бункер сразу после остановки облучения. Эксперименты группы Алукера в этом смысле были безобидны: одиночный 2мкс импульс электронов, фото с экрана осциллографа, регистрация температуры образца. Никакого озона, беготни вниз и вверх. Операторы смены работать с группой Алукера очень любили.

Эдик оказался прав. Параллельно с выполнением прямых обязанностей инженера, я втянулся в научную работу его группы, поступил в заочную аспирантуру и, сразу после представления диссертации к защите, меня включили младшим научным сотрудником в соcтав группы неравновесных процессов.

Работа на ускорителе включала обслуживание экпериментов, связанных с облучением образцов или с их возбуждением микросекундными импульсами электронов. За исключением случаев, когда что-либо выходило из строя, работа была не слишком трудоемкая — включи, выключи, смени образцы. В основном, благодаря очень знающему старшему инженеру Гене Иванову, электроника выходила из строя крайне редко, и служба ускорителя жила довольно спокойной жизнью. Операторы почитывали газеты, обсуждали новости, попивали чаек.

Службу ускорителя возглавлял Карл Балтмугур — спокойный, немного занудный латыш. К его чести, он понимал мое желание заниматься научной работой и не мешал мне возиться в рабочее время с установкой или присутствовать на семинарах в группе Алукера. В отдельные дни я проводил в пультовой ускорителя не более часа, и Балтмугур смотрел на это сквозь пальцы.

У меня было более чем достаточно времени, чтобы войти в курс импульсных экпериментов группы Алукера. Я старался получить смены работы, совпадающие по времени с работой аспиранта Вадика Станкевича, забавного парня из Иркутского Университета. Он часто работал по ночам; эксперимент требовал затемнения, да и времени тоже. Луч света проходил сквозь облучаемый импульсом электронов образец, а затем, с помощью системы зеркал, выводился из бункера ускорителя на регистрационную часть установки в комнате экспериментатора. Вадик был на последней стадии эксперимента и выглядел постоянно замученным, то ли от ночных бдений, то ли по другим причинам. Однажды он уснул, уставившись в экран осциллографа. Причем один глаз его был вдавлен в насадку экрана. Проснулся он, конечно, с черным кругом вокруг глаза, который сильно смахивал теперь на рачий.

Позже Вадика сменил на его установке Саня Лурье, инженер-электронщик. Саня был одним из старейших ченов группы. Живой как ртуть, он постоянно попадал в разные смешные истории. Однажды во время смены Вадика, на его установке в бункере ускорителя что-то загорелось. Весь потолок над оптической скамьей покрылся копотью. Вадик очень талантливо ровным слоем размазал черную копоть по потолку. Гена Иванов одобрил чистку. Все бы сошло с рук, но тут откуда ни возьмись, возник Лурье, как всегда с сигаретой во рту. Саня тут же схватил тряпку, протер светлый квадратик в работе Вадика на потолке и ускакал. Утром явился начальник ускорителя, уставился на Санин квадрат и затем вся лаборатория во главе с Эдиком мыла весь бункер.

Другая легендарная история связана с возвращением Сани из командировки. Одна из пассажирок самолета вдруг обнаружила пропажу дорогого браслета. Саня, конечно, принял активное участие в расследовании, хотя никто его об этом не просил. Когда самолет приземлился в Риге, появилась милиция. И до высадки пассажиров спросила даму, нет ли у нее каких- либо подозрений. Женщина честно ответила, что нет, но вот этот молодой человек (Лурье) проявил чересчур много интереса к ее потере. Саня немедленно был повязан и провел пару часов в отделении милиции.

Алукер очень надеялся, что Саня сумеет набрать достаточно экспериментального материала и защититься. Лурье делал огромную работу для группы: создавал новые установки, работал над металлом вместе с нашими механиками, и многое многое другое. Безусловно, он заслуживал вознаграждения. Но Саня был абсолютно не приспособлен к систематической кропотливой, иногда нудной работе, необходимой исследователю. Поэтому очень скоро он потерял всякий интерес к установке Вадика (которую он же для Станкевича и создал). Эдик предложил Санину тему мне. Так я включился в серьезную научную работу.

Я проработал на ускорителе, как мне кажется, два или три довольно скучных года. В 1975 я поступил в заочную аспирантуру. Установка Вадика Станкевича после его защиты перешла во владение Володи Флерова. Я же полностью переключился на помощь Лурье в создании новой эксперименталной установки. Здесь все начинали с нуля. В 70-х в Томске в Институте сильноточной Электроники Г. Месяца были разработаны новые довольно компактные ускорители электронов ГИН-600 (аналог на Западе именуется Febetron»). Ускоритель генерировал импульс длительностью 2нс, что на три порядка лучше того что мы имели на линейном ускорителе. Т.е. временное разрешение эксперимента улучшалось очень намного. Относителным недостаткон нового ускорителя было значительное снижение энергии электронов, что создавало большие проблемы с регистрацией оптического поглощения. Лурье довольно быстро создал ускоритель. Все железо создавалось в институтских мастерских и нашими замечательными механиками. В 318 комнате обитало три механика. Один из них — Леня Балалаев — работал исключительно с нашей лабораторией, хотя в случае необходимости любой из них был готов помочь. конечно, институт имел свои довольно большие мастерские с множеством станков, но заказы в них выполнялись довольно медленно, так что основная надежда была на наших собственных механиках. Работы у них было очень много и порой они творили просто чудеса. Особенно мне запомнилась как Леня создал переливалку для перевода жидкого гелия на дистанцию около 2-х метров из сосуда Дюара в криостат к образцу. Это было что-то похожее на работу легендарного Левши.

При создании установки пришлось преодолеть массу трудностей. Нужен был импульсный источник света высокой интенсивности, импульсное питание ФЭУ. Пришлось использовать скоростной осциллограф без усилителя, т. к. ГИН создавал очень сильные помехи. Плюс систему синхронизации, и т.д., и т. п.

Как я помню работа над всем этим заняла год или полтора. В начале 1976 мы впервые зарегистрировали оптическое поглощение дефектов с наносекундным разрешением. Помню Алукер и Чернов примчались в мою комнату, вперились в экран осциллографа и чуть ли не заплясали от восторга. С этого времени у меня начались рутинные измерения, результаты пошли потоком. Иногда я просто не успевал их обрабатывать. Моя установка работала на всю лабораторию: Руву Дейча, Надю Алукер, а позже давал результаты Сереже Эцину, Свете Нестеровой.

По приезде в Ригу из Ленинграда я жил с родителями в их квартире на Маскавас. Отец появлялся дома не часто. Он работал в Арктическом пароходстве — водил суда на фрахтовых линиях Франция-Канада. Позже он сменил пароходство на Латвийское, но по-прежнему проводил большую часть жизни в море. Мама работала рентгенологом в спецбольнице на улице Свердлова. Я отдавал практически все деньги маме. денег, правда было очень немного. Моя первая зарплата как инженера ускорителя составляла 105 рублей, позже она выросла до 120. и только послезащиты диссертации и избрания на должность младшего научного сотрудника (мнс) достигла 187 руб.

Помимо работы в институте, в первый мой год в Риге делать мне было нечего. Но затем я подружился с аспирантом Шварца Захаром Ицковичем и в мою первую осень в Риге вместе с ним и Вадиком мы шатались после работы по старому городу, встревая во всякие нетрезвые приключения. К счастью, мы не вляпались ни во что серьезное.

Летом институт вымирал. Все сотрудники уходили в отпуск. Балтмугур предложил и мне взять отпуск вместе со всеми сотрудниками службы ускорителей. Виталий Готлиб (с ним я познакомился на футбольном поле — он отлично играл) предложил мне поехать с ним и его невестой Ирой в Латгалию на сплав по реке Дубна. Вспомнив мое школьное туристское прошлое, я согласился. Дубна оказалась несложной, но симпатичной чистой речкой, текущей через серию очень красивых озер. Мы с Виталиком гребли на байдарке и тащили Иру, восседающую на маленькой резиновой лодке, на буксире. Было интересно видеть очень отличающийся от России уклад жизни — маленькие хутора и полное отсутствие деревень. На Янов день мы пошли в ближайший хутор в надежде раздобыть, что- либо из свежих продуктов, а, если повезет, и деревенского пива. Взрослых мы не нашли, но где-то вдали у леса раздавались пьяные крики. У дома пытался встать на ноги и не мог, вдребезги пьяный мальчишка лет 10—12. Эта картина встает перед глазами, когда я слышу латышей, разглагольствующих о превосходстве балтийских наций над «русскими».

Поход мне очень понравился, несмотря на отсутствие больших порогов. Я потихоньку «заболел» сплавом. Но об этом я буду писать ниже, т.к. этот простой поход, в итоге, изменил и определил мою дальнейшую жизнь.

Осенью я впервые поехал на Прибалтийский семинар по радиационной физике ионных кристаллов. Проxодил он на базе отдыха ЦК кoмсомола Латвии. Там я впервые встретил лидеров этой области физики; Ч.Б.Лущика, М.А.Эланго из Тарту, И. Витола из Латв. ГУ и многих других. Были там и мои преподаватели из Техноложки: Михальченко, Васильев, Плаченов. Было необычно воспринимать их как коллег.

Там же я познакомился (конечно, с помощью Вадика Станкевича и Юры Рулева) с «химичками» — девушками-химиками с нашего ядерного реактора. Одна из них — Света Болсун — невысокая, кареглазая, худенькая девушка — стала моей женой в следующем году. Мне кажется мы особенно подружились после поездки в Литву, в театр в Паневежисе, где играл знаменитый Банионис. Но тогда мне было очень интересно общаться с «химичками» — очень эрудированными интересными девушками чуть старше меня. Наиболее говорливой была Кира Рубина, но Люся Кантс произвела на меня наиболее сильное впечатление. Позже я познакомился с ее мужем Калевом, очень приятным спокойным эстонцем (по характеру прямой противоположностью моему первому научному руководителю Томасу Кехве). Мы встречались много раз в течение 20 лет, которые я провел в Риге.

Примерно в одно и то же время со мной, в группе роста кристаллов появилась Галочка Дзелме. Она закончила Ленинградский Университет, вышла замуж за теоретика Юриса Дзелме и приехала в Ригу. Галочка определенно была не от мира сего, но общение с нею доставляло массу удовольствия. Она была очень начитана, но, по моему, беспредельно наивна и добра. Работать в науке, да и в любой другой продуктивной области она не могла в принципе. Но, тем не менее, Галочка была очень обаятельным человеком, и у меня навсегда сохранились самое светлые воспоминания, связанные с ней. Мы остались друзьями на долгие годы.