Хроники сплава по реке «Жизнь». Хроники одной жизни второй половины ХХ века

Лаборатории были очень высокого уровня и проводили мы в них два-четыре часа два-три дня в неделю. На первом курсе мне особенно запомнились лекции по неорганической химии профессора (а может быть доцента) Гильденгершеля. Он определенно был влюблен в свой предмет, и каждая его лекция была спектаклем.

От него у меня осталось определение: В химии почти вся математика — это пропорция. Я до сих пор преподаю этот метод, как основной, моим американским студентам.

Как-то весной около общежития мы гоняли в футбол. Я стоял в воротах и вдруг за моей спиной появилась довольно здоровая (крупная) женщина. Она проторчала позади ворот до конца игры, потом остановила меня и осведомилась, не из Техноложки ли я. Получив утвердительный ответ, она грубым голосом сказала: «Я Лызикова с кафедры физического воспитания. Будешь тренироваться у меня». Так я попал в гандбольную команду ЛТИ. Зина, как мы называли нашего тренера, поставила меня в ворота, т.е туда же, где она меня нашла на футбольном поле. Тренировались мы в зале Артиллерийского училища на Московском проспекте напротив нашего института. Гандбол помог мне быть в форме. Меньше было времени на выпивку с друзьями. Тренировки были 4—5 раз в неделю. Во время сезона, как я помню, с октября по май, нам выдавали талоны на обеды в институтской столовой, плюс добавляли 10 рублей к стипендии. Конечно, это помогало. На игры мы ездили во многие ВУЗы: Институт авиационных приборов, Политех, Сельхозяйственную академию в Пушкин, в Кронштадт. Большинство ребят в команде были студентами, но была и пара аспирантов. Капитаном нашей команды был Игорь Сигналов — аспирант кафедры Химии твердого тела, и, по-моему, парторг института. Был он очень хорошим старшим товарищем и очень помог мне на четвертом курсе, когда я сo своим другом Аликом Адамовым попал в неприятную историю в связи с поздней явкой на занятия. Умер Игорь очень рано. Закончилась моя гандбольная карьера на пятом курсе: в Кронштадте: во время игры я получил серьезную травму колена.

В конце первого курса мы начали обсуждать планы на лето. Доминирующей темой были стройки. Движение студенческих строительных отрядов (ССО) было в самом разгаре. Мы слышали о целине от старшекурсников, стены коридора в главном здании были увешаны информацией о различных ССО. Все это выглядело очень романтично, кроме того, все мы нуждались в деньгах (стипендия была выше, чем во многих ВУЗах, но все же только 45 рублей). Поэтому, когда к нам пришел командир ССО «Кировский» Юра Харламов, большинство нашей группы решило ехать. Отряд «Кировский» считался ветераном студенческих строек, костяк отряда составляли ребята на два-три года старше нас. Руководство отряда решило влить свежую кровь, и ветераны согласились ехать с нами на «ближнюю» стройку в Карелию — строить спортивный лагерь ЛТИ на озере Глубокое. Тогда, в 1968, мы еще не понимали, какой шаг мы сделали, но оглядываясь назад, я вижу его как одно из наиболее важных решений в моей жизни. Это был шаг, который во многом определил мое формирование как личности. Сразу после сессии мы на автобусах отправились на озеро Глубокое недалеко от Выборга.

Ветераны приняли нас очень тепло. Меня определили в помощники к Игорю Абрамову. От него я получил первые уроки каменщицкого ремесла. В свободное от кладки кирпичей время Игорь очень хорошо играл на гитаре и со своим хриплым голосом был идеальным исполнителем песен Высоцкого. Он даже получил прозвище Зэк, поскольк у одной из его лучших песен была «ЗеКа Васильев и Петров ЗеКа…". Зэк был грубоват в общении, много, но беззлобно матерился, вечно был лохматым, ходил в драной тельняшке. Очки в простой оправе выглядели на его носу как-то чужеродно. Несмотря на такой внешний облик, Игорь был начитан, много знал и дал мне очень много. Вечерами он и другие наши гитаристы пели у костра. От него впервые я услышал песню на слова «Бабьего Яра» Евтушенко. Это было потрясением — я ничего не знал о трагической истории евреев в Союзе и во время войны, в частности. Пели много строечных песен, начиная с времен Киришей, очень простых, но полных романтики наших целинных будней — того, что мы видели вокруг и испытывали на собственной шкуре. До сих пор у меня в голове иногда вертится мотив и простые слова припева песни о стройке в Киришах: «и жаль нам того кто здесь не жил, здесь не был. Кто не был тот не жил сполна» Конечно, наивно, но мы в это верили. Стройки дали нам то что подавляющее большинство молодых людей в союзе не знали, не видели. До сих пор мы (мои друзья по стройкам и я) встречаем наших ровесников, которые с удивлением спрашивают как мы так много знаем о стране. До сих пор в Интернете обсуждают Чуйскую ГЭС, а мы ее строили. В домах которые мы строили на Алтае живут люди, в школу и детский сад ходят дети. Мы встречали сотни людей, видели как они живут.

Тогда же, на моей первой стройке от Томы Густышевой я впервые услышал, как звучат стихи Цветаевой и Ахматовой.

Здесь же в конце августа все мы получили урок истории. Харламов приехал из поездки в Выборг с новостью: наши танки вошли в Прагу. Работа как-то сама собой остановилась. Вечером мы сидели у костра в каком-то подавленном настроении, без песен, молчали. Странно, никто не ликовал, не обсуждал событие. Странно, потому что через несколько лет, на последнем курсе института Харламов и несколько ребят из нашей группы получили предложение работать в КГБ — и согласились.

Работа была нелегкая: вручную мешали раствор для каменщиков, таскали его в носилках на второй этаж, разгружали и таскали на себе кирпич, плотники строили леса, чумазые девушки штукатурили в холодных сырых помещениях. В отличие от большинства ССО, «Кировский» всегда включал в свой состав довольно много девушек. Они не только готовили и кормили нас, работая на кухне, но и несли ответственность за все штукатурные работы и подносили раствор и материалы каменщикам. Работали они наравне с остальными и никогда не просили поблажек. Была у нас и парочка «трудновоспитуемых»: подростков, направленных к нам из детской комнаты милиции.

Начинался день в шесть утра линейкой, на которой Харламов и мастера (обычно студенты ЛИСИ, за что они получили кличку «лисята») давали разнарядку работ. Работали мы с семи утра до шести вечера. Иногда под мелким моросящим карельским дождем. До поздней ночи сидели у костра, пели песни и били несметное количество комаров. Несколько ребят обрились наголо, рассматривая это как спасение от грязи (в баню нас вывезли два раза за два месяца). Комарам бритые головы пришлись очень по вкусу и скоро у нас появилось новое развлечение — кто прихлопнет одним ударом больше комаров на собственной лысине. Здесь, как я помню, выиграл мой друг Алик Адамов, прибивший однажды более 30 комариков.

Эта первая стройка сплотила нашу группу. Здесь я встретил многих друзей на долгие годы: Алика Адамова, Володю Ковалькова, Славу Константинова — с ними я жил в одном общежитии, ленинградцев Сашу Андреева, Мишу Мошкова, Юру Богданова. Конечно, я и Володя Нурулин знали их как однокашников, но друзьями нас сделала целина.

Второй курс прошел немного легче. По-прежнему нагрузка была очень большой. Начался курс органической химии, который давался почти всем в нашей группе очень тяжело. Доцент Павлова, интересная женщина средних лет, читала лекции и вела семинары в нашей группе. По-видимому, она была скрытой феминисткой. Все время она напоминала нам, что наша группа исключительно мужская, но органической химии нам понять не дано. Лаборатория органического синтеза занимала кучу времени: синтез занимал иногда несколько часов. Угробив эти часы на синтез, студенты несли свой результат преподавателю. Часто, поднеся колбу к носу, она бросала: «Не то» и выдавала задание на повторный синтез. Помню, я синтезировал уксусно-изоамиловый эфир три дня.

На втором курсе мы начали наш курс военной подготовки. Никто его всерьез не воспринимал, но день в неделю он у нас отнимал. И продолжался он три года. Группа «полковников», преподававших на военной кафедре, не пользовалась ни малейшим уважением у студентов (за исключением может быть майора Продановича, серба, каким-то образом оказавшегося в Советской армии). Часть из них была просто безграмотна, попытки навести дисциплину и порядок среди студентов не встречали отклика. Многие из нас быстро это поняли и использовали день военной кафедры как дополнительный выходной. Остальные просто спали на занятиях, благо обстановка к этому располагала — кафедра раполагалась в темном помещении бывшей институтской церкви, уставленной муляжами снарядов (из нас готовили специалистов по сборке боеприпасов). Я частенько устраивал большой засып по четвергам в силу моей большой нелюбви к военному делу, и на занятия не ходил. На четвертом курсе я совсем перестал посещать занятия на военной кафедре и приходил только на зачеты. Все сходило с рук. Лишь однажды полковник Суворов устроил зачет под вечер 31 декабря. Зачет был по материальной части артиллерии. Все мои друзья его сдали и отправились в общежитие встречать Новый год. Видимо Суворову делать дома было нечего, и он начал меня выспрашивать о подрессоривании пушек. Я плел всякую чушь и ляпнул что-то о каком- то болте. Суворов оживился, налил себе чаю и сказал ласково: «Ну вот и хорошо. Полезай под гаубицу М-30 и найди его. Найдешь-получишь зачет». Я лежал под гаубицей, чертыхался, и понятия не имел, где этот болт искать. Полковник прихлебывал чаек и время от времени справлялся: «Ну что, нашел?». Продержав меня под гаубицей с полчаса, Суворов разрешил мне выползти на белый свет и сообщил, что искать этот распроклятый болт надо под противотанковой пушкой, а у гаубицы его попросту нет. Но тут он смилостивился (дело шло к 10 вечера), сказал: «Учись лучше, студент» — и выгнал меня (с зачетом) встречать новый год.

За что я ему очень благодарен.

Второе целинное лето мы провели с «Кировским» на Алтае. Отправляли нас с большой помпой: сначала был митинг ленинградских ССО на Дворцовой площади, потом мы промаршировали с огнем, зажженным от вечного огня, по Невскому до Московского вокзала, где нас уже ждал поезд. Загрузились в вагоны. Почему-то лампа с Вечным огнем была в нашем вагоне. Прямо перед отправлением ворвался опоздавший Славик Константинов и, никого не спрашивая, потушил Вечный огонь. Конечно, во избежание неприятностей, мы его запалили снова. Куда огонь делся позже я не помню.

Ехали страшно медленно, по-моему, четыре дня. Наш отряд получил направление в Степной Алтай. Строили мы в большом селе Барановка недалеко от Змеиногорска. Строили с нуля большой кирпичный детский сад, маленькую школу в соседней деревушке и массу других небольших объектов. В Барановке я уже самостоятельно работал каменщиком. Нашу команду каменщиков — Алика Адамова, Леню Ринка, Володю Нурулина, и меня — перебрасывали с объекта на объект по мере их готовности для кладки. Школа и, особенно, двухэтажный детский сад, были достаточно сложными для нас. Здания имели множество окон и строились «под расшивку», то есть без наружной штукатурки, которая могла бы скрыть наши огрехи в кладке.

Кирпичи мы получали там же в Барановке из «зоны». Заключенных в «зону» привозили каждое утро из тюрьмы в Змеиногорске на открытых грузовиках. От кабины над кузовом нависал козырек выше которого сидели два автоматчика. Пару раз мне пришлось побывать в самой зоне, получая кирпичи. Зеки вели себя спокойно, даже доброжелательно. Может быть, они думали, что мы строим тоже подневольно. Как-то один из них посмотрев на мои дранные рукавицы в которых я хватал горячие кирпичи, приволок откуда-то и дал мне пару новых. Охранники рассказывали страшные истории о своих подопечных, но на всех нас сами конвоиры произвели более отталкивающее впечатление, чем зеки. Ребята рассказывали, что однажды зеки сперли пачку сигарет, оставленную на бампере грузовика, да пару раз просили пронести в зону пачку чая, что, конечно, мы не делали.

Жили мы в палаточном лагере, на берегу пруда в полукилометре от села. Жили весело и легко, несмотря на тяжелую работу. Леня Ринк и Витя Кобец были заводилами ночных и дневных шуток и провокаций. Вечером, конечно, пели песни или слушали наших гитаристов — Витю Пронина, Сережу Хлопотовского. По утрам, во время разнарядки, привязавшийся к нам пес Фафик обходил с Харламовым наш строй, задирал лапу на мачту с флагом, а потом весело бежал за нами на объекты. Эта первая поездка на Алтай запомнилась, как очень солнечная — и по погоде, и эмоционально. Конечно, и заработок наш был намного больше чем в Карелии.

Третий год запомнился тяжелым курсом процессов и аппаратов химической технологии. Особенно трудным был проект. Мне повезло-достался проект по расчету выпарного аппарата, и я с ним как-то быстро разделался. Тем, кому достались ректификационные колонны, повезло меньше. Многие ходили сдавать проект по нескольку раз. Одному из наших ребят никак не удавалось получить в расчете более одной теоретической тарелки для разделения на четыре фракции. Его позже водили по кафедре и показывали всем преподавателям как уникальный экземпляр.

В конце третьего курса нашу группу разбросали по профилирующим (выпускным) кафедрам Инженерного физико-химического (пятого) факультета. Большинство моих друзей оказалось на кафедре редких и рассеянных элементов. Я очень хотел попасть на кафедру радиационной химии, наиболее «физическую» в институте. Решающим фактором оказался переезд родителей из Мурманска в Ригу. Практически тогда мои будущие преподаватели определили не только мое место работы и карьеры, но и мою дальнейшую жизнь.

Деньги, заработанные на стройках, позволяли жить не то чтобы припеваючи, но вполне достойно по советским меркам. Все же, где-то на третьем курсе, мы с друзьями решили подработать. Нашли работу по разгрузке картошки. Хранилась она в подвалах старых ленинградских зданий. Мы, в основном, работали в подвалах зданий, окружающих Tеатральную площадь. Иногда заканчивали разгрузку поздно. Выползали запыленные на божий свет и смешивались с нарядной публикой у входа в Мариинку. Заработок был невелик, но зато мы кормили все общежитие картошкой. Работать было весело несмотря на то, что таскать тяжеленные мешки было нелегко.

Техноложка в эти годы отличалась от многих вузов. Посещение лекций было свободным (за исключением общественных наук). Конечно, студенты пользовались этим. Многие, в том числе и я, даже злоупотребляли такой свободой. Я часто пропускал лекции, которые казались мне скучными. Несомненно, личность профессора была доминирующим фактором. На лекциях одних было полно народу, а на другие никто не приходил. Так я практически не посещал лекции по истории КПСС, детали машин. Помню смешную историю с доцентом Курицыным. По-моему, он читал нам на пятом курсе полупроводниковую электронику. Курс преподавался очень небольшому числу студентов, буквально паре групп. Курицын читал лекции настолько бесцветно, что очень скоро больше студентов толклось в коридоре, чем присутствовало в аудитории. Как-то перед его лекцией несколько человек из нашей группы радиационной химии стояли перед дверью аудитории кафедры и обсуждали, чем-бы занять последующие два часа. За секунду до начала лекции в аудиторию прошмыгнул Володя Косинский, а затем, не глядя на нас, доцент Курицын. Минут десять мы слышали, как он монотонно бубнит за дверью. Затем все стихло. Через минуту из аудитории на цыпочках вышел Курицын со своими заметками под мышкой и отправился в свою комнату. Мы заглянули в аудиторию: она была пуста, лишь на переднем столе мирно посапывал студент Косинский.

Но в большинстве своем преподаватели, несомненно, знали свой предмет. Я с удовольствием слушал лекции Юделевича по политэкономии. Он же вел и семинары в нашей группе. По-моему, ему принадлежала фраза: «Политэкономию социализма не знает никто. Даже я.» На семинарах мы иногда донимали его вопросами, и он то ли в шутку, то ли всерьез пообещал разобраться с нами на экзамене. От греха подальше, я пошел сдавать его, когда Юделевича не было в аудитории. На старших курсах мне очень нравились лекции Олега Павловича Никотина по физике твердого тела, Игоря Александровича Васильева по процессам и аппаратам радиационной химии. Для их лекций было характерно четкое, ясное изложение очень сложных концепций. Лекции Никотина я позже использовал даже при подготовке к экзамену кандидатского минимума. Конечно, все студенты нашего факультета валили на лекции Константина Антоновича Петржака по ядерной физике.

Остальные сотрудники кафедры были моложе и делились на две группы. В первой находились И.А.Васильев, Б.Т.Плаченов, О.П.Никотин и В.П.Авдонин. Мне они казались воплощением настоящих ленинградских интеллигентов. Особенно мне импонировали, как преподаватели и как личности, Игорь Александрович Васильев и Олег Павлович Никотин. С Васильевым и Плаченовым позже мы работали в одной области, а с Плаченовым даже опубликовали несколько статей.

Вторая группа состояла из молодых сотрудников и аспирантов. Многие из них работают на кафедре и поныне. Я хорошо помню Анатолия Персинена, Виктора Штанько, Сашу Нечаева. Интересно, представлялил ли наши преподаватели что из нас получится? Я думаю в некоторых из нас они видели несомненный талант — Володя Новиков, мой сосед по комнате Володя Нурулин. Что касается меня, не думаю, что кто либо видел во мне будущего доктора физико — математических наук. Я был типичным средним студентом, в меру ленивым, ничем особо не выделявшимся. Да и вообще на кафедре в то время был только один доктор хим наук — Михальченко.

Все же я пропускал много. Так с третьего курса до конца четвертого я практически не посещал занятия в четверг — наш день на военной кафедре. Мой сосед по комнате, Коля Баранов по прозвищу «Майор», по-видимому из зависти, регулярно передавал угрозы «полковников» типа «Ну, попадись нам этот Гаврилов…". Я решил не попадаться и продолжал мирно спать по четвергам, в то время как мои соседи по общежитию отправлялись «на войну». Как-то мне это сошло с рук и меня допустили до экзамена на четвертом курсе. По правде говоря, мне все сошло с рук благодаря Харламову. Он написал для меня бумагу — представление к медали «За освоение целинных и залежных земель». Бумага с печатью произвела неизгладимое впечатление на «полковников», и я был допущен к экзаменам.

На четвертом курсе, по-моему, доцент Васильев, порекомендовал мне вступить в СНО — Студенческое Научное Общество- и поработать с аспирантом Кехвой. Томас Кехва оказался здоровым парнем с жутким эстонским акцентом, но темпераментом кавказца. Мы как-то быстро нашли общий язык. Теперь я понимаю почему Васильев направил меня к Кехве — он занимался радиолюминесценцией галогенидов серебра, и его тематика была довольно близка тому, чем я стал заниматься в Риге. Как-то Томас уговорил меня помочь в очень долгом измерении. Мы провели в лаборатории 36 часов без сна, снимая показания точку за точкой каждые 15 минут. Конечно, без выпивки такое дело было бы невозможно. Ночью мы выдули, по-моему, литр спирта. К нашему взаимному удивлению, мы все промерили.

У нас сохранились очень хорошие отношения на долгое время. Томас и Игорь Сигналов (капитан нашей гандбольной команды и парторг института) спасли меня и Алика Адамова от отчисления на четвертом курсе. Мы появились на занятиях с опозданием на две недели, и на стене в главном корпусе уже висел приказ о нашем отчислении. Игорь и Кехва поручились за нас и взяли нас на исправление с первокурсниками на «картошку». Конечно, мы не работали, но каждый вечер сидели с нашими поручителями и пили спирт. Шли проливные дожди. К моменту отъезда наступил кризис — закончилась закуска, но спирт надо было допить. Кехва нашел крохотную баночку маринованных грибов, погнал Алика под дождь набрать воды из колонки, и мы сели. Очень скоро мы поняли, что грибов не хватит. Тогда Сигналов рационировал процесс. После каждого тоста мы накалывали грибок на вилку, макали его в рассол, обсасывали и помещали обратно в банку. Трое собутыльников внимательно следили, чтобы грибок не был съеден. Мы доблестно выполнили нашу задачу и допили весь спирт. Утром я очнулся на своих нарах вместе с первокурсниками, но без штанов. Они куда-то бесследно пропали. Алик занял пару трико у кого-то, и я сумел достойно добраться до общежития.

Через 10—15 лет я вернулся к совместной работе с Томасом. Он, Борис Тихонович Плаченов, и мой бывший гандбольный партнер Леша Киселев приехали в Ригу с идеей импульсных измерений на галогенидах серебра, и я провел их. Позже все трое перешли работать в Военно-Механический Институт, и я потерял связь с ними.

Случайно, уже где-то около 2010, я набрел на сюжет You Tube с Томасом. Кто-то из студентов записал видео, как доцент Кехва кричит на студентов на семинаре. Выглядело все ужасно, особенно в сочетании с сильным эстонским акцентом. Но я могу понять Томаса. Иногда я тоже чувствую себя бессильным и оскорбленным тупостью студентов и их нежеланием думать. Это был последний раз, когда я видел Томаса. Через год я узнал, что он умер.

Конечно, общежитие наложило определенный отпечаток на нашу жизнь. Техноложка, а точнее наш факультет, занимал четыре первых этажа десятиэтажного корпуса в студгородке. Нам было грех жаловаться на условия. Общежитие было новым. Жили по три человека в комнате. На старших курсах иногда даже по двое или даже поодиночке. Володя Нурулин женился и снимал квартиру. Коля-«Майор» появлялся редко — он жил во Всеволожске. Я приютил у себя Володю Новикова, выгнанного из общежития за какие-то безобразия в его комнате. «Нелегал» не доставлял мне никаких проблем. Был он, пожалуй, наиболее способным студентом в нашей группе. Прекрасно играл в шахматы. По-моему, он играл на второй доске за институт и даже однажды почти выиграл у первой доски ленинградского университета гроссмейстера Тайманова. По словам Вовки, он настолько перепугался, что выигрывает у гроссмейстера, что сделал пару неудачных ходов и партия закончилась вничью.

С Новиковым связана еще одна смешная история. Как-то в июне, прямо перед экзаменом по радиационной химии Вовик ввалился в комнату поздно вечером в очень нетрезвом состоянии. Выяснилось, что он до вечера просидел на кафедре играя блиц в переходе между двумя корпусами. После того как все преподаватели и аспиранты были «вынесены», за доской возник зав кафедрой профессор Михальченко. Новиков тут же заканючил: «Георгий Андреевич, мне надо идти. У меня завтра ваш экзамен». Михальченко тут же парировал: «Вы, Новиков, сидите здесь уже два часа. Пять минут ничего не изменят.» Менее чем через пять минут зав кафедрой проиграл партию. Он тут же потребовал реванша и опять был побит. Спортивная натура Михальченко не позволила ему сдаться так легко, и он снова расставил фигуры. и тут Вовка сделал роковую ошибку- с криком: «А ты азартен, Парамоша!» (мы только что посмотрели фильм «Бег» по Булгакову) он побил профессора в третий раз. Побитый Михальченко уполз в свою лабораторию, а перепуганный Новиков поскакал домой, но по дороге забежал в рюмочную и принял для укрепления нервной системы.

Наутро я растолкал Новикова, и мы отправились на экзамен. Всю дорогу в метро Вовка ныл, что экзамен ему не сдать. Мы получили билеты одними из последних в группе. Оценки у ребят были не слишком высокими — Михальченко слыл «зверем». Получить «отлично» у Георгия Андреевича было очень сложно. Через пять минут Новиков подошел к столу и положил свой билет. «В чем дело студент?» — сухо спросил Михальченко. Как всегда, сильно заикаясь, Вовка промычал: «Я не знаю ничего». " Возьмите второй». Вовик попытался протестовать: «Лучше не надо». «Вчера не надо было, а сейчас берите и готовьтесь».

Вовка поплелся на место, а Михальченко демонстративно закрылся газетой, а потом и вовсе вышел из аудитории. Когда он вернулся, мы, естественно, были готовы. Профессор задал Новикову несколько вопросов, не связанных с билетом, подписал зачетку и по глупой Вовкиной улыбке я понял, что он получил «отлично». По-видимому, Михальченко сам ошалел от своей доброты поскольку он также выдал мне «отлично», чего я точно не заслужил.

Мы прожили с Володей в одной комнате вплоть до окончания пятого курса. Потом я уехал в Ригу делать дипломную работу и встретились мы уже на защите дипломов. Новиков получил распределение на атомный ледокол в службу дозиметрии, но уже через неделю вернулся из Мурманска в Питер — с заиканием на флоте его использовать не могли. В результате он оказался в аспирантуре на кафедре органической химии. Потом он уехал в Москву, защитился. Встретились мы с ним только долгое время спустя. Он приехал в Ригу, и мы провели вместе несколько дней, вспоминая наши «лихие» годы в Техноложке. Володя увлекся фотографией и на память о нашей встрече сделал несколько снимков наших детей. Эти замечательные снимки до сих пор стоят в нашем доме.