Хроники сплава по реке «Жизнь». Хроники одной жизни второй половины ХХ века

Эксперимент шел удачно, и в 1976 году у меня появились первые публикации. Я сдал экзамены кандидатского минимума и уже в 1978 диссертация была готова к защите, хотя ее и пришлось ждать до июня 1979 года. Почти год до защиты я провел, работая с Саней Лурье над запуском новой установки на базе томского наносекундного сильноточного ускорителя. Установка была намного сложнее предыдущей инструментально. Ускоритель являлся сильнейшим источником электромагнитных помех, поэтому регистрация оптического сигнала обычными ФЭУ и осциллографами с усилителями была невозможна. Саня сконструировал импульсное питание для источника света. При этом мы могли получить сигнал достаточный для измерения наносекундным осциллографом без усилителя (по- моему, сейчас такие машины уже и не встретить). Конечно, при этом была необходима синхронизация импульса ускорителя, света, и запуска осциллографа.

Помню восторг, когда нам впервые удалось зарегистрировать наведенное импульсом электронов оптическое поглощение радиационных дефектов в наносекундном диапазоне. Прибежал Эдик, «вставил» глаз в конус на экране осциллографа и увидев промелькнувший на экране голубой импульс, «отклеился» от конуса, приобнял меня, запалил сигарету и сказал что-вроде: «ну теперь мы намеряем..» Потом почти вся лаборатория любовалась сигналом. Эта установка на много лет стала основной кузницей экспериментальных результатов нашей лаборатории. На ней я получил множество результатов, которые были использованы как в моей будущей докторской диссертации, так и в диссертациях подавляющего большинства наших сотрудников. Уникальность установки привела к знакомству и совместной работе с многими научными сотрудниками из других городов: томичами Яковлевым, Куликовым, Тавановым, ленинградцами Плаченовым, Кехвой, Киселевым, Коняевым, харьковчанами Гектиным и Ширан, и многими другими.

Лена.

Два года после рождения мальчишек пролетели очень быстро. Я был почти круглосуточно занят. Днем, а иногда и ночью, на работе в институте. Все остальное время проводил с Вовкой и Светом. Конечно, помощь коллег (особенно Наташи Шаповаловой, Нади Алукер, Гали Дзелме) и соседки Нины Петровны была просто бесценной. Где-то через полгода кто-то из них нашел няню — молодую латышку с хутора — и я смог больше времени проводить на работе. Мальчишки быстро росли, и уже чез год я смог оставить их на месяц-полтора в Гомеле с родителями Светы и сходить в поход в Карелию. По возвращении забот у меня даже прибавилось: мальчишки не желали сидеть в манеже. Носились по комнате, разбрасывали игрушки. В один прекрасный день Свет придавил Вовке палец дверью и я понесся с орущим окровавленным Вовкой через всю Ригу в больницу Страдыня. Такси мне удалось поймать только у театра оперетты.

На третьем году я уже мог себе позволить несколько раз выбраться на вечеринки с друзьями. На одной из них с «химичками» на квартире у Киры Рубиной я познакомился с Леной Мясниковой. Мы как-то быстро сошлись характерами и уже на следующей вечеринке Лена вытащила меня танцевать, что я в принципе не люблю. В марте мы начали проводить время вместе регулярно. Часто с нами проводила время дочка Лены от первого брака — Наташа. Она сразу же привязалась ко мне.

Как-то в мае я отсыпался на диване после ночной смены в институте. Мальчишки возились с игрушками. Я приоткрыл глаза и увидел Лену в комнате. Не знаю, что на меня нашло, но я спросил: «Слушай, а паспорт у тебя с собой?» и, получив утвердительный ответ, предложил: «Пойдем подадим заявление». По-видимому, это было одним из моих наилучших предложений в жизни. Как ни странно, Лена отреагировала очень благосклонно на мое идиотское предложение руки и сердца, и в июне мы поженились. На свадьбе (опять!) были только двое друзей Лены — Алик Алимов и Таня Третьякова. Мои коллеги всей лабораторией укатили в Пушкинские Горы. По возвращении, Флеров, уже в автобусе заявил: «Ну ты Гаврилов, много потерял». На что, конечно, я ответил: «Может кто-то и потерял, но не я».

Теперь в нашей 17-ти метровой комнате жила семья из 5 человек. Практически сразу я удочерил Наташу. Для Латвии семья с тремя детьми уже считалась многодетной, и у нас появился шанс на получение квартиры. Я стоял на очереди (как впрочем, и на телефон), но рассматривал ее как абсолютно безнадежный бизнес. Теперь же мы стали получать приглашения посмотреть квартиру почти каждый месяц.

Предлагали нам квартиры в старых домах в относительно центральной части Риги. Все они требовали серьезного ремонта. Наконец, на третий-четвертый месяц нам предложили посмотреть квартиры в Межциемсе в строящемся девятиэтажном доме. Посмотрев, мы согласились на четырехкомнатную (три спальни по номенклатуре США) квартиру на пятом этаже. Из окон открывался вид на озеро, на Бикерниекский лес и гоночную трассу.

Въехали мы прямо перед новым годом. Стояла снежная зима, очень холодная для Латвии. Лена заказала книжные полки на каком-то мебельном комбинате в районе Цесиса.

Я сдуру поехал их получать без транспорта. Долго рыскал по замороженному Цесису в поисках машины. Нашел грузовик с елками. Два парня согласились догрузить мои ящики и меня. 100км в кузове по морозу меня почти прикончили. Но ребята оказались хорошими. Помогли затащить полки на пятый этаж, да еще и подарили елку впридачу. Елка стояла долго, т.к. температура в квартире была минусовая. Лена проявила необыкновенную активность во всех этих событиях. Я не успел опомниться, как мальчишки оказались в Межциемском детском садике, Наташка в школе, обои на стенах, мебель в комнатах. Только телефона не было. Впрочем, мы его так и не дождались до самой иммиграции.

Какое-то время Лена продолжала работать на реакторе. Занималась она договорными работами с Загорским институтом под Москвой и исследовала радиационную стойкость каких-то компонентов напалма. Но, честно говоря, исследовательская работа ее не особенно привлекала. Частые командировки в Москву она использовала на полную катушку на благо семьи: привозила всегда кучу продуктов (включая латвийское масло, которое исчезло из магазинов Риги в 1976), ходила в театры (даже меня ухитрилась сводить пару раз в Большой), добывала материалы для моих катамаранов и байдарок, тем самым подрывая обороноспособность СССР. Тем не менее в один прекрасный день (точнее — ночь) ее образцы взорвались в холодильнике в подвале химфака ЛГУ. Я свой нос в ее работу не совал, но как преданный муж поехал в середине ночи на место событий. Подвал (лаборатория радиационной химии) успешно сгорел дотла. К счастью, Лена не возила образцы на самолете. У меня даже мороз по коже прошел, когда я представил такой пожар в воздухе.

В целом, Лена сделала мою жизнь необыкновенно легкой. Все у нее получалось быстро и легко. С меня свалились все домашние заботы. Дети были устроены. Наташка постоянно возилась с мальчишками. Уже осенью Лена отправила меня в поход на Памир. Мы даже регулярно выбирались в театр. Лена научила меня понимать балет. Конечно, я ходил на балет и оперу и до этого, но Лена, как «профессионал», дала мне очень много в этой области.

Восьмидесятые

В начале 80-х я обнаружил странный эффект — так называемые триплетные экситоны и F-центры (доминирующий тип радиационных дефектов в наших кристаллах) аннигиллировали при гелиевых температурах на два порядка быстрее, чем это им полагалось. Слава Чернов сразу сказал: этого быть не может. Я пошел в свою комнату и через пару дней появился с теми же результатами. Никаких идей, ведущих к объяснению результата у нас не появлялось. В 1982-м Эдик вернулся с конференции по радиационной физике с возможным объяснением. В 1978 году Владимир Инденбом предложил теорию, которая могла объяснить наблюдаемый нами эффект дилатацией (изменением объема) созданных радиацией возбуждений решетки. Алукер после его доклада сумел обсудить наш результат с Инденбомом. Он приехал в Ригу и мы вместе пришли к выводу, что у нас в руках первое экспериментальное доказательство «радиационной тряски» — эффекта, возможно, ответственного за более низкую, чем ожидаемая, радиационную стабильность материалов. Мы немедленно опубликовали наши результаты в Письмах в ЖТФ. Через год Академия Наук СССР признала наш результат лучшим в радиационной физике твердого тела. Этот результат стал значительной частью моей будущей докторской диссертации.

В 1981 году в Риге состоялась Международная Конференция по радиационной физике. Конечно, мы посылали наши доклады на такие конференции, но даже при наличии приглашения поехать на них не могли. Эдик был беспартийным евреем в Латвии и денег на таких ученых в это время не находилось. Иногда мы получали предложения типа: «Вот Байба Берзиня, ваша коллега, латышка, может представить вашу работу в Лиссабоне…» Конечно, нас это не устраивало.

На конференции я впервые получил возможность пообщаться с коллегами, главным образом, из Японии и США. Оказалось, что моего ломаного английского вполне достаточно для разговора на профессиональные темы. Там я довольно хорошо познакомился с Кацуми Танимурой из Университета Нагои. Танимура в дальнейшем помог мне с иммиграцией в Америку. Мы даже пригласили Кацуми на дачу Эдика и Нади в Вецаках.

Галочка Дзелме помогала в организаторской работе конференции. В один прекрасный вечер, я вернулся домой довольно поздно, и обнаружил кучу университетского народа за столом. Во главе стола восседал француз-физик. Галочка, проживавшая с Юрисом в общежитии, не нашла ничего лучшего, как пригласить француза в нашу квартиру. Француз был счастлив, но как известно, в СССР скорость стука превышала скорость звука, и на следующий день Лену поволокли в первый отдел выяснять, что иностранец делал в квартире сотрудника, вовлеченного в секретные исследования. Все присутствовавшие, включая меня, писали объяснительные. Но в итоге все обошлось.

Восьмидесятые, особенно их первая половина, стали наиболее продуктивными для лаборатории и меня лично. Лаборатория расширялась, приходили новые люди. Со многими из них я очень близко сошелся. Я провел много измерений для Нади Алукер. Она работала над исследованием распределения энергии электронных возбуждений. Позже я работал с Рувой Дейчем и Сережей Эциным. Работать с ними было очень легко. Особенно с Рувой, на мой взгляд, бесспорно наиболее талантливым из моего поколения сотрудников Алукера. От него я получил очень много как физик. Немного позже появилась у нас Светлана Нестерова. Она была комсомольским боссом института и пришла из соседней лаборатории, где в течении нескольких лет безуспешно пыталась защититься. С ней, честно говоря, у меня отношения не сложились. Я не знаю, почему Алукер решил взять ее в лабораторию, но стремление Светы угодить людям ей нужным: Алукеру, в первую очередь, Чернову, даже мне в определенные моменты (когда я проводил эксперимент для нее) — мне претило. И это особенно проявилось в момент национального пробуждения Латвии, когда она бегала и пресмыкалась перед лидерами нашего Народного Фронта. Света ушла из лаборатории преподавать в школe в начале 90-х. Увидел я ее имя на интернете в начале 2000-х в рекламе лекции — «Hовое в физике — черные дыры». Не знаю, что Света могла поведать о черных дырах, не будучи специалистом в астрофизике, да к тому же идея черных дыр далеко не нова.

До конца 80-х множество наших сотрудников защитилось: Слава Чернов — докторскую, Дзинтар Лусис, Ира Мезина, Олег Аксенов, Рува Дейч, Владимир Флеров, Сережа Эцин, Надя Алукер, Светлана Нестерова — кандидатские диссертации. Рува начал писать свою докторскую. Мы опубликовали множество статей и книгу, одним из соавторов которой стал и я.

Лаборатория начинала рабочий день чаепитием в комнате Алукера и Чернова. Эта многолетняя традиция начала принимать все более деструктивные формы с 1985. Политические события все более влияли на нашу работу. Перестройка, Чернобыль, Народный фронт отвлекали от работы. Я все более чувствовал раскол.

Все это особенно проявлялось по утрам, когда все мы собирались у кипятильника.

Как я писал выше, я начал читать и слушать «диссидентов» в студенческие годы. В Риге я получил возможность читать неизданные или самиздатовские книги — Солженицына, Зиновьева и др. Я прочел Булгакова без купюр в машинописнoм варианте, Пастернака, слушал Галича и других бардов. Многие из книг я получал на пару ночей и никогда не говорил, от кого. Все чаще в связи с прочитанным я начинал дискуссии с отцом и они, конечно, не способствовали улучшению отношений с родителями.

Но теперь перестройка принесла все эти дискусии в лабораторию. Лаборатория начала разваливаться на глазах. Но об этом позже. Уехал в Израиль Саня Лурье и лаборатория как-то осиротела. Исход коснулся всего института. Уехали Лева Нагли — наш коллега из соседней лаборатории с которым мы ходили в «детские» и вело- походы, наш друг с реактора Эмиль Золотоябко, и многие другие.

В первые годы перестройки я не слишком встревал в эти дискуссии, мне помогло участие в серии работ по новым для нас материалам: окиси алюминия с примесями и без, кварцу и стеклу, а также алмазу. Здесь нам удалось получить и опубликовать ряд очень интересных результатов. Но для меня лично, одной из самых важных в восьмидесятые оказалась работа с Александром Гектиным. Наташа Ширан, из Харьковского института монокристаллов, на семинаре в Эстонии познакомила меня с бородатым, черным как смоль парнем, очень похожим на Маркса в молодые годы- ее коллегой. Как оказалось, Алик Гектин, помимо физики сцинтилляторов, серьезно занимался сплавом. На этой почве мы и сдружились и дружим по сей день. Плод нашей дружбы это более 10 статей, семинар в Стeнфорде, но, самое главное, несколько серьезных водных походов в Сибири и Средней Азии и, конечно, несколько новых хороших друзей.

Но об этом позже

1974 — 2000+: Сплав

Более половины моей жизни связано со сплавом. Пожалуй, сплав по горным рекам дал мне больше, чем что-либо еще. Сплав сформировал меня как личность, дал мне лучших друзей, научил видеть людей, научил трезво оценивать риск и ценить жизнь — свою и друзей. Наконец мои путешествия научили меня понять и полюбить страну, в которой я вырос. Я видел уголки этой огромной страны, которые знакомы очень немногим. Огромное большинство людей видит только города или поселки в которых они живут или отдыхают, ездят в командировки. Но командировка в Новосибирск или Томск не значит, что вы знаете Сибирь. Эти города (даже зимой в сорокаградусный мороз) все же просто города. Ничто не сравнится с впечатлениями, которые вы получаете в кузове грузовика, трясущегося по Памирскому тракту, грохотом порога в каньоне Башкауса, болотистой таежной тропой, чавкающей под ногами по пути к реке Уда в Тофаларии… Сотни людей, которых мы встречали в наших походах: водители, пастухи, геологи. Не забудется памирская звездная ночь на дастархане под чинарой с таджиками в верховьях Матчи, их плов, чай, рассказы. Гостеприимные киргизские юрты на Восточном Памире. Якут-метеоролог в тайге на Дальнем Востоке, который попросил книжку в оплату за помощь. Гостеприимные грузины, спешащие к нашему лагерю с утра с полиэтиленовыми мешками, наполненными домашним вином. Летчики, готовые лететь к черту на кулички за фляжку спирта или за просто так. Это была замечательная страна с замечательными людьми и, к несчастью, политической системой и руководством, которых эти люди не заслуживали.

Во время моих встреч с одноклассниками и однокашниками в Москве и Питере я был поражен, как мало они знают свою собственную страну за пределами работы и дачи.

Здесь, в Штатах я встречаю много «советских» иммигрантов, которые «помнят» только плохое о СССР. Многие из них на момент отъезда были слишком молоды чтобы помнить «ужасы» их бывшей родины и тем не менее они делятся своим советским «опытом» на каждом углу. Может быть, пройди эти люди хотя бы малую часть моих странствий по стране, они увидели и поняли бы другую сторону, которая очень дорога мне.

Как я уже писал, меня вытащил на речку Виталик Готлиб. Конечно, и до этого я был знаком с походной жизнью. Мы ходили в походы (даже с ночевкой) в Севастополе, когда мне было13 лет. Но то были пешие походы. На реку же я попал только в 1973. Конечно, и Дубна в Латгалии, и чуть позже Гауя, не были горными порожистыми реками. Но все же я хорошо помню, как замирало сердце, когда мы впервые входили в маленькие порожки на этих речках. Позже я прошел на байдарке многие речки Латвии: Дубну, Гаую, Салацу, Огре, Юглы, и многие другие. Это были походы с ночевками в палатке, костром. Рыбалкой я никогда не увлекался, но сам походный быт меня втянул и oчаровал. Но, самым главным в походах был сплав: лес и красные утесы скользящие вдоль бортов, что-то неизвестное ожидаюшее за поворотом, шум бегущей воды… Конечно, эти реки не были горными, порожистыми. Латвия «плоская» страна. Первая река с порогами пришла в мою жизнь только в 1974 годy. я познакомился в институте с Володей Филем и Леней Володиным. Они и пригласили меня со Светой в Карелию на речку Охта в июле 1974. Даже без порогов, каждый поворот реки был открытием: появлялись гранитные острова, завал, низкий мост, или просто изба на берегу. Все это привлекало и завораживало. Поэтому, когда Филь предложил двухнедельный поход на реку в Карелии (третьей категории сложности!), мы со Светой не раздумывая согласились.

Нашел Охту, по-моему, Филь. Речка оказалась очень «учебной» -начиналась она среди спокойных залесенных озер, а пороги появлялись позже, ниже по течению. По берегам озер стояла пара крохотных заброшенных деревушек с добротными карельскими избами. Охта спокойно пересекла несколько довольно больших озер. Нас было семеро: Филь с женой Надей, Леня с его первой женой Светой, Ленькин друг Гриша Лосев по прозвищу Бизон, и мы. Шли мы на байдарках. Бизон в одиночку восседал на огромном трехместном «Салюте». Никто из нас не ходил речки сложнее Гауи.

Мы останавливались на ночевку на гранитных островках с «бараньими лбами» по берегам. Островки были «продувными» и комары нас не мучили. Нам повезло: стояла не жаркая, но солнечная погода. Ни разу за весь поход нас не поливал типичный Карельский дождик. Первые дни мы наслаждались белыми ночами, рыбалкой. Ребята оказались очень приятными, но большими сонями. Спали они до 11—12 часов, зато сидели у костра далеко за полночь.

Где-то на третий-четвертый день сплава мы вошли в первые пороги. Теперь я понимаю, что Филь нашел идеальную речку для начала. Пороги начались с простых сливов между бревенчатыx стенoк, сооруженными в незапамятные времена для сплава леса, и постепенно с каждым днем усложнялись. В последние пару дней мы уже шли пороги 4—5 категории сложности. Конечно, первые впечатления от порогов всегда незабываемы. Я вижу это и сейчас по эмоциям моих клиентов в коммерческом сплаве. Возможно, если бы мы шли в холодную, дождливую погоду, я бы не влюбился в сплав и моя жизнь бы сложилась иначе. Но нам повезло.

Перед самым сложным порогом Охты — водопадом Кивиристи — я увидел первый оверкиль. Филь с Надей перевернулись на большом валу. К счастью для них, перед Кивиристи было довольно большое озеро, где Ленька их благополучно выловил.

Конечно, впечатлений хватило на целую ночь.

На следующий день мы обнесли Кивиристи (нам он определенно был не по зубам). Через примерно километр, мы со Светой перевернулись в пороге «Печка». Несмотря на отсутствие опыта, мы не потеряли нашу RZ-ку. И остальные пороги (включая самый сильный- Охта-порог) прошли удачно.

Этот поход во многом определил мою дальнейшую жизнь. Все сложилось очень хорошо: и река, и пороги, природа, погода, компания. К сожалению, это был наш со Светой первый и последний большой водный поход вместе.

Сразу после Охты мы со Светой пешком прошли вдоль всего Карпатского хребта — от Ясини до Ужгорода. Осенью нам удалось выбраться на пару латвийских речек.

Очень скоро мы поняли, что если мы хотим ходить на сложные реки, то надо вырастать из «дикого» туризма. Без официального разрешения от Республиканского клуба туристов это было невозможно.

Cоветский Союз развил обширную и хорошо развитую систему клубов спортивного туризма. Большие ВУЗы (колледжи) почти всегда имели свой клуб. Так в Риге крупный клуб базировался в Политехническом институте. Особенно сильными в нем были секции горного и водного туризма. Популярными были также клубы Дома моды «Силует», Тэц-2. Центральную роль конечно играл Республиканский турклуб на улице Скарню в старой Риге, прямо напротив двух знаменитых соборов и Янова двора (). Располагался он в средневековом двухэтажном здании.

В независимой Латвии там теперь всегда закрытый ресторан. А в наше время в клубе и на улице толкались туристы собирающиеся в очередной сложный поход. По правилам союзного туризма без разрешения Маршрутно-квалификационной комиссии (МКК) группа на маршрут выйти не могла. Конечно, были и нелегальные «дикие» группы, но они часто встречались с трудностями в получении пропуска в погранзону, например. или не имели права на получение спортивного разряда.

После похода на Охту нам, конечно, захотелось пойти на более сложный маршрут. Мы выбрали «настоящую» горную речку — Черный Черемош на Карпатах. начало сплава находилось почти на границе и поэтому мне пришлось отправиться для оформления в МКК. Я заполнил маршрутную книжку. В ней указывалась нитка маршрута с расстояниями переходов и датами, список участников группы с указанием их официального водного опыта. Без такой маршрутной книжки подписанной тремя членами МКК выход на маршрут был невозможен. МКК заправляли «зубры» туризма Латвии, латыши, мастeра спорта по спортивному туризму (в то время, как я помню, их было всего 7 на всю республику). Неплохие мужики, но к сожалeнию начисто лишенные чувства юмора. Ивар Сиполс, Имант Ермолаев были наиболее авторитетными. Мне тут же дали от ворот поворот. Опыта группе определенно не хватало. Пришлось срочно (зимой!) выходить официально на реку второй категории в Латвии, искать руководителя группы с опытом руководства «тройкой». В общем сплошная головная боль. Бюрократия даже в спортивном туризме. Но с другой стороны мы связывались со спасательной службой (к счастью она нам никогда не потребовалась) и получили доступ в пограничную зону. В клубе толкалось множество народу. По четвергам (водный день) народ не помещался в здании и заполнял улицу и часть площади у собора Петра. Здесь встречались, знакомились, встречали новых друзей, планировали новые маршруты. Теперь кроме все редеющих групп «культурных» заезжих туристов здесь никого нет. Печально.

В 1976 году опять с теми же ребятами мы пошли снова в «дикий» поход в Карелию но уже на 4-ю категорию сложности. Мы с Филем решили объединить Охту с Кемью, реке текущей на север и впадающей в Белое море. Оформить в МКК этот поход мы не могли. Всю осень и весну мы провели стараясь получить официалный опыт, сплавляясь по всем возможным комбинациям рек в Латвии, что не так просто сделать.