Яхимович

В его словах не было ни капли хвастовства, только спокойная уверенность и лёгкая грусть. Я его понимал. Понимал, что для такого человека, как Николай Николаевич, с его интеллектом Саратов, при всей его родной теплоте, уже не мог предложить того, чего он заслуживал. Отговаривать его было бы не только бессмысленно, но и, пожалуй, даже эгоистично. И уже двадцать седьмого марта я попрощался с ним на перроне вокзала.

Не прошло и месяца, как меня снова постигло несчастье.

Утром, просматривая «Саратовские губернские ведомости», я увидел на первой полосе новость о строительстве родильного дома на улицах Шелковичной и Царёвской. В нём будет установлена инновационная система водяного отопления. Это та система, по которой мы с Николай Николаевичем делали презентацию. Но проект разрабатывает московский торговый дом «Чаплин и Залесский».

Я пришёл в ярость. Это было не просто раздражение, не лёгкое недовольство, а настоящая, всепоглощающая буря, которая захлестнула меня с головой. Я вскочил с кресла, скомкал газету, бросив её на пол. Не в силах сдержать нарастающее напряжение, я пнул стул. Он с грохотом опрокинулся, но даже этот звук не смог заглушить гул в моих ушах.

Меня проигнорировали. Меня обошли стороной. Всем наплевать на мои усилия, на мой накопленный практический опыт.

Я так долго ждал этой работы, к которой стремился всей душой. Вложил в неё все силы и старания. Я чувствовал, что могу сделать её лучше всех. Но в итоге её отдали московитам.

Я сразу же направился к директору училища, поделиться этой новостью и, может быть, услышать совет. Но тот лишь развёл руками. Конечно, кто такой я, а кто – московские профессора? Меня просто не воспринимают всерьёз.

Время тянулось медленно. Дни стали серыми и бессмысленными, ночи — длинными, бессонными. Душа болела, мысли сплетались в мрачный клубок переживаний. Хотелось спрятаться в шкафу и закричать от отчаяния. Так продолжалось до конца весны.

* * *

В середине мая, когда вишня покрылась цветами, а воздух наполнился сладким ароматом клевера и ромашки, в воскресенье, в обеденной час на пороге моего дома появился неожиданный гость. Навьюченный котомкой и держа в руке красный чемодан из телячьей кожи, он без стука и приглашения зашёл в гостиную, как раз когда я обедал.

— Дружище! – закричал я, и сердце моё подпрыгнуло от радости. Это был Вовка Романчук. Я вскочил из-за стола, бросился к нему, раскинув руки. Мы столкнулись в крепком, немного неуклюжем объятии, как это бывает со старыми друзьями, которые не виделись чёрт знает сколько времени.

От него исходил удивительный, совершенно незнакомый для мне запах – с цитрусовыми нотками, явно дорогого одеколона.

— Да что ты, Славка, дай хоть растюкуюсь, – пробасил Вовка, пытаясь выпутаться из моих объятий, при этом улыбаясь во весь рот. Его глаза, всегда такие живые и смеющиеся, сейчас светились ещё ярче.

Я отпустил его, но не выпустил из рук его вещи. Выхватил чемодан, снял с него сумку и небрежно бросил на стул. Внимательно посмотрел на дорогого мне гостя.

Он выглядел ещё лучше, чем его парфюм. За эти семь лет, что мы не виделись, он возмужал и будто ещё вытянулся кверху, а плечи стали шире. Передо мной стоял мужчина, словно сошедший с античных фресок. С телом атлета и лицом греческого бога Эрота. Волевой, гладко выбритый подбородок, безупречно ровный нос, будто выточенный из мрамора. Зелёные глаза и тёмная прядь волос, завитушками спускавшаяся с его головы. Он был одет в лёгкую рубаху и брюки, сшитые из ткани, которая была явно не российского производства. Я знал, что ткани такого качество у нас не сыскать даже в самых дорогих ателье. Ткань струилась, облегая его стройную, но крепкую фигуру, подчёркивая каждый изгиб.

— Батюшки! – воскликнул я. – Какой передо мной жених!

— А ну-ка, сплюнь немедля это с языка, до жениха мне как пешком до Нотер-Дама, – возразил он. – Жениться только лет через двадцать, и не ранее.

— Что же ты, Селадон, никак не нагуляешься?

Он помотал головой:

— Ты знаешь, сколько барышень по свету ходит, а я человек любопытный, каждую хочется узнать.

— Эх, прощелыга, – я ударил его в плечо, с моего лица от радости не сходила улыбка, которую я не ощущал последние месяцы. – Ну как ты тут? Как здесь оказался, ты же был на другом конце света?

— Прибыл двенадцать дней назад из Франции, – ответил он, и его голос стал чуточку серьёзнее. – Погостил в Камышине у родителей, да и вот к лучшему другу прибыл. А он и стопки поднести с дороги не желает.

— Вовка, пару минут, и всё будет! – я подвёл гостя к столу. – Садись, дорогой, одно мгновение, и всё будет. – Окликнул кухарку, которая, услышав шум, уже выглядывала из кухни. – Марья! Неси водки, жареных линьков с картошкой, неси потрошков с горчицей и всего изысканного, что есть на кухне. И побыстрее!

Марья, ходившая у нас в прислугах пятый год и привыкшая к моим внезапным прихотям, кивнула и скрылась в недрах кухни. Я же, не отрывая взгляда от Вовки, чувствовал, как старые добрые времена возвращаются. Этот неожиданный визит стал лучшим подарком за последнее время. Я знал, что этот вечер будет долгим, наполненным воспоминаниями и смехом.

— Вовка в 1898 году окончил юридический факультет Киевского университета Святого Владимира. С дипломом и блестящим знанием французского в том же году поступил на службу в Самару, город на Волге встретил его суровой красотой и страдательной суетой. Через полгода он перевёлся в Казань, затем оказался в Одессе. Исколесив Россию, отправился покорять заграницу. Как заявил он, Россия кажется ему необъятной страной, но немного тесноватой для его амбиций. И на сегодняшний день он счастливо живет в Марселе. Служит поверенным при дворе, разбирает дела, которые казались другим неразрешёнными. Получает хорошее жалование, снимает квартиру с видом на море. Живёт то с одной, то с другой дамой, предпочитает вдов. В отличие от молодых, они не такие глупые, да ещё и состояньице у них имеется по наследству. Володька добавил, что француженки в постели хороши, они какие-то нежные, воздушные, ласки у них что ли больше?

К тому моменту, когда графин оказался наполовину пуст, я, наконец, выговорился обо всех своих бедах. Воздух в комнате стал тяжёлым от выпитого и сказанного. Я поведал Вовке о болезни жены, о несправедливости городской управы, о том, как мечты разбивались о суровую реальность. Мы пообедали, но не успели перейти к чаю, как Вовка, раскрасневшийся от негодования, стукнул кулаком по столу.

— Я хочу встретиться с городским советником! — воскликнул он с решимостью, которой я давно не слышал. – С тем самым человеком, что был на презентации, а в итоге принял решение отдать проектирование в руки москвичам. Я хочу посмотреть ему в глаза!

Я не разделял его энтузиазма. Наоборот, идея казалась мне безумной, почти самоубийственной. Но мой друг, этот неутомимый вихрь, был непреклонен. Он хотел организовать встречу прямо сегодня. Даже незамедлительно!

— Вовка, ты в своём уме? — попытался я возразить, ища любые отговорки. – Он человек занятой, возможно, его даже нет в городе. Давай перенесём встречу на вторник или среду, когда наши головы будут ясно и здраво мыслить.

Но мои слова разбивались о глухую стену его решимости. В глазах Володьки полыхало такое пламя, что я осознал: отговорить его не получится. Он, даже не дожидаясь моего одобрения, отдал приказ моему кучеру, и уже через пять минут бричка ждала нас у порога.

Я был настолько измотан, что мне стало всё равно. Меня уже не пугал наш визит и его возможные последствия для моей преподавательской карьеры. В голове мелькали одна и та же мысль: бросить всё, покинуть Саратов и вернуться в Камышин, в дом моего детства. Может, там я смогу найти хоть какой-то покой. И вот, подчинившись другу и пьяному порыву, я повёлся на эту безумную затею.

Солнце заливалось багрянцем и клонилось к закату, тёплый ветер ласково обдувал лицо, а наша бричка остановилась у дома статского советника Григория Павловича Шпыка, правой руки вице-губернатора.

Едва мы подошли к парадному, как двери отворились, нас встретил лакей с учтивым поклоном:

— Добрый день, господа, чем обязан визиту?

— Добрый день, — поздоровался я. — Нам бы Григория Павловича.

— Григорий Павлович дома, – ответил лакей, – но сегодня день воскресный, и у меня нет указа на приём каких-либо гостей. Боюсь, он вас не примет.

— Хорошо, хорошо, — вмешался Володя. — Я согласен, наша встреча не была запланирована. Но я здесь проездом. Ты, пожалуйста, сообщи Григорию Павловичу, что прибыл Владимир Романчук. А дальше пускай он сам решает, принять меня или нет.

Слуга замялся:

— Ожидайте, пожалуйста.

Он покинул нас, мы остались у открытой двери.

— Нет, не примет, — уверенно заявил я. Как неожиданно почувствовал сильный толчок. Вовка схватил меня за локоть и втолкнул в дверной проём. Я лишь успел вытаращить глаза, а он уже тащил меня дальше по коридору, вслед за слугой.

— Ты что делаешь? — выдохнул я, пытаясь освободиться из его хватки.

Но он, цепко держа меня, словно клещ, и стараясь ступать бесшумно, продолжал увлекать меня за собой. Если бы это был кто-то иной, я бы, несомненно, остановился, оттолкнул его, возможно, даже дал бы пощёчину. Если это был бы кто-то другой, меня бы парализовал страх перед содеянным. Но с Вовкой всё обстояло иначе. Его неиссякаемая энергия, его абсолютная убеждённость в благополучном исходе были той силой, что заставляла меня идти следом за ним.

Меня взял смех. Мне двадцать восемь лет, но я чувствовал себя ребёнком. Мы бегаем по чужому дому, выглядываем из-за угла, хохочем, и каждая скрипнувшая под ногами половица вызывает у нас новый приступ смеха.

Слуга, не подозревая о нашем нашествии, уверенно шёл вперёд. Мы следовали за ним, как заворожённые, чувствуя себя героями невероятной авантюры.

Преодолев извилистый полумрачный коридор – лакированный паркет ловил и искажал призрачные силуэты французских окон, – мы вышли в зелёный сад с низкими декоративными яблонями, вишней и кустами сирени, её сладкий аромат обрушился на нас.

На террасе за круглым столом, укутанным белоснежной скатертью и сервированным фарфоровыми блюдцами и чашками, собралась вся семья. Все, облачённые в белые одеяния, производили впечатление единого торжественного хора, исполненного помпезности. Во главе стола, с достоинством истинного патриарха, восседал Шпык. Рядом с ним, словно расцветающий бутон, сияла его молодая жена. Чуть поодаль, два лучика света в этом белоснежном царстве, оживлённо переговаривались их маленькие сыновья. Старший, лет восьми, с серьёзным видом что-то объяснял младшему. Их звонкие, беззаботные детские голоса вносили живую нотку игривости в эту торжественную атмосферу.

Слуга, чей чёрный фрак выделялся среди белого, склонился над хозяином и, следуя этикету, поместив одну руку за спину, сообщал о незваных гостях, ожидающих у парадного. Хозяин, хмурив густые тёмные брови, выглядел озадаченным. Он не мог понять, о ком всё же идет речь.

Я замер, растерялся. Меня охватил страх и стеснение.

— Григорий Павлович! – залепетал Володька. – Уважаемый человек, наконец-то я вас увидел воочию.

— Барин, я никого не впускал! – стал оправдываться лакей. – Господа, сейчас же покиньте дом.

— Ваня, да как же они вошли? – удивилась хозяйка.

— Я оставил их ожидать у парадного. Люди порядочно одеты, не попрошайки какие-то. Я посчитал: не культурно перед их носом закрывать двери.

Дама в белом, опешив от интервентов, начала материть лакея всеми похабными словами, которые её отпрыски ещё не слышали, и, по-видимому, не понимали их значения.

— Ваня, хрен ты телячий, – и это было непривычно слышать с милых женских уст, – ты совсем ополоумел? Ты всех подряд будешь пускать в мой дом, тут деньги, тут дети, кобель ты, подкошенный малярией, а если это бандиты, а ты им двери открытыми оставляешь? Да ты бы им ещё сапоги начистил перед входом.

— Так они сами зашли, барыня, ей-богу сами! – лакей становился всё бледнее и белее и уже слился с настольной скатертью.

У меня от стыда вспыхнули щеки, сердце забилось так, что я ощущал его пульс в шее.

— Пардон, большой пардон, – Вовка встал перед хозяевами и почётно наклонил голову. – Ваш Ванюша не причём. Это я взял наглость и вторгся в ваши покои. Так как вопрос у нас жизни и смерти и решить его может только уважаемый Григорий Павлович. А что касается бандитов, мы далеко не такие. Я, между прочим, уважаемый юрист, а это мой друг – выдающийся преподаватель и будущий учёный с большой буквы – Вячеслав Августович.

Хозяйка ничего не хотела слушать, смотрела на мужа и продолжала тараторить:

— Гришенька, ну что же тут происходит, у нас дом или проходная площадь?

— Хватит! — громко сказал хозяин дома, стукнув ладонью по столу. — Я сказал, хватит. Ваня, пошёл отсюда. — Его взгляд устремился на нас. — Господа, я поражён такой наглостью.

— Еще стократное извинение, — лепетал Володька, положив руку на сердце.

Дворецкий отошёл и, спрятавшись за кустами, тихо прошептал:

— Может, полицмейстера позвать?

— Пошёл прочь, пёс, чтобы не попадался мне сегодня на глаза! — зарычал статский советник, покраснев от злобы. Он посмотрел на жену, попытался быть более ласковым, но в его голосе всё равно звучали металлические нотки. — Лизанька, душенька, возьми мальчишек. Идите в дом, там отдохните, почитайте.

Хозяйка, с волосами цвета морской пены и недовольным выражением лица, со звоном бросила ложечку в чашку, встала из-за стола и вместе с детьми скрылась в темноте дома.

— Григорий Павлович! – продолжал Володя с воодушевлением, напоминая хитрого лиса из той самой сказки, умеющего находить самые скрытые тропы. – Не прогневайтесь, я не мог бы себе простить: быть в Саратове и не повстречаться с вами. Выразить благодарность за такое развитие города. Да, да слухи уже трижды обогнули землю, об этом городе говорят и на чужбине, – не замолкая, продолжал Володька – У меня завтра поезд, я последние три года живу во Франции. Но хочу сказать: побывав здесь, я сильно удивлён: какая инфраструктура! какая архитектура! Фонтаны, липы… Хочу заметить – Саратов быстрыми шагами движется к европейскому шарму. И мой долг выразить благодарность людям, имеющим к этому отношение. Я заметил: тут и люди стали другие, культурные, будто как-то душевнее что ли. Видна здесь ваша заслуга, – Володька подошёл к хозяину дома и протянул ему руку. – Спасибо вам!

— Ну, что есть, то есть, – заулыбался Григорий Павлович, – при хорошем баране и овцы блаженны. Пожал руку.

— Ну что вы так о себе говорите, Григорий Павлович, — рассмеялся мой друг. Интурист не останавливался, продолжая свою игру. Уверенно вытащил из кармана жилетки карточку и протянул её хозяину дома. Тот прищурился, начал читать текст на французском. Когда же ознакомился со свидетельством о должности доверенного при дворе месье Бернара Готю в Марселе, то его лицо стало ещё более выразительным.

Статский советник встал из-за стола:

— Ну что ж, господа, присаживайтесь. Сейчас выпьем вина моего собственного урожая трёхлетней выдержки и побеседуем. — Он повернулся к сирени, где за пушистыми ветвями проглядывался чёрный сюртук, и закричал: — Ванька, убери лишнее со стола, подай вина и фруктов.

Затем он снова взглянул на Володьку и медленно, по буквам, с трудом проговорил:

— «J'aime Paris».

— Tous ceux qui étaient à Paris sont amoureux de lui», ответил Володька.

Шпык улыбнулся:

— Вы знаете, это единственное, что могу сказать на французском. Вот читать ещё с Божьей помощью могу, через слово понимаю, но говорить нет, язык у меня под такое не заточен.

— Григорий Павлович, но ничего страшного, – продолжал Володька. – У вас просто, видимо, мало практики, а так этот язык лёгок, да с вашей головой можно за три дня его освоить.

— Нет, нет, Володя, практика была. В Париже я был два раза, второй раз вообще чуть там не остался, уж страшно я был вдохновлён и пленён им. Но, увы, мой долг быть здесь.

— Григорий Павлович, вам непременно нужно побывать ещё раз во Франции, глубже в неё окунуться и людей посмотреть.

Статский советник задумался, нахмурил брови. А мой друг продолжал заливаться, словно весенний жаворонок:

— Григорий Павлович, извините, что вмешиваюсь в ваши дела, но вам непременно стоит понаблюдать, как работают политики за границей. А, поверьте мне, они там умеют воротить делами, они настоящие мастера своего дела. А когда вы вникните в суть дела, да с вашим умом, светлыми идеями – станете лучшим политиком в России. Люди будут вами восхищаться, вы займёте высокие посты. А может быть, у вас в руках окажется не только ключ от Саратова, но и отворятся столичные двери, а это совсем другая жизнь, новые горизонты.

Шпак сделал глоток вина, перекрутил ус.

— Так что знайте, – продолжал Володька, – если решитесь отправиться в Париж, я к вашим услугам. Я общаюсь в высших кругах, у меня в парламенте много влиятельных друзей. Приезжайте, я вас познакомлю, мы сходим на слушанье, на другое, поработаем вместе. А знаете что, приезжайте вместе с семьёй, в июне как раз фестиваль музыки, и там очень интересно по центральным улицам несколько дней подряд проходят карнавалы, везде цветы, флажки, вино и сыр – всё украшено и везде играют уличные музыканты. Залюбуется вся ваша семья.

— Владимир, послушайте, – перебил его статский советник, – у меня есть более интересный вопрос.

— Слушаю вас!

— Моей старшей дочери, её сегодня здесь нет, недавно исполнилось четырнадцать. И я уже думаю дать ей благородное воспитание, а это институт или даже отправить учиться за границу.

— Подсоблю, Григорий Павлович, чем смогу подсоблю, там море возможностей сделать из вашей девочки настоящую мадмуазель. Взять к примеру университет Сорбонна, или академию Каларосси. Вы не узнаете свою девочку уже через год.

— Подсобишь, говоришь?

— Я прослежу за ней, возьму под опеку. Под своё крыло, даю слово джентльмена.

Хозяин дома рассмеялся, громко, надменно:

— Вижу, заграница хорошо подточила твой язык. Красиво стелешь, высоко летаешь, и, видимо, ещё ни разу не бился об землю.

Володька притих. Я так вообще за всё время не проронил ни слова. Сидел на стуле будто студент на зачёте, сложив руки на колени, и переводил взгляд то с Володьки на Григория Павловича, то обратно.

Володька отпил вина, обтёр уголки губ, улыбнулся:

— Нет, не бился Григорий Павлович, мне по нраву больше парить в облаках.

Статский советник рассмеялся, дружески стукнул его по плечу:

— Молодец! Но, видишь ли, мы здесь не лягушатники, и наш ум не затараторишь красивыми словами. – Шпак плеснул вина себе и своему собеседнику. – Ну, теперь рассказывай, какой чёрт вас сюда принёс?

— Как известно, мы сами строим наше общество и новый уклад бытия, — продолжал Володька. — Каждый из нас стремится создать комфортные условия для жизни. У вас, как я вижу, большие планы на будущее, возведение заводов, больниц, новых учебных заведений и всё такое остальное. Так позвольте Вячеславу Яхимовичу внести свой вклад в развитие этого города. Это одарённый учёный, чья работа принесёт пользу всем горожанам. Он готов полностью взять на себя ответственность и произвести отопление дома на улице… — Володька посмотрел на меня.

— На Шелковичной, — подсказал я.

— Да, на Шелковичной, — подтвердил Володька. — Он готов со всей строгостью и ответственностью понести эту работу.

Все замолчали, я так вообще замер, кажется, даже в тот момент перестал дышать.

— Так вот откуда мне знакомо ваше лицо, — сказал статский советник, глядя на меня. – Вы тот преподаватель, который во дворе техникума построил систему отопления.

Я утвердительно кивнул головой.

— Молодцы, — продолжил он. — Но здесь всё немного по-другому. Здесь интересы Москвы. — Хозяин дома положил руку на стол и забарабанил пальцами.

— Но почему бы нашему земляку не дать возможность в этом поучаствовать? – не унимался Володька.

— Это же свой человек, с которым всегда можно найти общий язык, компромисс, всегда можно договориться, а в случае и дать нагоняй. Дайте ему шанс. – Володя прошептал: – Зачем вам эти столичные прихвостни!

— Возможно, что я-то и не против, – согласился Шпык. – Но пришли бы вы ко мне на месяц ранее. А сейчас решение принято и Министерством внутренних дел, и губернатором.

— А договора? – спросил Володя. – Договора заключены?

— Пока ещё нет, договорённость лишь заверена устами всех сторон.

— Но тогда не поздно. Тогда всё в ваших руках, – оживился мой друг. – Дело ведёте вы, так уговорите губернатора и министерство. Напомните всем, что здесь, в провинции, живут не только охотники и лесорубы с большими топорами, но и талантливые люди, профессора, математики, инженеры. Да может быть их головушка варит лучше, чем у профессоров Гарварда. Стоит лишь дать шанс.

— Я не знаю, как вам объяснить, но это невозможно, и идти против Москвы нет никакого желания, – твёрдо заявил хозяин дома.

— Треть суммы, – воскликнул Володька. – Вячеслав Августович всё сделает за треть от той суммы, которую бы взяли москвичи. Он получит денежку с казны за прекрасно проделанною работу, небольшую часть заберёт, а излишки вернёт сразу же вам. – Он наклонился ближе к собеседнику и прошептал: – Ну, а вы уже сами распорядитесь финансами, как считаете нужным, – мой друг подмигнул.

Григорий Павлович снова покрутил свои усы, которые от такой привычки дыбились кверху, словно два упрямых чёрных жука, готовых к битве. Он достал из внутреннего кармана портсигар. Постучал об него папироску, и через мгновение густой, терпкий дым разошёлся по воздуху, смешиваясь с ароматом вечерних цветов.

— Знаете что, Владимир, – начал он, выпуская дым, коммерческий разговор – это уже другое, это наш с вами стиль общения. Я займусь вашим вопросом.

Он сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией Володи. На лице моего друга не отразилось ни малейшего колебания, лишь лёгкое напряжение, выдававшее, что он ждёт продолжения.

— Но скажу сразу же, – добавил Григорий Павлович, его голос стал чуть тише, но от этого не перестал быть менее весомым. – Я приложу усилие, но обещать ничего не буду. Конечное решение и последние слово в этом деле останется за губернатором. И ещё я почему-то тебе верю, верю твоему напористому характеру. И поэтому, смотри, Катюшка моя, мой ребёнок, отправится во Францию. И ты окажешь помощь во всех услугах, касающихся её пребывания там. Какой бы ни был ответ по поводу Яхимовича.

— Согласен! – твёрдо ответил Володька и протянул ему руку. Их ладони крепко сплелись, подтверждая уговор.

Вскоре терраса начала погружаться в мягкие объятия сумрака, воздух наполнился прохладой. В этот момент появился дворецкий, поставил на стол лампу с ярким тёплым светом, наш вечер продолжился до глубокой ночи. За столом полились разговоры, шутки о политике, острые, но беззлобные, отражающие наше общее понимание мира. Затем перенеслись в Париж, после коснулись темы семьи, и снова бесконечные разговоры о политике.

Я сидел молча, старался не встревать в их дебаты.

Володя всё же сделал то, чего я даже не мог и представить. У меня бы никогда не хватило ни смелости, ни решительности противостоять такому сильному человеку, как Григорий Павлович.

Прожжённый годами своей профессии Шпык, как и все чиновники, которых мне доводилось встречать за жизненной путь, принадлежал к отдельному классу людей, не схожих с обыденной жизнью. Его реальность была выкована из иных материалов – из коварства, хитрости, лжи, всего, что могло послужить в получении своей цели. Он играл, и вся его жизнь – спектакль, а он в ней постановщик.

Взгляд был его визитной карточкой. Стальной, самодовольный, он проникал сквозь тебя, словно искал слабость и уязвимость. В этом взгляде не было сочувствия, лишь холодный расчёт и незыблемая вера в собственную непогрешимость. Такие, как он, давно уже забыли мораль и духовные ценности. Смотришь на него и понимаешь, как давно он потерял человеческую сущность. Он будто змей, что ползает в тёмных уголках своих мыслей, ища жертву и выгоду во всём. Он не видит людей, он видит в них ресурс, ступени, по которым можно подняться наверх. Такие, как Шпык, решают, кому дать свет надежды, а кого утопить в серой грусти бытия.