Яхимович

Но я повторюсь: со временем ко всему привыкаешь.

Привыкаешь к нескончаемым придиркам старших воспитанников.

Привыкаешь к тому, что здесь всё общее, а лучшее общее быстро переходит в пользование старших воспитанников.

Человек подобен волку — такая же стая, иерархия и дисциплина, распределение ролей. Сильный рычит на слабого. Кто-то сбивается в группы, а кто-то крадёт хлеб с кухни. Конечно же, по крошкам легко выследить нарушителя, но я ничего не говорю, молчу так же, как и все остальные. Такая уж жизнь, и смириться с этим единственное утешение, которое я нахожу в тишине ночи.

Вскоре я с головой ушёл в учёбу, отдавая дань арифметике с её бесконечными цифрами, и в особенности полюбил естественную науку и технологию, ставшую для меня настоящим увлечением. Я всегда восхищался великими учёными и изобретателями, такими, как Петров, Яблочков или вот Можайский. Их гениальность и стремление к новаторству в технике вызывают у меня искреннее почтение. Особенно поражает их умение не только придумывать оригинальные идеи, но и воплощать их в жизнь, преодолевая многочисленные трудности.

В четырнадцать лет мои мечты о будущем уже обрели чёткие очертания. Я хотел изобретать и совершенствовать различные устройства, желал делать жизнь человека ещё проще и удобнее. Эта страсть стала моим компасом, ведущим по пути творческих поисков.

Порой, взглянув на свои идеи, я удивлялся, насколько просто и легко они выглядят на бумаге. Однако, как и у многих юных мечтателей-изобретателей, у меня возникла проблема. Я не имел возможности проверить свои задумки на практике, да и мне бы это здесь делать никто не позволил. Несмотря на это, я нашёл способ сохранить искру своих мыслей и дать им возможность развиваться в будущем. Я завёл тетрадь – мой личный архив, куда записывал все инженерные фантазии, идеи и эскизы.

Каждая страница этой тетради стала для меня настоящим хранилищем творческих замыслов.

В будущем, перелистывая страницы этой тетради, я буду улыбаться с лёгкой иронией над мыслями, которые когда-то казались мне вершиной гениальности. Но за этой усмешкой будет таиться тёплое чувство ностальгии.

Среди этих идей были идеи об усовершенствовании фотографии. Я искренне верил: если хорошенько разобраться в устройстве передачи света, то можно создавать цветные снимки. Еще одной идеей стала… сера на спичках, вернее, проблема, с которой сталкивался каждый, когда они промокают. Если поиграть с химическими элементами и довести серу до ума, то можно получить надёжный инструмент для разведения огня, незаменимый в любых условиях.

Каждое из этих размышлений было важным этапом моего развитии. Эти маленькие мысли и идеи питали мой внутренний мир, давая волю воображению, оно с каждым годом расцветало всё сильнее.

Но также в гимназии мне пришлось столкнуться с предметами, которые оставляли меня совершенно равнодушным и не вызывали никакого интереса. Они больше создавали в голове настоящий хаос, забивая её ненужной информацией. Из-за этого я не мог сосредоточиться на том, что мне действительно нравилось. Мои мысли разлетались в разные стороны, словно перья из старого матраса.

Я прекрасно понимаю стремление гимназии выпускать всесторонне развитых и талантливых студиозов. Однако зачем мне знать древнюю историю Рима, если я туда не собираюсь? Да и латинский язык мне тоже неинтересен. И я всячески пытался уйти от этих занятий.

Поначалу я прибегал к хитростям, выдумывая недуги: то зубную боль, то живот режет. Эти уловки неизменно вели меня в санчасть, и этот день я, разумеется, прогуливал.

Но меня быстро раскусили, и в последующие годы под строгим надзором учителя я писал непонятные и неинтересные для меня каракули.

Гимназия. Это слово до сих пор вызывает у меня тёплое, немного грустное чувство. Не столько из-за уроков или строгих учителей, сколько из-за тех, кто был рядом.

Там я обрёл настоящих друзей, с кем старался держаться вместе. Мы находили время для игр в коридорах во время перемен, для дерзких шалостей, которые заставляли нас по ночам прятаться от сторожа. Мы участвовали во всех гимназических мероприятиях. Но самые яркие моменты, которые нас объединяли – посылки от родителей. Когда кто-то из нас получал заветную коробку, это становилось настоящим праздником. Мы собирались в укромном уголке, и там каждый кусочек, каждая конфета делились поровну, и в эти моменты мы чувствовали себя настоящей семьёй.

В такие минуты радости мы давали клятвы дружить всю жизнь. Но время – это неумолимый художник, что мешает краски на холсте. После окончания гимназии жизнь нас всех разбросала: кто-то поступил в столичный университет, кто-то уехал в другой город осваивать свою специальность, кто-то вернулся в родные края.

Какое-то время мы ещё пытались поддерживать связь – писали письма, полные новостей, радостей и трудностей. Но с годами письма приходили всё реже, а ответы становились короче. Я больше никогда не видел тех ребят. Не знаю, как сложилась их дальнейшая судьба, где они сейчас и живы ли вообще.

После окончания гимназии с отличием я получил аттестат зрелости и был направлен в Харьковский технологический институт императора Александра III, на инженерный факультет. Там я намеревался обрести не только инженерное ремесло, но и право на преподавательскую деятельность. Однако, в преддверии учебного года, наступили летние каникулы, и я, полный сил и юношеского задора, отправился домой.

* * *

Май, на улице пахнет свежестью и цветами, весна явно вступила в свои права, и природа словно распахнула передо мной свои объятия. Деревья оделись в яркую изумрудную зелень, а воздух наполнился звонкими трелями птиц. Даже коты, почувствовав тепло, начали громко орать. А дамы! О, дамы, они сменили пальто на лёгкие, струящиеся платья и радуют своей грацией и улыбками.

Я стою на перроне Южного вокзала Харькова. Внутри бурлит радость. Всего лишь сутки отделяют меня от родного дома, от знакомого запаха, от объятий близких.

Сердце стучит учащенно, предвкушая каждую минуту.

И вот паровоз, словно исполин, величаво приблизился, издав протяжный гул и извергнув в небесные сини клубы белоснежного пара. Я бережно уложил в карман своего жакета промасленный свёрток газеты, в котором покоились два румяных пирожка с картошкой, купленных здесь же, на перроне. Да, я позаботился о провизии, предвидя в дороге неизбежный голод, а этого запаса мне должно было хватить до родного порога. Подхватив чемодан, с довольной ухмылкой шагнул в вагон.

Внутри царила суровая атмосфера, далёкая от уюта. Стены, покрытые масляной краской, отражали тусклый свет, а жёсткие деревянные скамьи, хоть и оснащённые высокими спинками, скорее служили для уединения, чем для комфорта. Эти спинки, словно ширмы, отгораживали от соседей, от их навязчивости. Немногочисленные открытые окна не справлялись с потоком воздуха, и вскоре вагон наполнился удушливой смесью запахов, терпкий аромат сушёной рыбы переплетался с едким запахом пота, затхлым духом прелого белья и тяжёлым перегаром.

Я отыскал свое место, обозначенное в билете как номер 28. Все мои попутчики на соседних местах оказались крайне открытыми и весёлыми людьми. Слева от меня расположились двое мужчин, лет сорока пяти на вид, облачённые в косоворотки из грубого домотканого полотна. У одного поверх рубахи красовалась жилетка. Оба уже успели раскраснеться от спиртного, хотя солнце ещё не достигло своего полуденного зенита.

У окна на скамейке сидела молодая девушка. Её алые губки, нежное округлое личико и бледная кожа, усыпанная веснушками, придавали ей особую привлекательность. Она читала книгу, не замечая ничего вокруг.

Проход к моему месту был перегорожен толстой женщиной бальзаковского возраста, с поясом из собачьей шерсти, туго затянутым на талии. Она наклонилась, увлечённо копаясь в своем саквояже, не оставляя мне места для прохода. Я решил не настаивать и просто подождал, пока она завершит свои поиски.

— Здарова! – прогремел голос одного из мужиков, и он протянул мне руку. – Николай, – представился он.

Женщина, не поднимая головы, словно тень, отступила в сторону. Я прошёл к своему месту, ощущая на себе их взгляды.

— А я Степан, – протянул руку второй.

Я пожал руки, большие, грубые, с мозолями. Представился и сказал, что студентом направляюсь домой.

— Проходи, присаживайся – усмехнулся Николай, плеснув в стакан немного вина, протянул его мне.

— Дорога дальняя. Можно позволить и немного портвейна, за знакомство и за возвращение домой.

Охваченный отличным настроением, я согласился. Мы звонко стукнулись гранями посуды, и я сделал глоток. Вяжущая кисло-сладкая жидкость разошлась по горлу. Внутри разлилось тепло, я предвкушал безграничное счастье завтрашнего дня. Моя душа стремилась к нему, как этот поезд, мчащийся мимо полей и деревень с их покосившимися избами, словно забытыми страницами прошлого.

Учебный год училища остался позади, как и телеграфные столбы, мелькавшие за окном.

Впереди ждали жаркие, беззаботные дни лета.

Женщина, что рылась в своём саквояже, облегчённо выдохнула и принялась раскладывать на столик съестные продукты – углицкую колбасу, ржаной калач, луковицы и ещё что-то, завёрнутое в газеты. Она выпрямилась.

— Давайте откушаем, нельзя голодный желудок вином заливать.

Мой взгляд невольно устремился на её лицо. На те грубые черты, что, по-видимому, не знали ни парфюма, ни губной помады, ни румян из женского туалета. Она была из тех женщин, которые всю тягость жизни берут на свои плечи. Сильная, крепкая, с железным не прогибающимся духом.

Когда она заметила мой взгляд, то представилась:

— Таисия Петровна. А ты на кого, говоришь, учишься?

— На техническо-инженерном факультете, госпожа.

— Эх, мать моя блудница! – громка выругалась она, так меня ещё в жизни не называли, поглянь-ка, Верка, с нами чины будущие едуть! – громко засмеялась женщина.

Девушка покосилась на меня из-под обложки старой затёртой книги.

— Ну ты, хлопец, шустёр, ты мне нравишься, – продолжала она. Я почувствовал, как мои щеки заливаются теплом.

— А ну-ка, мужики, раз такое дело, то и госпоже налейте, – женщина села напротив меня, взяла чашку, протянула Николаю.

— Я застенчиво выложил пирожки на стол.

— Да-с, позвольте-с за такой богато накрытый стол ещё одну раскупорить. – Николай, будто фокусник, в одно мгновение откуда-то достал вторую бутылку.

— О-о-о, господа, прошу прощения, но я вынужден отклонить ваше предложение! – твёрдо заявил я, – мне и этого будет достаточно.

— Ну не хочет, не нужно, юн ещё, – вступилась женщина.

— Молодое поколение нынче хилое, оттого, што закалки нема, – произнёс Степан, разлив бутылку на троих.

— Ну и пускай лучше закаляются в науке, нежели в стакане, – протянула Таисия Петровна.

Девушка заулыбалась, отложила книгу и, поглядывая на меня, подсела за стол, принялась чистить яйцо.

— Вот скажи, Славка, почему ты здесь, с нами? – обтерев сальные губы, обратился ко мне Николай.

— Ну… – я растерялся, не поняв вопроса.

— Почему ты с нами, а не в вагоне первого класса? – повторил он.

— Откуда у студента деньги на первый класс? – улыбнулся я.

— Вот! А я тебе скажу: ты, наверное, не понимаешь, что ещё не избалован ни роскошью, ни богатством. Если бы ты вкусил барскую долю, то любым способом нашёл бы деньги на билет в красном вагоне, на мягком месте под задом.

Он протянул мне руку, и мы обменялись рукопожатиями.

— Вот пройдут года, оставайся таким же, – продолжал он, – простым человеком.

— Не, не будет, – махнул рукой Степан, – безнадёжный случай, дослужится до какого-нибудь чина и сразу же перепрыгнет на тёплые места.

— Ну что вы набросились на мальчика! – приструнила говорунов Таисия Петровна

— Ни на кого мы не набросились. Мы же все люди, — спокойно продолжил Николай. – Мы все за одним столом должны обедать, но где мы и где они? Мы рады и пеклеванному хлебу, а у них там балы и фуршеты. Мы думаем, где угля на зиму найти, а у них особняки и поместья.

— Эх, а как же хочется равенства! – продолжал Степан. – Хочется подойти к барину, шутливо похлопать его по плечу и сказать: Фёдор, сегодня твоя очередь кормить свиней, или вообще послать его в поле, на сенокос.

Николай улыбнулся:

— Ну, вернёмся в деревню, так и скажешь ему, да и косу ему протяни.

— Только потом Степан ноги протянет, – съязвила женщина.

Все за столом рассмеялись. Атмосфера становилась всё более теплой и дружеской.

— Нет! У нас нет и не будет равноправия, – громко продолжал Степан. – Люди делятся на два сорта: первый с деньгами в сундуке, а второй с дырками в кармане. И другого не дано. А хочется, чтобы все жили одинаково, хорошо.

— Но такого не будет, – твёрдо заявила женщина.

Я допил небольшое содержимое моего стакана. Взял кусочек колбасы и захрустел долькой лука.

— Это Вера, моя племянница. Мы гостить едем под Рязань, там родственники живут, – женщина указала на девушку у окна, тем самым сменив неинтересный для неё разговор.

— Хороша у вас племянница, – сказал я, чувствуя, как алкоголь помогает преодолеть робость. – И красива, и умна, книгами увлекается.

— Хороша, но не заглядывайся. Молода ещё, – продолжила Таисия Петровна.

— Мать у неё шесть лет назад умерла, вот я и воспитываю и её, и сестру её старшую. А тут полгода назад к Верке свататься пришли, так я говорю: «Нет, сани вперёд кобылы не ходят, есть старшая сестра». Так сваты долго не думали, забрали старшую под венец, вот живём теперь вдвоём.

— А что с матерью? – беспардонно спросил Степан.

— Лихорадка за три дня в гроб загнала. На нашей семье будто кара какая-то, никто помногу не живёт, – продолжила попутчица. – По нашей линии долгожительницей была только бабка Груня, она до восьмидесяти лет дожила. Но, правда, умалишённая была. – Собеседница покрутила пальцем у виска. – Утром встанет вроде бы в своём духе, здоровается со всеми, даже что-то спросить у неё можно, а к обеду уже никого не узнаёт, а к вечеру так вообще пойдёт по деревне песни петь и теряется, избу свою забывает. Ух, сколько раз искали её, то в чащу забредет, то на погосте сидит, кресты разглядывает.

— Да уж, сколько людей по миру белому ходит, столько историй услыхать можно, – задумчиво сказал Степан.

— Донского табачка? – окликнул меня Николай.

— О нет, благодарю, не имею такой привычки.

— Зря, душистый!

Друзья закурили, и густой дым от хорошо высушенного табака заполнил пространство.

Непривычное ощущение дурноты охватило меня после вина на пустой желудок.

— С вашего позволения, пойду чуточку освежусь, — пробормотал я и направился к выходу. В тамбуре, распахнув дверь, я шагнул навстречу ветру. Он тут же взъерошил мои волосы, принеся с собой долгожданную свежесть. Ах, какое блаженство! Тёплые лучи весеннего солнца коснулись моего лица. Я закрыл глаза, прислонившись к дверному проёму, мысленно вошёл в такт качающегося вагона, прислушиваясь к стуку колёс.

— Мне тоже не нравится запах папиросного дыма, – прозвучал рядом нежный голос.

Я открыл глаза и увидел её, девушку, чьё лицо украшала россыпь веснушек.

Собравшись с мыслями, я выпрямился.

— Можно постоять с вами? Уж больно хочется свежего воздуха, – спросила Вера.

— Да, конечно. Пожалуйста.

— Я никогда не пробовала табак и не понимаю, что в нём находят люди.

Я пожал плечами:

— Пару раз доводилось, и, честно говоря, это отвратительно. Всё равно, будто жуёшь навоз, потом смердит полдня во рту.

Вера заулыбалась:

— А ещё, говорят, привычка.

— Какая там привычка! – возразил я, – до привычки нужно курить годами, изо дня в день пичкать себя этой отравой.

— Но уж так устроен человек, говорят, кто-то находит в этом успокоение, а кто-то удовольствие, – предположила девушка.

— Вот это как раз и для меня загадка. Домашние ватрушки прямиком из печи да с холодным молоком – вот что приносит удовольствие. Или пирожное с облепиховым чаем.

— Как вы заговорили сладко! Пироженька всегда в удовольствие, даже если не привык к сладкому. – Девушка рассмеялась: – я ещё та сластёна!

— Вы знаете, я тоже. Всё моё детство в гимназии я испытывал недостаток сладкого. Теперь мой организм требует наверстать упущенное.

Девушка прищурилась и мечтательно покачала головой:

— Эх, сейчас бы эклер да с воздушным кремом.

— Знаете, Вера, буквально на днях прочитал в журнале статью о французском лакомстве. Оно, кажется, называется, «Париж-Брест». Это пирожное в форме велосипедного колеса, с заварным тестом, кремом пралине, и подаётся оно со свежими ягодами, клубникой и смородиной.

— Довольно, перестаньте, прошу вас, у меня от этого разговора уже свербит в животе.

Я заулыбался.

Она подошла ближе, выглянула в открытую дверь и нечаянно прикоснулась ко мне спиной.

Ветер перебросился на её русые волосы, и они заиграли золотыми отблесками под лучами солнца. Её тонкая шея обнажилась, я ощутил нежный, едва уловимый аромат парфюма, смешанный с запахом полевых цветов.

Я замер, смотрел на неё, как на нечто особенное, ранее невиданное мной. Её красота поразила меня своей естественностью и хрупкостью, как произведение искусства, способное тронуть даже самого сдержанного человека. В этот момент она была воплощением всего прекрасного, что может предложить этот мир – лёгкая, воздушная, словно сотканная из солнечного света и ветра.

Вера повернулась ко мне, и её карие глаза встретились с моими. В них читалась грусть, но и нежность, которая заставила моё сердце забиться чаще. Она мягко улыбнулась и сказала:

— Нам пора возвращаться.

Эти слова разрушили волшебство момента. Но я понимал, что она права. Я кивнул, не в силах отвести от неё взгляд.

Табачный дым ещё держался в воздухе, приглушая другие неприятные ароматы.

Таисия Петровна пересела на моё место, поближе к мужикам, они увлечённо обсуждали что-то важное. Я присел возле Веры у окошка, обрадовавшись этому изменению.

— Вернулись, – громко сказал Николай, ещё больше раскрасневшийся от выпитого, он стукнул ладонью по столу. – А ну-ка, бакалавр, раздели наш спор!

— Я готов вас выслушать, но, боюсь, мой возраст и отсутствие жизненного опыта не позволят вас судить.

— Вот скажи, Славка, чем отличается верная жена от гулящей?

Меня сперва ошеломил этот вопрос, потом я задумался, пытаясь найти ответ. Но в итоге пожал плечами:

— Не знаю.

— Ладно, спрошу по-другому, – продолжал Николай, его глаза блестели. – Есть ли в этом мире верные бабы?

— Я говорю есть! – твёрдо сказал Степан.

— А я говорю, что нет! – возразил Николай, его голос стал резче. – В каждой женщине присутствует другая сторона. А вот какая, зависит уже от человека, какой грешок взять на душу.

— Нет! – возразил Степан, его кулак сжался. – Есть верные бабы, как моя Юлька, и таких много.

— Вот смотри, пока ты здесь, где твоя Юлька? – спросил Николай, тыча пальцем ему в грудь.

— Что значит где, либо в огороде, либо в избе порядок наводит.

— А может и нет. Может, барин твой, что за тебя свиней покормил, теперь за тебя и Юльку на сеновале топчет?

— Нет! – Степан ударил кулаком по столу, заставив вздрогнуть Веру.

— А вот и да! – Николай усмехнулся. – Только вопрос тут уже в другом: сама она этого захотела, или задницу подставила, чтобы тебе, балбесу, при поместье жилось хорошо, чтобы не побит был и работой не нагружен. Так что все бабы склонны к измене, а как и што – это дело случая.

— У нас любовь, – тихо, но твёрдо сказал Степан.

— Что… – Николай вытянул шею словно гусак. – Какая ещё любовь? Что такое любовь? Любовь – это дело времени. Встретит женщина мужика побогаче, или на лицо не такого дурного, как ты. Будет он ухаживать за ней, слова красивые говорить, по-французски что-то лопотать и всё такое. Немного времени – и ваша любовь завянет. А-а-а… что скажешь, бакалавр? – он посмотрел на меня, ожидая какого-либо ответа.

Я почувствовал, как щёки заливает краска. Слова Николая, полные цинизма и горького опыта, казались мне чужими и пугающими.

— Господа, – ответил я, стараясь говорить ровно, – я не боюсь повториться, я слишком молод. Не познал я ещё ни любви, ни горечи.

— Молодость, молодость… – продолжила Таисия Петровна, её взгляд проник в меня, словно я был прозрачным стеклом, сквозь которое она видела всё моё будущее, ошибки и разочарования. – Молодость, это когда кажется, что весь мир у твоих ног, и все песни про любовь. А потом жизнь как даст по зубам, и поймёшь, что и любовь – это товар, а верность – это сделка.

Все замолчали, но буквально на несколько секунд.

— Ну а, кто же тогда мы, мужики? – вытянул всё ещё хмурый Степан.

— Кобели вы все, готовые залезть под любой подол, – твёрдо заявила Таисия Петровна. Все рассмеялись.

На столе нарисовалась ещё бутылка вина. Разговоры стали ещё более откровенными, смех громче, а взгляды теплее. Казалось, что каждая капля этого рубинового напитка растворяет последние остатки скованности, открывая души друг другу.

Через несколько часов солнце скрылось за горизонтом, грязь на оконном стекле исчезла. Мир терял свои чёткие границы, растворяясь в сумерках. Серые тени сгущались, превращая привычное очертание вагона в нечто призрачное.

Я сидел молча, уже не вникая в беседу моих попутчиков, меня укачивал поезд, я забылся. Сонливость накатывала волнами, смешивалась с мерным стуком колёс. Вдруг сквозь дремоту пробился голос.

—Вам плохо? – заботливо спросила Вера, – может, изволите водицы?

— Нет сударыня, всё хорошо.

— Ну как желаете, – она наклонилась ко мне и заговорила почти шёпотам. – А знаете, что? Вы, мужчины, неправильно оцениваете ситуацию. Вы судите по тому, что хотите видеть сами. Возможно, вас это заводит, для вас это игра. Увести у кого-то женщину, или довести отношения до краха, а затем снова пытаться вернуть её расположение. Это для вас соперничество самцов. Ой, извините за выражение. А все эти разговоры – лишь пьяный трёп, и не более. Вы, мужчины, за бутылкой готовы перемывать косточки другим, искать несуществующие капканы, вы строите домыслы из ничего, вы сплетники хуже нас, женщин. А мы, женщины, любим сердцем и не можем ему указывать. Если сердце кого-то выбрало, то остаётся открытым только для этого человека.

Я внимательно выслушал. Поправив воротник рубашки и попытавшись сесть ровнее, в полутьме посмотрел на её бледное лицо.

— А кому принадлежит ваше сердце?

— Я не знаю, я ещё не встретила такого.

— Так отдайте его мне!

— Как? Мы с вами знакомы всего лишь несколько часов, – заулыбалась Вера.

— А мне было достаточно и мгновения, когда я вас увидел. Я понял: вы та, с кем я хочу просыпаться каждое утро и глядеть на вас перед сном, вы та, с кем я готов проводить каждый Божий день. – Я взял её за руку. – Вы дрожите, прошу вас, не нужно боятся. Прислушайтесь к своему сердцу, оно вам подскажет. Как сегодня в этом поезде встретились два человека, чьи жизни будут наполнены любовью на протяжении столетия.

Мы смотрели друг на друга. Тонкая улыбка Веры перемешалась со страхом. В полумраке её щеки окрасились румянцем.

Я поднялся, взял со стола ложку, постучал по стакану. И вот он, решающий момент, я глубоко вздохнул и громко заявил:

— Таисья Петровна, прошу руки вашей племянницы.

Прошёл месяц с того момента, как я, поддавшись хмельному дурману, устроил сватовство в купе поезда. До сих пор помню этот липкий стыд, который обволакивал меня, когда я приходил в себя, осознавая всю нелепость и неуместность своего поведения. Я был готов провалиться сквозь землю, лишь бы стереть из памяти тот вечер.

Но однажды июньским вечером, перелистывая свою тетрадь, мне попался адрес Веры Николаевны Воскобойниковой, записанный торопливой рукой в том самом поезде. Перед глазами всплыла её улыбка, блеск её глаз.

Я долго собирался с мыслями, пытаясь найти слова, которые могли бы хоть как-то смягчить мою вину, извиниться за столь непристойное и хамское поведение. Я отправил письмо, не ожидая в ответ ничего, кроме тишины.