Яхимович

Но неожиданно для меня я получил письмо и в нём она сообщила, что не держит ни капли зла.

Мы стали переписываться. Наши письменные беседы, превратились в нечто большее. Мы делились мыслями, впечатлениями, рассказывали о своих мечтах и разочарованиях. Я узнавал Веру, мне всё больше нравилась её удивительная способность видеть красоту в обыденном.

Вернувшись на учёбу в Харьков, мы встретились. А, спустя всего два месяца я со светлой головой и серьёзными намереньями отправился на сватовство к Таисии Петровне.

Венчание состоялось в Саратове, в Свято-Троицком соборе. Пышной церемонии не было. Мы выбрали тихий путь глубокой радости, разделённой с самыми дорогими людьми.

А 29 ноября 1895 года в солнечный морозный день в доме раздался первый детский крик. У нас родилась дочь, мы назвали её Натальей, именем, которое казалось нам таким же нежным, как она сама.

Последующие годы моей учебы в Харькове были наполнены тихим светом.

Мы жили у её тёти. В уютной небольшой квартире. Время шло неумолимо. Окончив институт в 1900 году, с дипломом на руках и сердцем полным надежд мы переехали жить в Саратов. В дом к родителям на Панкратьевской. Отец на то время имел должность коллежского асессора и был секретарём губернского присутствия.

Я в этом же году поступил на службу учителем специальных предметов в механико-химико-технологическое училище. Мои руки, привыкшие к чертежам и расчётам, теперь должны были передавать знания молодым умам. Я видел в этом не просто работу, а возможность внести свой вклад, зажечь искру любознательности в тех, кто только начинал свой путь.

Повествование 3

— Год 1902 —

За окном бушует вьюга. Ветер, словно невидимый дирижёр, стучит по металлической крыше. А в дымоходе слышен тоскливый вой, словно душа одинокого странника ищет утешения. Февраль – безжалостный владыка: мороз держит город в своих объятиях уже третью неделю.

Я в гостиной, один, за столом. Керосиновая лампа уныло разгоняет темноту, пряча углы комнаты в полумраке. Стрелка на часах подкрадывается к восьми утра, это время уже стало для меня сигналом, который соблюдаю с педантичной точностью. И сегодня я как всегда при параде.

На мне сорочка нежного светло-голубого цвета, выглаженная до блеска и накрахмаленная так, что держит форму, словно старинный рыцарский доспех. Плотные драповые брюки сидят безупречно благодаря портянкам. А венцом образа служит овечий пиджак, сшитый на заказ у мастера по последней моде. Это не просто пиджак, а настоящее произведение искусства: мягкая шерсть ласково облегает плечи, изящно подчёркивая осанку.

Лицо моё, начисто выбритое, отражало гладкость и чистоту. Волосы аккуратно уложены набок изящной волной.

В девять в меня ждут студиозы. Сегодня я читаю лекцию о правильном расположении вентиляции, спасающей от угарных газов на крупных предприятиях. Опаздывать нельзя, соберутся два класса, а это человек пятьдесят.

Я позавтракал нежной рисовой кашей на молоке. Отодвинул пустую тарелку, ощутив приятную сытость, взглянул в окно. За стеклом, покрытым тонким инеем, проглядывал рассвет. Прорисовались очертания улицы и домов. Ветер всё не утихал, гонял позёмку, собирая её в снежный колючий вихрь.

Я вздрогнул от сырости и прохлады, поселившихся в доме ещё с осени. Голландская печь, трещавшая на кухне, служила единственным источником тепла. И даже если заложить её топку дровами так, чтобы пламя вырывалось из-под заслонки, её тепла хватает лишь на кухню, коридор и часть гостиной. Остальные четыре комнаты по-прежнему остаются холодными.

Взяв керосиновую лампу, я поднялся из-за стола и подошёл к стене, за которой располагалась топка. Тепло густое, обволакивающее, просачивалось сквозь грубую штукатурку. Я постоял, погрел спину, затем руки, чувствуя, как холод, скопившийся во мне, постепенно уходит.

Освещая комнату жёлтым светом, я прошёл через гостиную в противоположный угол. И сразу же почувствовал, как по ногам пошла стужа: полы и стены здесь основательно промёрзли. Оглядевшись, заметил на побелке потолка тёмные уродливые пятна плесени. Живое тепло и мёртвый холод создали резкий контраст, который заставил меня задуматься.

В этот момент скрипнула половица, и в гостиную вошла Вера.

— Доброе утро! – проговорила она.

— Доброе! – отозвался я, подошёл к ней и поцеловал в щёку. – Наталья ещё спит?

— Да, – кивнула она. Голос звучал приглушённо. – В спальне так холодно, что изо рта идёт пар. Не понимаю, как там можно уснуть.

Вера всегда любила тепло. В такую погоду ей приходилось спать, укутавшись в два халата и толстое одеяло. По ночам, когда я вставал, она выглядела как уютный кокон, погружённый в глубокий сон.

— Может, переедем жить на кухню? – улыбнулась она – Это единственное тёплое место в нашем доме. У Натальи снова насморк, она то и дело шмыгает носом. Погляди, Слава, какой мороз за окном… Может, останешься сегодня дома? Мы сварим кофе, почитаем книгу.

— Ты хочешь провести день втроём? Только мы с тобой и Наталья? – спросил я.

— Да. Но не забудь, пожалуйста, укрыть одеялом куклу Натальи. Ей тоже холодно.

На мгновение я забылся, будто разговаривал с той самой Верой, которую полюбил и на которой женился. Её лицо, такое знакомое, такое родное, обрело прежние черты, ожило, заговорило со мной. Я сжал кулак так же крепко, как сжалась моя душа от боли, когда реальность обрушилась вновь.

Врачи предупреждают: болезнь Веры прогрессирует, и сейчас в стадии форпост-синдрома. Дальше будет только хуже. Говорят, может дойти до потери памяти и даже до галлюцинаций. Диагноз докторов прозвучал как приговор. Болезнь, наследственная по своей природе, дремала внутри, выжидая рокового часа. И этим часом стал сокрушительный нервный срыв, омрачённый потерей ребёнка – выкидышем на седьмом месяце беременности. Вера едва выжила после трёхчасовой борьбы хирурга. Когда я забрал её из больницы, она словно ушла в себя, отгородившись от всего мира. Молчание стало её единственным языком, звуки вокруг перестали достигать её. Ночи превратились в бесконечные часы мучений, а попытки накормить её были настоящим испытанием. Она иссохла, как рыба, выброшенная на раскалённый берег. Рёбра, позвоночник, бёдра – всё выступало острыми углами. Щёки, некогда налитые, словно спелые яблоки, провалились, обнажив острые скулы, и казались чужеродными на лице. Кожа приобрела мертвенную бледность, будто из неё вытянули все краски, оставив лишь призрачный оттенок. Взгляд её стал далёким, туманным, потерянным.

Лишь через несколько месяцев после трагедии Вера начала говорить, но её речь стала непостоянной, словно приливы и отливы. То она возвращалась к нам, то внезапно, будто кто-то переключал рубильник в её сознании, начинала нести бессвязные речи, как сейчас, про эти куклы. Порой она шептала о таинственной бабочке, порхающей за окном спальни, всегда одной и той же, с сине-красными крылышками, обрамлёнными золотой каёмкой.

Отец мой, человек суровый и не склонный к нежностям, настаивал: отправьте её в больницу! Но я отказывался. Я просто не мог, не хотел отрывать семилетнюю Наталью от матери. И, честно говоря, я всё ещё цеплялся за надежду, что однажды к ней вернётся здравый рассудок, и мы снова будем счастливы, как прежде.

— Вера, знаешь… – начал я, но слова застряли в горле. Воздух вокруг нас наполнился невысказанным.

Я прижал её голову к себе, нежно целуя волосы, в которых уже не чувствовалось запаха полевых цветов.

* * *

Я стоял перед аудиторией, ощущая знакомое волнение, смешанное с чувством уверенности. Лекцию читал громко, подробно и весьма доходчиво, вдаваясь в каждую мелочь, как меня учили. К сожалению, добавить что-то от себя не представлялось возможности: не хватало ни практики, ни наглядных примеров. А ведь так этого хотелось.

Когда занятие подошло к концу, я предложил студентам написать доклад по только что пройденной теме, надеясь, что это углубит их понимание материала.

Отпустив всех, я накинул на плечи меховое пальто и, не торопясь, принялся заполнять журнал, выводя каждую букву с каллиграфической тщательностью.

Двери аудитории неслышно приоткрылись, на пороге возникла знакомая фигура Николая Николаевича Зябликова. Это был невысокий мужчина двадцати пяти лет, с мягкими, округлыми чертами. Его шею обвивал пышный шерстяной шарф оттенка осенней листвы, создавая яркий контраст с лаконичностью его пиджака. Вся его одежда была насквозь пропитана ароматом свежей выпечки.

Николай Николаевич снимал комнату неподалеку от пекарни, а точнее – на втором этаже пристроенной мансарды. Это соседство щедро делилось с ним своим благоуханием румяных пирожков и пышных пирогов. Этот запах стал его своеобразной визитной карточкой, его личным, неповторимым парфюмом.

И, конечно же, завтрак, обед и ужин холостяка был простым и понятным, как сама жизнь. Всегда свежий хлеб и выпечка, прямо из печи.

От этого его щёки и второй подбородок росли буквально на дрожжах. Николай Николаевич был человеком основательным, и это чувствовалось во всём. Он не стеснялся своего веса, скорее наоборот – казалось, гордился им.

Он неуклюже захлопнул дверь ногой, обе руки были заняты дымящимися кружками с чем-то обжигающе горячим. Взгляд его встретился с моим, и на его губах расцвела мягкая улыбка.

— Вячеслав Августович, мой дорогой человек, несу вам горячего чаю. Надеюсь, он хоть немного согреет вас.

— Николай Николаевич, спасибо вам огромное, — сказал я. Взял у него обжигающую кружку и пожал руку. Попытался сделать глоток, но густой пар окутал лицо, я почувствовал, как напряжение в губах от холода начинает спадать. Гость сел рядом, придвинув стул.

— Только вы можете оставаться на работе допоздна, продолжил он, положив руку на моё плечо, – у тебя же молодая жена, ребёнок, ну, по крайней мере, есть какие-нибудь домашние дела, а ты здесь портки протираешь.

Я усмехнулся:

— Да вот, пока выдался момент, решил привести в порядок журнал, ещё конспекты нужно проверить. Да и, честно говоря, всё с духом не соберусь в такую вьюгу на улицу выйти. С утра вроде бы по нужде всё быстрее, быстрее, боясь опоздать. А за день здесь такой озноб берёт, что к вечеру не хочется порог переступать.

Николай Николаевич кивнул, отпивая чай:

— Знаете, в институте не теплее, чем за окном.

— Тут хотя бы ветер не дует, – твёрдо заявил я. Тёплыми пальцами, что согрелись от кружки, я почесал за ухом и обратился к своему собеседнику:

— Вот смотри, Николай, одна печь прогреть дом полностью не может, даже если на улице будет всего один градус. Как ни жарь топку, в дальних комнатах всё равно будет стужа.

Мой друг заулыбался:

— Ну так, это дело каждого, можно печь и в каждой спальне соорудить. Вот вообрази: стоит небольшая изба, а из крыши десяток дымоходов топорщатся, а жильцы туда-сюда бегают, то и дело подтаскивают дрова. Зато в доме тепло, и все довольны.

— Беспечный вы человек, Николай Николаевич! – я вздохнул и продолжил заполнять бумагу чернилами.

— Вячеслав Августович, пожалуйста, продолжайте свою мысль, – мой коллега убрал с лица улыбку.

— Я всё думаю об отоплении, – продолжил я. – Если одной печи не хватит для прогрева большого помещения, необходимо добавить дополнительный источник тепла, который охватил бы всю избу. Представим себе, печь в доме — это сердце, которое не справляется с такой задачей в одиночку. Нужен кровоток, который бы разносил тепло по всем частям дома. И важно, чтобы вся система грелась одновременно и равномерно от одной топки и одного количества угля. Тогда тепло будет распределяться по всему дому, создавая комфортную температуру. И здесь даже вопрос не в том, как нагреть помещение, а в том, как предотвратить его охлаждение.

В доме каждый уголок может стать потенциальной зоной холода, поэтому необходимо, чтобы стены были хорошо прогреты. Именно они должны служить барьером для мороза. Как говорится, встретить врага в лицо и дать отпор. Вот только нужно обдумать, как правильно это сделать.

Николай меня внимательно выслушал, дождался, пока я закончу, посмотрел на меня и серьёзно спросил:

— Вячеслав, у вас загвоздка с дровами? Не хватит их до весны? Признайтесь другу, я могу поговорить с нужными людьми, они доставят вам дубового головня да полпуда угля.

— Да при чем тут это? – вскрикнул я. – Дров у меня вдоволь. Я вам концепцию излагаю: как экономно протопить весь дом, все двадцать комнат, когда на улице минус двадцать.

— Никаким образом, – мой коллега повысил тон. – Всё, что можно, уже придумано, а что не додумано, так не с нашими головами, вон, пускай столичные профессора думают. Ну или студенты наши, у них головы свежи и молоды. А наша задача направить их на путь, чтобы мозги заработали, сконцентрировать их внимание на учёбе, учить их и передавать своё знание, а не забивать свой ум всякой ерундой.

— Зря вы так. Если не размышлять, голова тупеет и ум теряет остроту. Человек становится пустым, как барабан, от которого исходит только глухой и ненужный бас. Наша реальность не предел, фантазия не имеет границ. Думай, твори, всё в твоих руках! – я встал, взял чай, отхлебнул и подошёл к окошку. – Я же, Николай Николаевич, с вами делюсь, потому что верю в вас, верю, что две светлые головы на что-то способны. А вы усмехаетесь надо мной.

— Знаете, задуматься, конечно есть над чем, – продолжил мой собеседник, положив руку на стол и оперев на неё голову. Его взгляд блуждал в пространстве, словно пытался ухватить мечту. – Вот сейчас представляю свой будущий дом и как в нем тепло и просторно, и нету печи, нету грязи и сажи. Я лежу в кровати у окошка, за окошком трещит мороз, с тёмного неба падают снежинки, а я в одних кальсонах, а дома так тепло, что Любка, кондитерша с пекарни, выложив свои округлые, пухлые груди, лежит рядом. Ей жарко, а мне душевно хорошо.

Я посмотрел на него:

— Бесстыдник вы, Николай Николаевич.

— Это я бесстыдник? – возмутился он. – Это природа над нами шутки шутит.

Мы оба залились искренним смехом.

— Ну, если серьёзно, – отсмеявшись, продолжал коллега, – для того, чтобы тепло прогревало везде равномерно, нужно монтировать тепловые каналы. Но вот только какие, водяные либо воздушные?

— Если воздушные, – сказал я, взял листок и принялся на нём делать зарисовки. – Вот у нас дом. В этом помещении будет печь, тут, по центру, – я добавил квадрат внутри прямоугольника. – Мы её принялись её топить. Нагрелась эта стена, затем вот эта, – я жирно подчёркивал чернилами воображаемые стены, – но как же прогреть остальные комнаты?

— Нужно, чтобы печь располагалась в подвале, – заявил Николай Николаевич, – и от неё по всему дому пустим разветвлённую сеть дымоходов.

— Да! – вскрикнул я, – печь – это не только каменный ящик для дров. Представим, что это своего рода насос, который качает воздух. А воздух – это смесь газов, и они подчиняются законом физики.

— И мы можем заставить менять направление и температуру горячего воздуха, – взглянул на меня Николай Николаевич.

Я продолжал:

— Вот тут пошёл нагрев воздуха, – стал зарисовывать стрелочки в воздушных каналах, что шли от печи в стенах дома и даже в потолке. – По этим каналам мы пустим нагретый поток, он станет циркулировать и нагревать стены.

— Да, но опять: топка будет гореть на полную, а подача тёплого газа всё равно мала, чтобы поддерживать комфортную температуру дома в морозы. Нужно делать две, а то и три топки.

— Но есть еще проблема: через два-три года дымоходы забьются сажей, а чистить полностью систему не представится реальной возможности, придётся разбирать все стены, чтобы добраться до труб.

Мы расчертили заново, исчертили несколько листов и пришли к выводу: чтобы воздушные каналы полностью прогревали дом, печь должна занимать две шестых части подвала дома и сжигать два вагона дров за зиму, тогда она сможет постоянно поддерживать тепло. Мы отклонили эту идею, и даже рассмеялись: чтобы отапливать здание нашего института, нужно к нему подвести железную дорогу для постоянного подвоза угля.

— Тогда берём второй вариант, – предложил я, – вариант с водяным отоплением.

— Да, такое применяют в Европе, – согласился Николай, – да и у нас в Петербурге такое практикуют.

На улице постепенно смеркалось. Свет лампы над столом казался тусклым, почти бессильным против нахлынувшей волны наших идей. Мы снова склонились над бумагами, снова принялись делать зарисовки.

Столько мыслей в голове, но я всё не могу связать в одно целое, чтобы они заработали.

На столе росла стопка эскизов с бесконечными вариантами конфигураций топки и её оптимального расположения. Но истинный хаос царил в запутанных схемах трубопровода, бесконечные линии петляли и пересекались, словно нервные окончания сложного организма. Мы бились над каждым изгибом, над каждым соединением, пытаясь рассчитать нужный диаметр для обеспечения корректной циркуляции теплоносителя.

* * *

Буквально через неделю все в училище знали, что мы занимаемся разработкой чертежей для отопительной системы. Да мы и не держали наши поиски в секрете.

Преподаватели и студенты могли свободно посещать нас во время работы. Кто-то приходил из любопытства, кто-то – чтобы подкинуть идею, а кто-то – просто поглазеть на нашу возню.

Уже через месяц мы получили разрешение на практический эксперимент. Хотя это оказалось нелегко: нам дважды приходилось уговаривать директора Николая Александровича Панова. Сначала мы убеждали его, что наш эксперимент продемонстрирует передовые методы, которые ещё не применяются повсеместно, и это повысит престиж нашего учебного заведения! Об этом напишут в газетах, наше училище упомянут как центр инноваций, а чиновники узнают, что здесь не просто зубрят, а проводят технические опыты на благо страны. Потом наш обстоятельный разговор состоялся в кабинете директора, где воздух был густо пропитан запахом бумаги и чернил.

Около часа мы вели переговоры на предоставление финансирования нашего опыта. Мы с Николаем Николаевичем шли на все уловки, даже перешли к аргументам и нашли информацию, какие награды существуют за данное достижение, и пообещали заслужить на имя директора как минимум почётную грамоту, а в случае успеха – и серебряную медаль.

По прошествии шести месяцев во дворе учебного заведения был возведён полномасштабный макет системы водяного отопления. Строители, руководствуясь нашими чертежами, сконструировали небольшую печь, в топке которой был размещён плоский металлический бак. Этот бак не просто служил ёмкостью, но являлся ключевым элементом системы, предназначенным для нагрева воды. Опытные сварные проложили трубы под строго определённым углом наклона.

Согласно принципам теплопередачи, при нагревании вода должна подниматься, передавая тепло окружающей среде, а охлаждаясь – возвращаться обратно в систему, обеспечивая непрерывный цикл циркуляции.

Особое внимание было уделено расширительному баку, который выполнял функцию стражи системы, предотвращая избыточное давление, в случае закипания воды.

Трубопроводная сеть, протянутая на полдвора, проходила вдоль миниатюрного макета, выполненного из тонкой древесины, символизирующего стены дома.

В этом училище и во всех учебных заведениях города еще не было такой практики. Немногие понимали, что это значит, но зловещее слово «эксперимент» вызывало всеобщий интерес.

И уже второго августа состоялся открытый показ.

Посмотреть его пришло множество людей, студенты, дети с соседних дворов, заходили просто прохожие. Среди гостей были, профессора, преподаватели из других вузов, а также главные участники нашего праздника представители городского самоуправления. Их визит был важен для нас, для нашего института, для развития города и культурного расцвета.

Летний день выдался пасмурным, ветреным, моросил дождь, но это никого не остановило. К одиннадцати часам в систему залили воду и затопили печь.

Через час все трубы были тёплые. Визитёры ходили смотрели, кто-то прикасался ладонью ощущая приятное тепло металла. Кто-то конспектировал в записные книжки. Печь гудела, трубы грелись, мы топили улицу, и я был доволен.

Однако истинное наслаждение охватило меня, когда ко мне подошёл высокий мужчина. Его облик был безупречен, чёрный фрак, дорогая сорочка и трость, которую он изящно вращал в руке. Густые чёрные усы и тёмные, гладко зачёсанные назад волосы добавляли ему особой элегантности. Это был Георгий Павлович Шпык, статский советник, чье присутствие само по себе требовало глубокого почтения.

Он выразил благодарность за проделанную работу. Пожал нам с Николаем руки и пообещал изложить об этой инновации губернатору. Кроме того, он отметил, что такую малозатратную печь можно внедрять в строительство новых домов.

Счастье меня переполняло, я был окружён людьми, которые искренне интересовались тем, что я делал. Я видел себя, как никогда раньше, и понимал своё предназначение в жизни. В этот момент я почувствовал себя винтиком, деталью в этом огромном механизме, соединяющем человечество и технологию.

Повествование 4

— Год 1903 май —

Я стремился к мечте, вкладывал душу, но столкнулся с неудачей и насмешками. По-видимому, у судьбы на меня были другие планы.

Весь последующий год пошёл под откос: семья, работа, да вся моя жизнь – всё рушилось, будто старая повозка, сорвавшаяся с обрыва, неслась вниз по ухабам и разваливалась на части: то колесо отвалится, то оглобля отлетит. Я пытался удержаться, цеплялся за землю, но всё было тщетно. Повозка набирала скорость, и я не мог её остановить.

Самочувствие Веры с каждым месяцем становилось всё хуже и хуже, силы покидали её, оставляя от неё лишь оболочку, измождённую и опустошённую, словно призрак. Она мучилась нескончаемыми головными болями, бессонницей. Но самое страшное началось, когда её разум стал давать сбои. Мысли путались, слова ускользали, как рыбы из рук. Она могла начать говорить одно, а закончить совершенно другим, или вовсе замолчать на полуслове, потеряв нить разговора.

Дом, который она знала, стал чужим лабиринтом. Она могла стоять перед дверью своей спальни, не понимая, куда идёт и зачем ей туда нужно. Иногда просто останавливалась, застывая на месте, словно статуя. Пять, десять минут она могла просто стоять, в полном ступоре, пока кто-то не брал её за руку и не возвращал в реальность.

А в последнее время Вера, выходя на улицу, стала надевать на себя первое, что попадало под руку, не различая, какая за окном погода, день или ночь. На улице она ждала мореплавателя, который когда-то обещал взять её в плаванье. В её голосе звучала странная смесь надежды и отчаяния, как будто она верила в эту сказку, но понимала, что она никогда не сбудется.

Соседи перешёптывались, качали головами. Кто-то жалел, кто-то осуждал. Но никто не мог понять, что происходит с Верой.

В апреле того же года я подписал бумагу, и Веру госпитализировали в Александровскую больницу, в психиатрическое отделение. Конечно же я себя винил: дом умалишённых больше походил на тюрьму. Решётки на окнах, словно прутья клетки, смирительные рубахи, игравшие роль кандалов, сковывавшие не столько тела, сколько души. В качестве лечения использовали холодную воду, ледяные ванны, которые должны были привести в чувство. А иногда проводили и трепанации – жуткие, варварские операции, которые, как верили врачи, могли изгнать безумие, выдолбив его из черепа.

И вот я привёз её сюда. В этот холодный, мрачный дом, где надежда умирает быстрее, чем в любом другом месте.

Но иначе я не мог, у меня не оставалось выбора. Мне было больно видеть, как смотрит на неё наша восьмилетняя Наталья. Как у дочери наливаются слезами глаза, когда она пытается достучаться до матери, когда протягивает ей рисунок, когда шепчет её имя, а вместо материнской любви и ласки она видит больного, замкнутого, чужого человека.

С её уходом наш дом стал пуст. Мы остались без жены, без матери, но оба надеялись на её возвращение, хотя об этом друг другу не говорили.

Март в Саратове в тот год выдался особенно капризным. То солнце щедро заливало город золотом, то вдруг налетал промозглый ветер, принося с собой мелкую, колючую морось. Именно в такой переменчивый день, когда воздух был пропитан запахом талого снега и первых робких почек, Николай Николаевич, мой коллега, сообщил мне весьма неприятную новость. Он вынужден отказать мне в дальнейшем сотрудничестве с отопительными системами, потому что ему предложили переехать в Петербург и занять должность на математических курсах в техническом институте, там более высокая оплата, престиж и хорошие возможности на будущие.