Яхимович

Павел Гарькавый

Яхимович

Павел

Гарькавый

Яхимович

Саратов 2026

ББК 84(2-Рус=рус) 6

УДК 882+929 Г-78

П. Гарькавый. Яхимович. Саратов: Издательство

«Новый ветер», 2026 – 300 с.

ISBN 978-5-98116-342-5

Эта история основана на реальных событиях, подтверждённых архивными данными и свидетельствами очевидцев. Однако, автор позволил себе добавить элементы художественного вымысла. Что из прочитанного – факт, а что – фантазия, остается на ваше усмотрение.

Посвящается Вячеславу Августовичу Яхимовичу.

ISBN 978-5-98116-342-5

© П. Гарькавый, 2026

© Издательство «Новый ветер» – оформление, 2026

Повествование 1

Как глубоко и искренне, стоя перед иконой, раскрывается душа на закате жизни! Как сжимается сердце от невысказанности близким, от слов, что так и не сошли с губ, когда была такая возможность.

Сколько невысказанных признаний таится в глубине души, сколько мгновений можно было бы вернуть, чтобы исправить ошибки, которые теперь остались лишь призраками сожаления. А те улыбки, что не успел подарить, теперь отзываются эхом в памяти, напоминая о хрупкости времени, что уже не вернуть.

Зачем нужны в жизни эти испытания, страх, боль, трусость? К чему этот тернистый путь, терзающий душу? Но у каждой медали имеется обратная сторона. И как же сладки часы радости и любви! Когда душа наполняется светом и теплом, тогда я нахожу истинный смысл. В конце своих лет я ценю прожитое не за блеск и богатство, а за простые моменты, за тепло семейного очага, за красоту в обыденности. И именно в этой тихой красоте я обретаю покой. И я счастлив, невероятно счастлив, что смог искренне любить и быть любимым. Счастлив от тепла дочерей в их глазах, преданности сыновей, проявляющейся в их поступках. Счастлив от бескрайнего неба, от каждого мгновения, дающего мне силы творить и отдавать себя делу, ставшему для меня главным смыслом. Я рад почёту и уважению, что гордо пронёс на своих плечах.

Сейчас я стою в разрушенной квартире, среди руин, которые война превратила в пустошь: ветер, словно дух, бродит среди обломков, унося с собой крики погибших. Солнце медленно близится к горизонту, его лучи пробиваются сквозь пыльные окна, оставляют длинные, мрачные тени. Воздух становится всё холоднее, пронизывая до костей. Мои пальцы онемели, губы потрескались и кажутся каменными, словно потеряли всякую жизнь. Это не просто холод. Это ощущение пустоты, когда тело теряет силу и сливается с мёртвой тишиной, окутавшей эту комнату.

Я стаю перед иконой Богородицы, что кажется сегодня особенно живой.

Её взгляд пронзает меня насквозь, сквозь одежду, сквозь кожу, достигая самых сокровенных глубин моей души, моих тайн.

В нём я ощущаю то суровый упрёк, готовый обрушиться на меня, то безграничное сочувствие, жалость и понимание моего нелёгкого пути. И тогда её взгляд смягчается, словно ладонь, нежно касающаяся израненной души.

Я молюсь, с улыбкой и злобой вспоминая свою жизнь, все семьдесят пять лет, которые пронеслись перед моими глазами с такой ясностью, какой я прежде никогда не испытывал.

* * *

Я родился 25 июня 1875 года в Саратове, в городе, который в те времена был одним из губернских центров Российской Империи.

Даровали меня Вячеславом, в честь деда по материнской линии, уважаемого дворянина Камышинского уезда. Он за годы своей жизни снискал уважение всего городка: от скромных лавочников до чиновников земской управы. Его репутация, основанная на высоких моральных принципах, справедливости и рассудительности, была широко известна и глубоко почитаема обществом.

Дед искренне верил в равенство людей.

Для него не имели значения ни социальный статус, ни вероисповедание. Будь то смуглый араб, скромная ткачиха или статный парламентарий – все равны перед ликом креста и перед очами Всевышнего.

Человек он был внушительной комплекции, высокий и крепкий. Густые усы придавали ему особую солидность. Воздух вокруг него всегда был пропитан ароматом крепкого табака. Его неизменным спутником в размышлениях была трубка, а на улице он редко появлялся без своей трости с медным набалдашником.

Несмотря на внушительное состояние, обширные земельные угодья, мельницу, торговые лавки и усадьбу в Бутковке, он никогда не проявлял высокомерия. Двери его дома были распахнуты для гостей с рассвета до поздней ночи. Люди приходили к нему словно к лучшему другу и близкому родственнику, делились радостью и печалью. Вячеслав Богданович внимал каждому, давая возможность высказаться, и старался понять людей и их положение. А там уже кому совет даст, а кому, бывало, и подсобит копеечкой.

Праздники гулял на широкую ногу. Особенно трепетно относился к Масленице, блины были его настоящей страстью. Он поглощал их без меры, стопка за стопкой. Щучья икра, душистый мёд, варенья – всё это дополняло его пиршество. А запивал это изобилие щедрой кружкой ароматного взвара. Бывало и такое: когда за неделю до праздника щедрость его достигала апогея, Вячеслав Богданович жертвовал повозку муки местным кухаркам, и те же пекли блины и угощали всех, кто собирался на площади.

Я его не застал, он ушёл из жизни всего за пару месяцев до моего рождения. Но слушая мамины рассказы, я представлял, будто он живёт рядом, на соседней улице.

Когда мне исполнилось три месяца, по настоянию моей матери, Софьи Иоанновны, глубоко верующей православной женщины, меня крестили в Александро-Невском соборе Саратова. Вскоре после этого, в том же году, я был перевезён в Камышин, где прошли мои самые беззаботные детские годы.

Вымазанные с головы до ног в грязи, мы с соседским мальчишкой Володькой бегали по задворкам и огородам. Тянули несозревшие овощи с грядки, исследовали крыши амбаров и проверяли глубину луж в осеннюю непогоду, не раз выхватывая от отца за сырые ноги. Но любимым развлечением было — гонять уличных котов и привязывать к хвостам лёгкие жестяные предметы. Они так грохотали, когда те убегали от нас по забору, что мы держались за животы от смеха.

Мой друг Володька Романчук жил напротив, в доме поменьше нашего. Его отец держал конюшню у почтовой станции, где меняли лошадей, тянувшихся караваном вдоль нашего городка. Наши родители дружили, вечера часто проводили вместе, и тогда дом наполнялся ароматами свежей выпечки и душистого чая.

Володька на два года старше меня. Я помню его столько, сколько себя. Казалось, я едва научился ходить, а он уже был рядом. Он мне словно старший брат: следил и оберегал, а я его слушал и подчинялся, хотя и частенько поддавался на его хулиганские затеи – мы с ним то валенки дефицитными чернилами выкрасим, воображая их волшебными, то вожжи изрежем, смастерив себе кнут для игры в казачьего атамана. Хотя мне за эти выходки доставалось от отца, я своего товарища никогда не сдавал и никогда не сваливал на него вину, а твёрдо и упрямо молчал в углу гостиной, когда родители устраивали вечерний допрос.

Возможно, я был слишком юн, а может, слишком непоседлив, но в те годы детская беззаботность и озорство вихрем кружились в моей голове, не давая различить добро и зло. Тем не менее, именно эти моменты стали самыми дорогими воспоминаниями моей юности.

Скоро мне предстоит покинуть родные стены, проститься с беззаботным детством. Отец принял твёрдое и окончательное решение отдать меня на учёбу в Саратовскую первую мужскую гимназию, где я проведу последующие одиннадцать лет. Да, я отлично помню тот день. Мне было восемь лет, был январь, едва рассвело, а из-под крыш сараев доносились заунывные крики петухов. Наши сани, запряжённые двойкой, уже неслись по проспекту Александра Второго, средь выбеленных известкой двухэтажных домов с тёмными окнами, мрачно взиравшими на нас.

Мне вспоминается то тёмное холодное небо. Помню звон колокольчиков на конской упряжи. Перед глазами встаёт и тот красный платок, в который была укутана матушка, — она часто будет мне сниться во снах и почему-то в этом пуховом платке.

Софья Ивановна – невысокая, худощавая, белокурая – была воплощением дворянских канонов. Она, хранительница нашего дома, сплетала невидимые нити тепла и уюта в единое прочное полотно. В ней не было ни суеты, ни резкости, лишь спокойствие, подобное глади озера в безветренный день. Даже в моменты детских шалостей, когда я, маленький и неуклюжий, мог что-то уронить или разбить, она лишь мягко улыбалась.

Её руки… О, эти руки! Ласковые, нежные, они обладали удивительной целительной силой. Любой ушиб, любая ссадина, полученные в пылу игр, мгновенно теряли свою остроту под её прикосновением. Она не просто обрабатывала раны – она вкладывала в это столько заботы и любви, что боль отступала сама собой, испугавшись её нежности. А её поцелуй перед сном! Она целовала меня в лоб нежно и ласково, и я засыпал, чувствуя себя самым защищённым ребёнком. Для каждого дитя мать – самый близкий человек. Но спустя десятилетия передо мной стоит образ истинной женственности, несущей на своих плечах любовь и уют. И я, её сын, навсегда останусь благодарен ей за этот тихий, но бесценный дар.

Извозчик, звонко щёлкая хлёстким кнутом, гнал лошадей. Мы спешили в собор на утреннее богослужение, и матушка очень боялась туда опоздать.

— Маменька, мы долго там будем? – спрашивал я.

— Славуня, отстоим службу, и сразу домой, – отвечала она: так ласково одаривала она меня лишь в минуты нашего уединения или перед сном, на людях же обращалась ко мне полным имени – Вячеслав, будто намекала на мою взрослеющую самостоятельность. Но, признаюсь, именно «Славуня» звучало для меня как нечто родное, как будто я был птенцом, укрытым под крылом могучей орлицы.

— Хорошо, – вздыхал я и прижимался к ней ещё ближе. – Маменька, а можно к нам сегодня заглянет Володька? Мы с ним потешимся в бирюльки, повеселимся?

— Вовка?! Так вы с ним в ссоре, у вас вчера дело до драки дошло, вон ссадина на щеке какая.

— Ну так это было вчера, а значит не в счёт. Сегодня мы с ним уже в дружбе.

Мама заулыбалась:

— Пускай приходит.

Я задумался и снова обратился к Софьи Ивановне:

— А почему с нами отец никогда не ходит в церковь?

— Видимо, душа Августа Ивановича больше расположена к делам людским, нежели к Всевышнему.

Я нахмурился:

— Значит, он не верит в Бога?

— Думаю, что где-то в глубине души верит, но почему-то с недоверием относится к священнослужителям.

— А почему? — мой вопрос был настойчивым, ведь отец был для меня неразгаданной загадкой.

Мама обняла меня:

— Этого я уже не знаю. Каждый человек имеет свои помыслы, и что у твоего отца в голове, я не могу сказать. Он закрытый и тяжёлый по характеру. Даже с годами я не могу проникнуть в его сердце.

— Но как же вы тогда полюбили друг друга?

Она посмотрела на меня с натянутой улыбкой:

— Когда я была молода, часто вышивала куклам платья. Но к отцу пришли сваты, я и оглянуться не успела, как уже вышивала узорами постель к свадьбе. Отец выдал меня замуж. Дни шли за днями, стерпелась, а потом, от безвыходности, и влюбилась.

Её слова, полные скрытого смирения, повисли в тишине. Я опустил голову и вновь прижался к ней.

* * *

В церкви витал густой аромат ладана и воска, повсюду трепетали огоньки свечей. Батюшка торжественно вёл службу, его речь поднималась высоко под арочные своды храма, где эхом разносилась вдоль фресок с обликами святых.

Спустя час мне стало скучно, утомились ноги, стало жарко, от скопления прихожан душно, тяжело дышать. Я стянул с плеч шубейку и пытался вслушиваться в слова чтеца. Но они проносились мимо, как неразборчивый шум, не оставляя в голове ни единой мысли. Я поджидал момент и вместе со всеми осенял себя крестным знамением. Пока случайно не увидел в толпе Володьку. Наши взгляды встретились, и тут я позабыл про службу, про священника и про усталость в ногах.

Всё оставшееся время мы стояли, улыбались, перемигивались и незаметно от всех кривили друг другу лица.

Пройдут года, но наша дружба с Володькой останется незыблемой. За всю свою жизнь я не встречал человека, подобного ему.

Он словно солнечный луч, рассеивающий тьму. Его глаза сияют, а улыбка способна заразить радостью каждого. Володька не просто живёт, он ощущает жизнь во всей её полноте. Он дорожит каждым мгновением, каждой мелочью, и эта всеобъемлющая любовь к миру передаётся всем, кто находится рядом. Его заразительный смех заставляет забыть о невзгодах и печалях.

Он излучает какую-то космическую энергию и неуёмное веселье. Его память безупречна, а голова – настоящая энциклопедия шуток и частушек.

Именно этому человеку я безмерно благодарен за поддержку и надёжную опору на моём жизненном пути.

Едва служба подошла к концу, как на улице нас уже поджидал Володька.

— Доброго вам утречка, Софья Ивановна! — звонко окликнул он, а мне протянул руку. Мы по-мужски, по-взрослому, крепко обменялись рукопожатиям.

Мама улыбнулась:

— Привет, Володя. А что же ты один? Где твои родители?

— Вон они, — круглолицый мальчишка, щеки которого пылали румянцем, а шапка сидела набекрень, указал на сани, уже покидавшие площадь. — Я отказался с ними ехать.

— Ну тогда поедем с нами, – предложила мама.

— Нет, – возразил мой друг. – А можно мы со Славкой сами доберёмся? Софья Ивановна, я дорогу знаю, сейчас прямо по улице, сворачиваем у сгоревшего дома, а там направо у почты уже пойдут наши дома. Я ходил отсюда один, я знаю.

Матушка посмотрела на меня:

— Ну так-то по времени поздний час, а у нас ещё и крошки во рту не было.

Меня заинтриговало это предложение, так далеко от дома вдвоём с Володькой я ещё не был и стал упрашивать матушку:

— Маменька, мы быстро доберёмся, быстрее, чем наши сани. Честное слово, маменька, не успеете дома с плеч сбросить шубейку, как я вас уже буду ожидать за столом.

Женщина улыбнулась, одобрительно кивнула головой:

— Ну хорошо, бегите, да смотрите мне, извозчик наш бойкий.

Вовка ударил меня по плечу, осквернил едкой вонючкой и, начав игру в ловитки, дал дёру. Я ринулся за ним. Мы бежали наперегонки, словно два ветра, что неслись навстречу солнцу, которое слепило глаза, бежали по белому снегу, хрустевшему под подошвами валенок. Бежали вдоль булочной, где уже выстроилась очередь из прихожан храма. Бежали вдоль парикмахерской, где недовольный визитёр хаял цирюльника.

Лавируя среди встречных пешеходов, я всё же врезался кому-то в спину, тому, с чьих плеч свисала шинель. Высокий, крупный человек обернулся, на его груди красовался тёмно-зелёный мундир с большими медными пуговицами. Это был полицмейстер. На его круглом, раздутом лице от злости нахмурились брови.

— Да шо ты, фуфлыга, ослеп шо ли, или очи ушанкой пережало? Не ведаешь, кто перед тобой? — глухим барабанным басом вырвалась ругань из-под его широких, накрахмаленных усов.

Я, не проронив ни слова, ринулся снова бежать, ещё быстрее прежнего, что есть силы, не оглядываясь назад, желая поскорее добраться до дому.

И одна, и вторая улица остались позади, и вместе с ними улетучилась энергия. Мы сбавили бег, но вскоре вообще перешли на медленную, неспешную ходьбу. Холод обжигал горло, но внутри меня разливалось тепло. Щёки горели, пар вырывался изо рта, а голова гудела. Я распахнул шубейку, обтёр варежкой сопли и взглянул на друга:

— Ты видел его лицо?

— Ага, – Вовка остановился, – он был как самовар, ещё немного – и закипел бы. Еще бы чуть-чуть, и из его ушей повалил бы пар от злости. – Володька, кривляясь, развёл руки, согнув их в локтях, надул щёки и, пыхтя ртом, принялся передразнивать полицмейстера, выдавливая из себя грубый голос: – Вы что, не видите дороги?

Я засмеялся

— Ну а что ты смеёшься? Ты бы видел своё лицо! – продолжал он, не унимаясь. – Перепугался сильнее девчонки, чуть не расплакался.

— Нет, не испугался! – сердито возразил я. Володька тут же передразнил меня, изображая:

— Вот каким ты был!

В этот момент мне стало не до шуток.

— Вовсе нет, не боялся! – крикнул я в ответ, пытаясь оправдаться.

— Испугался. Трус.

— Нет!

Наш спор, скорее всего, перерос бы в настоящую перепалку, если бы не случайность: мы проходили мимо спалённой пожаром избы.

— Слушай, – вдруг воскликнул Вовка, его глаза загорелись любопытством. – А давай заглянем туда!

Я бросил взгляд на чёрные, обугленные бревна, торчащие из-за покосившегося забора.

— Это же пожарище, – пояснил мой друг, – там давно никто не живёт. Давай хоть одним глазком посмотрим, что там может быть.

Словно любопытные суслики, мы вытянули шеи над забором, пытаясь заглянуть за его преграду. Изгородь оказалась высокой, вся территория оставалась скрытой от наших глаз. Неудовлетворённое любопытство подтолкнуло нас к решительным действиям. Раздвинув хлипкие штакетины, мы с трудом протиснулись в узкую щель.

Двор утопал в снегу, из-под которого пробивались лишь сухие стебли травы. В центре застыла старая телега с обломанными оглоблями, а неподалёку виднелся колодец.

Шаг за шагом, сперва осторожно и с опаской, мы начали исследовать незнакомую территорию в поисках чего-то необычного. Вскоре смелость взяла верх, и мы вошли в обугленный дом. Часть крыши отсутствовала, а стены казались настолько ненадёжными, что могли обрушиться в любой момент. Но это нас не остановило. Мы осмотрели покорёженный каркас кровати, закопчённые кастрюли и другие вещи, оставленные пожаром. Заглянули в погреб, воображая, что там спрятан клад, затем попытались забраться на остатки чердака, но безуспешно. И тут мы заметили, что все перепачканы в саже.

Я расхохотался, глядя на Вовку?

— Ты настоящий жук, навозный жук! – вырвалось у меня. Его серая шуба и светлые штаны были сплошь покрыты сажей: – Ну-ка, пожужжи, «жу-жу!» – дразнил его я, не упуская шанса отыграться за «труса».

— Стой, не шевелись! – скомандовал Вовка, и тут же мазнул грязным пальцем под моим носом: – Ха-ха, у тебя усы!

Я недовольно попытался стереть их рукавом, оставив чёрный оттиск на всю щёку.

— А давай! – с восторгом воскликнул Вовка, и не успев закончить фразу, схватил уголёк и принялся рисовать на борту телеги маленьких чёрных человечков.

Я сразу же присоединился. Узкие борта гужевого транспорта быстро покрылись нашими каракулями. Мы переключились на забор, но полугнилые, узкие доски не дали нам развернуться в полную силу. Тогда, набив карманы графитными угольками, мы вышли на улицу. Белёные кирпичные стены рядом стоящего здания тут же предоставили нам простор для фантазии. Мы рисовали кошек, собак, а потом и вовсе каких-то неведомых существ.

Наши рисунки были простыми, но полными детской фантазии и радости. В этот момент казалось, что весь мир вокруг — это огромная игровая площадка, где нет места скуке и грусти.

Вспомнив о том, что утро провели на службе, мы решили намалевать церковь.

— У тебя на храме кресты маленькие, — сделал замечание Вовка.

— Да у тебя вообще не так, у тебя не в ту сторону наклон нижней палочки.

— В ту.

— Нет, не в ту.

Мы переглянулись и побежали в центр улицы, откуда хорошо виднелись купола.

Вернувшись и убедившись в правильности, мы принялись рисовать кресты. Между нами возникло соревнование, кто больше их нарисует и у кого они будут самые красивые. Мы рисовали их большими, во весь свой рост, докуда только дотягивалась рука, и маленькими, с ладошку. Рисовали тучными и изящно тонкими. Мы украшали их парящими снежинками зимнего дня, облагораживали ночными звёздами, добавляли рядом с ними птичек, которые словно застыли в небе.

Воздух наполнился шелестом угольков, скользящих по шершавой поверхности, и нашим сосредоточенным, чуть прерывистым дыханием. Мы ощущали себя творцами, чьи руки рождают не просто узоры, а истинные шедевры. Мы дарили этому городу красоту, воплощая в себе дух православия, который ощутили в стенах церкви.

Не успел я закончить своё творение, как сильный толчок в шею подбросил меня в воздух. Ноги оторвались от земли. Я испуганно сжался, почувствовав себя котёнком, которого схватили за загривок. Прищурившись, обернулся.

Меня держал тот самый полицмейстер в зелёном мундире. Его длинные усы топорщились, а лицо пылало, словно варёный рак. Другой рукой он крепко сжимал Вовку.

— Что это вы тут удумали, лиходеи? — свирепо завопил он, тряся нас. У меня из рук посыпались угольки и варежки, а с Вовкиной головы слетела ушанка. — Кто такие будете? Живо отвечайте!

— Я Славка, Славка Яхимович, — с трудом выдавил я, чувствуя, как грудь сдавливает то ли страх, то ли туго натянутый воротник шубейки. Внутри всё сжалось от ужаса.

— Я Вовка Романчук, живу тут рядом, мой дом за поворотом, – пролепетал мой друг, его голос дрожал не менее моего. А на бледном лице ещё больше стали заметны пятна сажи.

— Яхимович, не ты ли сын Августа Ивановича? – не унимался страж закона. Я лишь кивнул, насколько смог.

Железными тисками он потащил нас по улице, не отпуская хватки до самого порога дома.

Август Иванович, мой отец, был человеком, чье воинское звание, казалось, въелось в самую суть его характера. Суровость была его второй натурой, а плохое расположение духа – постоянным спутником.

Его гнев часто обрушивался на всех обитателей нашего дома. Кухарка получала нагоняй за остывшие щи, горничная за недостаток дров в печи или за не вовремя высохшие чернила на его столе. Конюх – за то, что долго запрягает лошадей. Улыбку на его лице можно было увидеть лишь в редкие праздники, когда дом наполнялся гостями. Тогда, после пары бокалов вина, Август Иванович преображался, становился снисходительным, разговорчивым, сыпал историями и даже позволял себе едкие, но, как он считал, остроумные шуточки с матерком.

В те годы отец служил секретарём совета по Камышину. Его гордость, закалённая в юности армейской дисциплиной, не допускала мысли о сыне-вредителе, который предпочитает уличные шатания и, что ещё хуже, превращает стены городской почты в погост с чёрными крестами. Именно так, с грохотом и громом, закончился тот вечер.

Я получил сполна. Август Иванович вынес своё безоговорочное решение: отправить меня в Саратовскую гимназию, где, как он надеялся, мне дадут ум и наставят на жизненный путь.

И вот, мои последующие одиннадцать лет пройдут вдали от дома и матушки.

Повествование 2

— Год 1894 —

Одиннадцать лет, прожитых под сводами Саратовской гимназии, навсегда запечатлелись в моей душе, став фундаментом моего характера. Это было не просто место учёбы, а второй дом, наполненный яркими радостями, преодолёнными трудностями, верными друзьями и незабываемыми испытаниями.

Первые месяцы в гимназии тянулись бесконечной чередой, где каждый день сливался с предыдущим, рождая гнетущее чувство однообразия.

Казалось, время застыло, и я обречён топтаться на месте, в плену этой нескончаемой рутины.

Но год спустя эта монотонность развеялась, словно утренний туман под первыми лучами солнца. Я освоился в строгом расписании, принял его неумолимую логику и научился жить по графику, где каждая минута имела своё предназначение.

Каждое утро в коридоре раздавался зычный звон колокольчика. Словно полководец, отдавая приказы в одно и то же время, он звенел перед завтраком, сигнализировал о начале занятий, извещал об обеденном перерыве и, наконец, об отбое. Вся моя жизнь подчинялась мелодии этого поганого трезвона.