Эмпатия

Она не плакала. Слёзы кончились ещё в хосписе, вместе с теми, настоящими, что так высоко подняли её рейтинг. Внутри была только звенящая пустота — не та, холодная и мёртвая, о которой говорила Ася, а другая, похожая на тишину после взрыва, когда уже не больно, но ещё страшно пошевелиться, потому что не знаешь, уцелел ли ты сам.

Марат сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Его лицо, обычно живое, насмешливое, сейчас казалось высеченным из камня — ни эмоции, ни мысли, только усталость и что-то похожее на вину, спрятанное глубоко внутри.

Первым заговорил он, когда за окном забрезжил рассвет и красный свет на стенах сменился бледно-жёлтым.

— Ты как? — спросил он тихо, не глядя на неё.

Алиса пожала плечами. Движение вышло деревянным, неживым.

— Не знаю. Я… я не понимаю, как теперь с этим жить. Она же была здесь. Говорила со мной. А теперь…

Она не договорила. Марат кивнул — медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом.

— Я читал про такие случаи, — сказал он. — Когда система отбраковывает тех, кто слишком много знает. Или слишком много чувствует. Ася была из вторых.

— Она говорила, что вернулась сама. Что не могла без них жить. Головные боли, пустота…

— Это правда, — перебил Марат. — Имплант не отключить просто так. Он врастает в мозг, становится частью тебя. А без системы начинается ломка — хуже любой наркотической. Она вернулась, потому что у неё не было выбора. Или боль, или смерть при жизни. Она выбрала смерть.

Алиса посмотрела на свои руки, на едва заметную пульсацию импланта у виска. Скоро это станет и её реальностью. Если она останется — будет как Ася, медленно теряющая себя. Если уйдёт — будет как Ася после ухода, с головными болями и пустотой, от которой хочется биться головой об стену.

— Что мне делать? — спросила она, и голос её дрогнул, выдавая тот самый страх, который она так старательно прятала всё это время.

Марат долго молчал, глядя куда-то в сторону. Алиса видела, как на его скулах играли желваки — он боролся с собой, с желанием сказать правду, которая была горькой и беспощадной, но вместо этого, когда он повернулся, в его глазах было что-то другое — не жалость, а решимость, от которой Алисе стало чуть легче дышать.

— Слушай, — начал он тихо, но твёрдо. — Я не знаю, что нас ждёт. Никто не знает. Ася… она прошла этот путь одна. А у тебя есть я. Это уже не ноль. Это уже что-то.

Он помолчал, подбирая слова.

— Система сильна, да. Она будет пытаться сломать тебя, переделать, сделать удобной. Но ты не одна. Я буду рядом. Буду смотреть, слушать, замечать. И если увижу, что ты начинаешь меняться — я скажу тебе. Я вытащу тебя. Обещаю.

Алиса смотрела на него, и в её глазах блестели слёзы — не отчаяния, а благодарности.

— Правда? — спросила она шёпотом.

— Правда, — Марат усмехнулся краешком губ. — Только ты тоже должна мне помогать. Не закрывайся, не прячься. Говори мне, что чувствуешь. Даже если это больно. Даже если страшно. Договорились?

Алиса кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она хотела улыбнуться, но вместо улыбки вышли слёзы — те самые, настоящие, которые она считала уже потерянными. Она плакала беззвучно, глядя в окно, и Марат не мешал ей, только протянул бумажный платок и отвернулся, давая время успокоиться.

Утром коридоры наполнились напряжённой тишиной, Алиса вышла и направилась к комнате Лены. Дверь была опечатана, за ней не слышалось ни звука. Только запах — тот самый, из хосписа, запах уходящих, — витал в воздухе, напоминая о том, что смерть здесь такая же часть системы, как и эмоции, как и рейтинги, как и импланты, пульсирующие у висков.

Она постояла минуту, глядя на опечатанную дверь, и вдруг вспомнила утренний сон — мост, двенадцать статуй, алые фонарики. Триста сорок штук, ровно столько, сколько было у неё на счету в тот день, когда всё началось. Ей показалось, что Ася теперь — одна из тех статуй, застывшая в вечном крике, охраняющая переход для тех, кто идёт следом. И если она, Алиса, сможет пройти по этому мосту, не упав, не превратившись в камень, — значит, Ася умерла не напрасно.

— Я не забуду, Ася, — тихо сказала она. — Я постараюсь не стать такой, как ты боялась. Я постараюсь остаться собой.

И пошла дальше — в новый день, в новую жизнь, в новую игру, где правилами управляют цифры, а живые только делают вид, что выбирают. Она шла одна, потому что Марат остался в комнате — у него были свои счёты с системой, своя боль, свой путь. Они встретятся ещё, Алиса знала это, но сейчас каждый должен был пройти своё испытание в одиночку.

За спиной осталась опечатанная дверь, за которой когда-то жила девушка с веснушками, верившая в лучшее и проигравшая. Впереди был стеклянный коридор, ведущий к новой жизни — страшной, непонятной, но единственной, которая у неё была.

Алиса сделала шаг. Потом другой. И ещё один.

Она шла в свою новую квартиру, к своему первому контракту, к своей новой жизни — и не знала, что её ждёт. Но знала одно: она будет бороться. За себя. За Асю. За ту девочку, которая когда-то бежала босиком по лужам и верила, что чувствовать — это просто.

За окном падал снег — первый в этом году. Белый, чистый, холодный. Алиса остановилась у окна в конце коридора, прижалась ладонью к стеклу и почувствовала холод — настоящий, живой, не цифровой.

Он проникал сквозь стекло, сквозь кожу, сквозь имплант, добираясь до самого сердца. И сердце это билось. Живое. Настоящее. Ещё не проданное.

Пока ещё не проданное.

Глава 6: «Идеальный товар»

Месяц пролетел как один день — или как одна долгая, бесконечная секунда, в которой смешались восторг, усталость, открытия и странное, непривычное чувство собственной нужности. Алиса просыпалась каждое утро в своей новой квартире, где стены умели подстраиваться под настроение, где голос из потолка желал доброго утра и напоминал о расписании, и ловила себя на мысли, что впервые за многие годы ей не хочется накрыться одеялом с головой и провалиться в небытие. Ей хотелось жить.

Обучение оказалось совсем не похожим на то, что она представляла. Никаких скучных лекций, никаких учебников, которые нужно зубрить. Всё было построено на практике, на игре, на постоянном исследовании собственных возможностей. Инструкторы — живые люди, не голограммы — учили их различать малейшие оттенки эмоций, находить в памяти те самые «ключи», которые открывают доступ к чистой радости, тихой грусти, щемящей ностальгии. Это напоминало не работу, а творчество — как в те годы, когда она впервые села за кульман и поняла, что линии могут быть живыми.

Она вспомнила сопромат в институте — бесконечные формулы, расчёты, зубрёжка, после которой голова гудела, а душа оставалась пустой. Здесь было иначе: её учили чувствовать, а не вычислять. И у неё получалось. Впервые за долгое время она не была худшей, не была лишней, не была той, кого терпят из жалости. Её показатели росли, инструкторы хвалили, коллеги — те, кто остался в программе, — смотрели с уважением. Даже Катя, с её рекламного щита, наверное, справилась бы с таким обучением, потому что тут не нужны были ни эпюры, ни интегралы, только умение слышать себя.

Марат появлялся редко — они учились в разных группах, пересекались только в столовой или в коридорах, обменивались короткими фразами, полными недосказанности. Он выглядел усталым, но довольным, и Алиса радовалась, что он тоже справляется. Иногда она ловила себя на мысли, что хочет рассказать ему о своих успехах, поделиться восторгом, но что-то останавливало — может быть, память о Лене, которая висела между ними невысказанным предупреждением, напоминанием о том, что даже у самых ярких звёзд есть свой срок.

И вот, спустя месяц, её вызвали к доктору Вишневской.

Она шла по знакомому уже коридору, переливающемуся мягким голубым, и думала о том, что теперь это её мир. Странный, пугающий, но её. И впервые за долгое время она не чувствовала страха перед будущим — только предвкушение, почти забытое, детское, как перед днём рождения, когда не знаешь, что подарят, но точно знаешь — подарят что-то хорошее.

Вишневская встретила её в том же кабинете с панорамными окнами, за которыми город лежал как на ладони, и Алиса снова поймала себя на мысли, что эти стеклянные стены, отделяющие её от людей внизу, теперь не пугают, а возвышают. Она — одна из тех, кто по ту сторону.

— Поздравляю, Алиса, — начала Вишневская без предисловий, жестом предлагая сесть. — Вы успешно завершили базовый курс обучения. Ваши показатели стабильно высоки, рейтинг вырос до 98%, и мы готовы предложить вам первый коммерческий контракт.

Она протянула планшет, на котором светились цифры: «Заказчик: отдел маркетинга FutureSense. Продукт: эталонная эмоция „радость“ для рекламной кампании „Эмо-браслет“. Гонорар: 500 000 рублей. Срок: 3 дня».

Пятьсот тысяч. Алиса смотрела на эти цифры и не верила. За три дня — столько, сколько она не зарабатывала за месяцы в архитектурном бюро. За эмоцию, которую она должна просто… почувствовать.

— Это… это очень много, — выдохнула она, и Вишневская улыбнулась — той своей холодной, профессиональной улыбкой, за которой невозможно было угадать, радуется она за Алису или просто констатирует факт.

— Вы этого достойны. Ваш дар — редкий, Алиса. Мы умеем его ценить. Но предупреждаю сразу: радость — одна из самых сложных эмоций для чистой генерации. В ней легко скатиться в фальшь, в слащавость, в ту самую «рекламную улыбку», от которой клиентам становится тошно. Нам нужна настоящая, живая радость. Та, что идёт изнутри. Вы справитесь?

Алиса кивнула, хотя внутри уже зарождался страх: а вдруг не справится? Вдруг тот самый дар, о котором говорит Вишневская, иссякнет в самый ответственный момент? Она вспомнила Бориса Ильича, его руку на своей ладони, и поняла, что будет думать о нём. О той благодарности, о том свете, который он зажёг в ней в хосписе. Это была настоящая радость — тихая, тёплая, не для рейтинга.

— Я справлюсь, — сказала она твёрже, чем ожидала.

Вишневская кивнула, что-то пометила в планшете и отпустила её, пожелав удачи.

Дома Алиса долго сидела в кресле, глядя на панораму города за окном, и пыталась понять, с чего начать. Пятьсот тысяч. Мать наконец-то сможет купить квартиру, о которой мечтала. Она сама сможет перестать считать каждую копейку. Это ли не радость? Это ли не повод чувствовать?

Она закрыла глаза и начала перебирать воспоминания, как чётки. Детство: она бежит босиком по лужам, мать кричит «простудишься!», а ей всё равно, потому что вода тёплая после дождя и пахнет свободой. Институт: она впервые видит свой проект на экране, идеально выверенные линии, правильные углы, и преподаватель говорит: «У вас талант, Алиса». Первая любовь: Антон, их первая ночь, его руки, его шёпот, обещания, которым не суждено было сбыться.

Воспоминания всплывали, но внутри было пусто. Совсем. Как в вымершем городе, где когда-то кипела жизнь, а теперь только ветер гуляет по улицам, поднимая пыль. Имплант у виска фиксировал показатели: радость — 23%, грусть — 14%, ностальгия — 31%. Ничего чистого, ничего эталонного.

Алиса открыла глаза, вскочила, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, далеко-далеко, бежали по своим делам люди — муравьи, не подозревающие о том, что где-то там, наверху, женщина в элитной квартире пытается выжать из себя радость за полмиллиона. И вдруг она вспомнила Бориса Ильича — не абстрактно, а конкретно: его морщинистую руку, накрывшую её ладонь, его голос: «Ты ещё живая, хоть и не чувствуешь этого. А живое всегда тянется к живому». И этот запах хосписа — смесь сухофруктов и тления. Он вдруг перестал быть страшным, потому что за ним стояла живая душа, готовая уйти, но дающая ей, Алисе, последний урок.

Слёзы выступили на глазах — не горькие, не отчаянные, а светлые, благодарные. И вместе с ними пришла радость — не та, громкая и рекламная, а тихая, тёплая, идущая из самой глубины. Имплант у виска запульсировал, фиксируя всплеск: 98% чистоты. Эталон.

Она открыла глаза и долго смотрела на своё отражение в стекле. Женщина с мокрыми щеками улыбалась ей — улыбалась по-настоящему, не для системы, не для рейтинга. Но где-то внутри, под этой улыбкой, уже зарождался холодок сомнения: а что, если в следующий раз Бориса Ильича не окажется рядом? Что, если для грусти, для страха, для любви ей придётся искать другие опоры, а они, эти опоры, будут таять, как снег на ладони?

Она отогнала эту мысль. Сегодня был день победы. Первый контракт выполнен, пятьсот тысяч скоро упадут на счёт, мать наконец-то перестанет вздыхать в трубку. Она достала телефон и набрала сообщение: «Мама, я справилась. Первый контракт. Пятьсот тысяч. Теперь мы сможем купить тебе квартиру».

Ответ пришёл через минуту: «Доченька, я так рада! Я всегда знала, что у тебя получится. Ты у меня такая талантливая, такая чувствительная… Я горжусь тобой».

Алиса смотрела на экран и улыбалась. Улыбка была настоящей — она чувствовала её губами, щеками, даже кончиками пальцев. Но когда она подняла глаза на своё отражение в тёмном окне, ей показалось, что глаза на этом отражении смотрят куда-то в пустоту, сквозь неё, сквозь стены, сквозь город, туда, где осталась опечатанная дверь в конце коридора.

Она отвернулась, включила на стене изображение звёздного неба, легла в огромную кровать и закрыла глаза. Завтра будет новый день, новый контракт, новая радость — по заказу. А послезавтра она поедет к матери, и мать перестанет бояться за неё, и всё будет хорошо.

Обязательно будет.

Ведь иначе зачем всё это?

Утром её разбудил звонок Марата. Голос у него был усталый, но в нём проскальзывали знакомые циничные нотки, от которых Алисе стало немного легче — будто рядом снова появился кто-то живой, не стеклянный.

— Ну что, звезда, — сказал он без предисловий. — Слышал, ты первый контракт закрыла. Поздравляю. А меня вот до контрактов не допустили. Вишневская говорит: «Марат, у вас талант, но ваши эмоции… они как сгенерированные нейросетью картинки. Красиво, но без души. Для рекламы сойдёт, а для премиум-клиентов нужен живой отпечаток. Риск, страдание, потеря себя. Вы — масс-маркет». И предложила техподдержку. «Цифровой профиль, — говорит, — у вас впечатляющий».

Он усмехнулся:

— Сплавили, думают. А мне оно и надо было. Буду теперь не чувствовать, а смотреть. Изнутри виднее. Ты главное — держись за живое. За то, что у тебя есть. Не забывай, я рядом.

Он отключился, а Алиса долго сидела, глядя на телефон, и думала о том, что Марат, при всём его цинизме, прав. Держаться за живое. Но что в её жизни осталось живого? Мать, которая смотрит на неё с тревогой, даже когда радуется? Книги отца, которые она расставила на полочке в новой квартире? Воспоминания о Борисе Ильиче, которые с каждым днём становятся всё более размытыми?

Экран телефона вдруг засветился снова — входящий видеозвонок от матери, и Алиса, помедлив секунду, всё же приняла вызов, потому что отказать сейчас, после всего, было бы слишком странно. На дисплее появилось знакомое лицо — осунувшееся, с вечно встревоженными глазами, но сейчас в них светилась такая неподдельная радость, что Алиса на мгновение забыла о пустоте внутри.

— Доченька! — голос матери звенел, переливался счастьем. — Я твоё сообщение прочитала, чуть с ума не сошла от радости! Пятьсот тысяч! За один контракт! Это же… это же невероятно! Я всем соседкам уже рассказала, они не верят, говорят, врут твои эмпаты, а я им: моя дочь врать не будет, она у меня честная, талантливая…

Алиса смотрела на мать, на её оживлённое лицо, на руки, которые теребили край платка, и пыталась улыбнуться в ответ, но улыбка выходила натянутой, чужой, и она видела это по тому, как мать вдруг замолчала на полуслове, как её лицо вытянулось, а радость в глазах сменилась чем-то другим — сначала недоумением, а потом испугом.

— Алиса… — голос матери дрогнул, стал тише. — Ты чего? Ты улыбаешься, а глаза… глаза пустые. Совсем пустые. Как у тех, кого показывают в новостях… у которых синдром выгорания. Это уже не первый раз я замечаю, доча. Что с тобой?

Алиса открыла рот, чтобы ответить, чтобы сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле, потому что мать была права — она и сама чувствовала эту пустоту, разрастающуюся внутри с каждым днём, и только сейчас, глядя в испуганные глаза матери, осознала это с пугающей ясностью.

— Всё хорошо, мам, — выдавила она наконец, и голос прозвучал сипло, будто чужой. — Просто устала. Работа… сама понимаешь, первый контракт, волновалась очень. Всё наладится.

Мать смотрела на неё ещё несколько секунд, и в этом взгляде было столько боли, что Алисе захотелось провалиться сквозь землю. Потом мать вздохнула, покачала головой:

— Ты береги себя, доченька. Деньги — это хорошо, но себя потерять — хуже нет. Ты помни, я тебя любой люблю.

И, не дожидаясь ответа, отключилась, оставив Алису одну с тихо пульсирующим экраном и ощущением, что внутри что-то треснуло — не больно, но необратимо.

Она подошла к окну, прижалась ладонью к стеклу и почувствовала холод — настоящий, живой, не цифровой. Он проникал сквозь стекло, сквозь кожу, сквозь интерфейс, добираясь до самого сердца. И сердце это билось. Живое. Настоящее. Ещё не проданное.

Пока ещё не проданное.

Она сжала пальцы в кулак, развернулась и пошла на кухню заказывать завтрак. Впереди был новый день, новый контракт, новая жизнь. И она должна была в этой жизни выжить. Не для системы — для себя. Для той девочки, которая когда-то бежала босиком по лужам и верила, что чувствовать — это просто.

Для неё.