Эмпатия

— А те двое? — спросила она осторожно. — В столовой, с вами…

— Света и Кирилл, — кивнул Николай. — Света — гений первой любви. Ей заказывают влюблённость для рекламы, для кино, для тренингов по отношениям. Она каждые две недели влюбляется в мужчин по заказу. Вживается в роль, чувствует, страдает, а потом… потом система стирает эту эмоцию, и она снова чиста для нового заказа. Знаешь, как имбирь между ролами, чтобы вкус не притуплялся? Вот и здесь так же. После каждого контракта им промывают память, обнуляют чувства, чтобы следующие были такими же яркими, как в первый раз. Только со временем промывать приходится всё глубже. Ася, та девушка, что погибла… она тоже через это прошла. Просто однажды стёрли слишком много, и ничего не осталось.

Алиса слушала и не верила. Ася не покончила с собой — её стёрли. Как ненужный файл, как запись, которая больше не пригодится. И каждый из них — Николай, Света, Кирилл — идёт по тому же пути.

— Кирилл — страх, — продолжал Николай. — Он работает на МЧС, моделирует панические атаки для обучения спасателей. У него самого панических атак — вагон, но он научился их контролировать, конвертировать в продукт. Только внутри у него уже ничего не осталось, кроме страха. Даже когда он не работает, страх всегда с ним. Он разучился бояться по-настоящему, зато научился продавать свою фобию по минутам.

Лифт дёрнулся и поехал дальше, но Алиса не заметила этого. Она смотрела на Николая и думала о том, что каждый из них — искалеченный человек, искалеченный именно тем, что умеет лучше всего.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросила она, когда двери открылись и они вышли в коридор.

Николай остановился, повернулся к ней. В его глазах было что-то, чего Алиса не ожидала увидеть — надежда.

— Потому что вы ещё живая, — сказал он просто. — Я видел, как вы работаете. Вы не имитируете, вы чувствуете по-настоящему. Это редкость. И это… это убивает быстрее всего. Если хотите выжить — приходите в субботу ко мне. Адрес сброшу в личку. В девять вечера. Никому не говорите, просто приходите.

Он ушёл, не дожидаясь ответа, а Алиса осталась стоять посреди коридора, глядя ему вслед и пытаясь понять, что всё это значит.

В субботу, ровно в девять, она стояла перед дверью его квартиры — такой же элитной, как её собственная, но с одним отличием: на ней не было цифрового замка, только обычный, механический, с замочной скважиной. Алиса нажала кнопку звонка, дверь открылась, и Николай впустил её внутрь.

В квартире было темно. Совсем. Ни умного света, ни переливающихся стен, ни голосов из потолка. Только свечи — десятки свечей, расставленных на полу, на подоконниках, на столе, и в их неровном, живом свете лица сидящих в кругу людей казались незнакомыми, почти чужими.

Света сидела в кресле, поджав ноги, и смотрела на пламя свечи с таким выражением, будто видела его впервые. Кирилл — на полу, обхватив колени руками, и его нервные пальцы теребили край свитера. Кроме них, в комнате были ещё двое — мужчина и женщина, которых Алиса не знала, но в их лицах читалось то же, что и у остальных: усталость, смешанная с чем-то похожим на покой.

Николай жестом предложил Алисе сесть на свободный стул, сам опустился на пол, скрестив ноги, и закрыл глаза. Остальные сделали то же самое. Алиса растерянно огляделась, не понимая, что происходит, но потом, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, тоже закрыла глаза.

Тишина была такой плотной, что закладывало уши. Ни звука, ни шороха, ни дыхания — только тишина и мерцание свечей за закрытыми веками. Алиса сидела и слушала себя. Своё сердце, свои мысли, свою пустоту. И вдруг, впервые за долгое время, она почувствовала, что эта пустота — не страшная, не мёртвая, а просто пустота, в которой можно отдохнуть от всего: от заданий, от рейтингов, от вечной погони за чистотой.

Сколько они так просидели — час, два, вечность? — Алиса не знала. Но когда Николай открыл глаза и тихо сказал: «Всё. На сегодня хватит», ей показалось, что она проснулась после глубокого, целительного сна.

Никто не говорил. Никто не обсуждал. Они просто посидели ещё минуту, глядя на догорающие свечи, а потом разошлись, кивнув друг другу на прощание. На выходе Света догнала Алису и тихо сказала:

— Это единственное место, где мы не чувствуем ничего. Не надо радоваться, не надо бояться, не надо любить по заказу. Можно просто быть. Приходите ещё.

И ушла, растворившись в темноте коридора.

Дома, лёжа в своей огромной кровати, Алиса долго смотрела в потолок. Умный дом, уловив её состояние, начал мягко подсвечивать стены тёплым оранжевым, а на потолке замерцали огоньки, имитирующие те самые свечи — услужливая, идеальная подделка под ту живую темноту, из которой она только что вернулась. Алиса смотрела на это мерцание и чувствовала, как внутри поднимается раздражение — не заказное, не эталонное, а своё собственное, живое. Она взмахнула рукой, смахивая настройку, и потолок послушно стал белым, пустым, без единого пятнышка.

Таким, каким и должен был быть.

Она думала о Николае, о Свете, о Кирилле, о тех двоих, чьих имён не узнала. Они были живыми мертвецами — людьми, которые продали свои чувства, но нашли способ раз в неделю воскресать, чтобы просто помолчать в темноте. Там всё было по-настоящему: свечи, тишина, их усталые лица. А здесь — только имитация, красивая, удобная, но мёртвая.

Она думала о Лене, о её шрамах, о её предупреждении. И понимала, что стоит на том же пути. Что каждый новый контракт, каждая новая идеальная эмоция отдаляют её от себя настоящей. Что она становится одной из них — соседей по несчастью, собравшихся вокруг свечей, чтобы вспомнить, каково это — ничего не чувствовать.

Но выхода не было. Вернее, выход был — уйти, как Ася, в пустоту и головную боль. Или остаться, как Николай, и раз в неделю воскресать в темноте.

Алиса закрыла глаза и попыталась представить, что скажет мать, когда узнает, что её дочь ходит на тайные собрания, где люди просто молчат. Мать, которая гордится её успехами, её деньгами, её рейтингом. Мать, которая не знает, что за каждым процентом чистоты стоит маленькая смерть.

«Я постараюсь остаться собой», — сказала она тогда, у двери Лены. Но с каждым днём это становилось всё труднее.

За окном падал снег — уже не первый в этом году, но всё такой же белый, чистый, холодный. Алиса прижалась ладонью к стеклу, чувствуя, как холод проникает сквозь кожу, сквозь интерфейс, добираясь до сердца. Сердце билось. Живое. Настоящее.

Пока ещё живое.

Глава 8: «Заказ на любовь»

Звонок от Вишневской раздался ранним утром — Алиса ещё лежала в постели, смотрела на белый потолок и пыталась отогнать воспоминания о тишине у Николая. Голос в динамике звучал ровно, деловито, но проскальзывало в нём что-то новое: может быть, лёгкое волнение, а может, предвкушение чего-то необычного.

— Алиса, жду тебя сегодня к одиннадцати в холле FutureSense. У нас VIP-клиент. Не опаздывай.

Она не стала спрашивать, кто этот VIP, — с Вишневской это было бесполезно. Просто собралась, оделась и выехала, чувствуя, как внутри растёт странное волнение, смешанное с тревогой. Последние недели выдались слишком спокойными, слишком гладкими, чтобы это могло продолжаться вечно.

Такси петляло по утренним улицам, а Алиса смотрела в окно, пытаясь представить, что за важный разговор её ждёт. Имплант у виска пульсировал чуть чаще обычного — словно система тоже готовилась к чему-то необычному.

---

А в это время в стеклянном небоскрёбе, куда она сейчас ехала, человек, ради которого всё затевалось, сидел в своём кабинете на верхнем этаже и смотрел на город, раскинувшийся внизу.

Кабинет Аркадия Петровича был огромен и почти пуст: только строгий письменный стол, несколько кресел для посетителей да панорамные окна во всю стену — от пола до потолка. Никаких лишних деталей, никакой суеты. Лишь на столе, рядом с идеально ровной стопкой бумаг, стояла фотография в старой деревянной рамке — женщина с тёплыми глазами, его жена, умершая пять лет назад. И ещё одна вещь привлекала внимание: небольшой этюд на стене, изображающий море на закате, — единственное яркое пятно в этом стерильном пространстве.

Аркадий Петрович не любил эти минуты перед встречами. В них было слишком много пустоты. Он перевёл взгляд на фотографию. Тогда, в больничной палате, когда мониторы перестали пищать, он впервые понял, что такое настоящая тишина. Не та, которую можно выключить, а та, что поселяется внутри и не уходит никогда.

Он попытался вспомнить её голос — и не смог. Только интонацию, только ощущение тепла, но не слова. Пустота разрасталась, и никакие деньги, никакие контракты не могли её заполнить. До тех пор, пока Вишневская не предложила ему программу «Глубокие чувства». Он согласился сразу, даже не вникая в детали. Потому что хуже уже не могло быть.

---

В холле FutureSense Алису встретила Анна. Сегодня она была не в белом халате, а в строгом деловом костюме, и держалась непривычно — не как куратор, а почти подобострастно. Это насторожило Алису ещё больше.

— Идёмте, — коротко бросила Вишневская, и они направились к лифтам. — Клиент очень важный. Аркадий Петрович — наш давний партнёр и инвестор. Он сам выбрал вас.

— Почему я? — спросила Алиса, но Вишневская только покачала головой:

— Он объяснит.

Они поднялись на верхний этаж. Здесь было тихо, лишь мягкий свет лился из-за матовых стен. Анна на секунду задержалась перед единственной дверью, бросила быстрый взгляд на Алису и толкнула створку.

Кабинет, в который они вошли, поражал своим масштабом. Панорамные окна открывали город с высоты птичьего полёта — дома, улицы, река, всё было как на ладони. В центре комнаты, за массивным столом, сидел немолодой мужчина. Седой, с идеальной осанкой и глазами, в которых застыла такая глубокая, такая древняя усталость, что у Алисы на мгновение перехватило дыхание. Рядом с ним на столе стояла фотография в деревянной рамке, а на стене висел небольшой этюд с морем — единственное, что нарушало строгую геометрию кабинета.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Аркадий Петрович, указывая на кресло напротив.

Алиса села. Анна опустилась в соседнее кресло, чуть поодаль, положив на колени планшет.

— Я много слышал о вас, Алиса, — начал Аркадий Петрович. — Ваши показатели, ваша чистота… это впечатляет. Особенно на радости. Радость — редкий дар, знаете ли. Гораздо более редкий, чем грусть или гнев.

Алиса молчала, не зная, что ответить.

— Я хочу сделать вам предложение, — продолжил он. — Особое. Не такое, как обычные контракты. Это будет долгосрочная работа, очень деликатная и очень ответственная.

Он кивнул Анне, та протянула Алисе планшет. На экране были только цифры: сумма контракта. Алиса смотрела на них и не верила глазам. Она подняла взгляд на Анну, и та коротко кивнула — всё правильно, это не ошибка. Это было столько, сколько Алиса не заработала бы за десять лет даже самыми успешными контрактами.

— Что я должна делать? — спросила она, чувствуя, как пересыхает в горле.

Аркадий Петрович подался вперёд, и его глаза — эти страшные, мёртвые глаза — вдруг ожили. В них появилось что-то, чего Алиса не ожидала увидеть: мольба.

— Я хочу, чтобы вы влюбились, — сказал он просто. — По-настоящему. В мужчину, которого я выбрал. Вы должны будете прожить с ним три месяца, чувствовать всё, что чувствует влюблённая женщина, и транслировать эти чувства мне. Я хочу… я хочу вспомнить, каково это. После смерти жены я перестал чувствовать что-либо. Пустота, знаете ли, хуже любой боли. Боль — она живая, она доказывает, что ты ещё существуешь. А пустота… пустота — это смерть при жизни.

Алиса смотрела на него и не верила. Влюбиться по заказу? За деньги? Разве так бывает?

— Я понимаю ваши сомнения, — продолжил Аркадий Петрович. — Это необычный заказ. Но вы справитесь. У вас редкий дар — вы чувствуете глубоко, чисто, без фальши. Я изучил ваши записи, ваши реакции в хосписе, вашу радость на первом контракте. Вы — та, кто мне нужен. И поверьте, я не прошу вас имитировать. Я прошу вас действительно полюбить. Мужчина, которого я выбрал, — он того стоит. Он хороший, настоящий. Вы не будете играть, вы будете жить. Просто рядом с ним. А я буду… наблюдать. Чувствовать то же, что чувствуете вы. Это всё, что мне осталось.

Он замолчал, и в этом молчании было столько отчаяния, что Алиса вдруг поняла: перед ней не всесильный миллиардер, а такой же искалеченный человек, как Николай, как Света, как Кирилл. Только его покалечила не система, а жизнь.

— Кто он? — спросила она тихо.

— Его зовут Илья. Он художник. Живёт в красной зоне — там, где нет сети, где люди до сих пор существуют по-настоящему. Он не знает о нашем договоре. И не должен узнать. Вы просто… встретите его. Случайно.

Алиса молчала, кусая губы. Внутри всё сжималось от страха и сомнения.

— Ну я не знаю… — выдохнула она наконец, глядя куда-то в сторону. — Это же… это не работа совсем. Это жизнь.

Аркадий Петрович посмотрел на неё с той особой, старческой, почти отцовской теплотой, от которой у Алисы защипало в глазах.

— Алиса, — сказал он тихо, и голос его вдруг потерял всю официальность, стал простым, человеческим. — Я заработал свои миллионы не на бирже и не на нефти. Я заработал их, читая людей насквозь. Я вижу вас. Вы боитесь, и это правильно. Но вы справитесь. Поверьте старику: всё случится само собой. Просто будьте собой. Большего и не нужно.

---

Алиса вышла из кабинета через час, держа в руках планшет с контрактом. Анна проводила её до лифта, коротко кивнула и вернулась.

Алиса сидела в холле FutureSense, смотрела на мигающую кнопку «Согласна» и думала о том, что ровно так же, месяцы назад, она нажимала на такую же кнопку в своей старой квартире, не зная, что ждёт впереди. Тогда у неё было триста сорок рублей на счету и просрочка по квартплате. Сейчас — контракт на миллионы и шанс на новую жизнь.

Потому что мать ждёт квартиру. Потому что она сама устала от этой идеальной, стерильной жизни, в которой всё понарошку. Красная зона, настоящие люди, настоящие чувства… может быть, это шанс не только для Аркадия Петровича, но и для неё самой?

Она нажала «Согласна».

---

А в кабинете на верхнем этаже после ухода Алисы воцарилась тишина. Аркадий Петрович поднялся из-за стола и медленно подошёл к панорамному окну. Город внизу жил своей жизнью — тысячи машин, миллионы людей, но здесь, на высоте, было тихо и пусто.

Он стоял спиной к Анне, и та не видела его лица.

— Она согласится? — спросил он, не оборачиваясь.

— Думаю, да, — ответила Анна. — У неё нет причин отказываться.

Аркадий Петрович молчал, глядя на проплывающие внизу облака. Анна сидела в кресле, положив планшет на колени, и ждала.

Планшет коротко пискнул. Анна взглянула на экран.

— Заказ принят, — сказала она ровно. — Контракт активирован.

Аркадий Петрович не шелохнулся. Только плечи его чуть заметно дрогнули.

— Я распоряжусь, чтобы к её приезду в красной зоне всё подготовили, — добавила Анна. — Через три дня она приступит к работе.

Он кивнул, не оборачиваясь. Анна поднялась и бесшумно вышла, оставив его одного.

Аркадий Петрович смотрел на город и впервые за долгие годы чувствовал что-то похожее на надежду. Где-то там, в глубине, под слоями пустоты, зарождалось тепло. Он не плакал — он разучился. Но в груди что-то сжалось, отпустило и снова сжалось.

— Спасибо, — прошептал он одними губами, обращаясь к невидимой девушке, которая ещё не знала, что её жизнь изменилась навсегда.

---

Через три дня Алиса стояла на перроне маленькой станции, затерянной среди лесов, и смотрела, как поезд уносится вдаль, оставляя её одну в этом странном, непривычном мире, где не работали импланты, где стены домов были просто стенами, а не умными экранами, где люди смотрели друг другу в глаза, а не в телефоны.

Красная зона.

Здесь не было сети FutureSense. Здесь нельзя было транслировать эмоции в реальном времени — только записывать, чтобы потом, вернувшись, отдать записи заказчику. Здесь интерфейс у виска молчал, превратившись в бесполезный имплант под кожей, и это молчание было таким непривычным, таким оглушающим, что Алиса несколько раз проверяла, работает ли он вообще.

Работал. Просто не мог пробиться сквозь глушилки, которые защищали красную зону от цифрового мира.

Она шла по посёлку, разглядывая деревянные дома, покосившиеся заборы, спящие под снегом машины, и чувствовала себя путешественницей во времени, попавшей в прошлое. Здесь пахло дымом из печных труб, хвоей, намокшей корой — запахами, которых она не помнила с детства, с тех самых пор, как они с отцом выбирались за город, чтобы погулять в настоящем лесу.

Гостевой домик, который ей сняли, стоял на окраине — маленький, деревянный, с резными наличниками на окнах. Алиса подошла к двери, достала ключ и замерла.

Она знала: за этой дверью её ждёт не просто комната. Там, внутри, уже установлена аппаратура — незаметная, встроенная в стены, готовая ловить каждую её эмоцию, каждый вздох, каждую слезу. Стоит ей войти — и начнётся запись. Три месяца. Без пауз, без выходных, без права на «личное время». Всё, что она почувствует, увидит, проживёт, станет товаром. Станет чужой жизнью, которой будет согреваться одинокий старик в стеклянном небоскрёбе.

Она стояла на пороге, прижав ладонь к холодному дереву двери, и думала: а хочет ли она этого? Готова ли отдать свою любовь, свою нежность, свои самые сокровенные минуты — не Илье, а ему, Аркадию Петровичу, который будет сидеть где-то далеко и чувствовать то же, что чувствует она?