Оказалась, девочка, в геодезии – жизнь узнаешь

Эта книга о Сахалинской каторге, менее известная, чем повести, пьесы и рассказы Чехова, в то время удачно получила широкий общественный резонанс и привлекла внимание российских властей к поднятым писателем проблемам жителей острова – вольным, ссыльным и каторжанам. Говорят, что после Чехова Сахалин стал активно развиваться и положение каторжан улучшилось. Вклад писателя в развитие Сахалина, возможно, и преувеличен, но определенные положительные моменты в жизни каторжан бесспорно появились. Написанная тридцатью годами ранее повесть Достоевского на аналогичную тему каторги «Записки из мёртвого дома», более сильная, на мой взгляд, в литературно-художественном плане, такого воздействия на власти не возымела.

Официальная история Сахалинской каторги началась с 18 апреля 1869 года после выхода в свет соответствующего указа Александра II. Вначале на остров ссылались только уголовники, с 1885 года здесь стали отбывать наказание и политические.

Нас встретил Сахалин непогодой, а Чехова – страшным таежным пожаром, пылавшим в нескольких местах, со снопами искр, на разных расстояниях, что создавало впечатление, будто горит весь остров. «И всё в дыму, как в аду». Сочетание слов «Сахалин» и «ад» у Чехова встречается несколько раз. Но не условия жизни его больше поражают, а моральная среда, сознание безнадежности и беспросветности обитания здесь, когда все – и вольные, и каторжные россияне – стремятся убежать отсюда.

После опубликования книги Чехова «Остров Сахалин» в России начались протесты против жестокости и плохих условий жизни на каторжном острове. Тем не менее практика ссылки на остров была приостановлена только с началом Русско-японской войны 1904–1905 годов. В советское время для организации каторг и тюрем нашлись более целесообразные места на материке, а Сахалин стал развиваться и заселяться уже вольными гражданами благодаря открытию и разработке нефтяных и газовых месторождений, а также лесной и рыбной отраслей народного хозяйства.

Хорошо в музее представлен животный мир. Особенно поразил меня размер сахалинского медведя: настоящий полуторагодовалый бык, только свирепее и мощнее. О, с ним живым я встречаться не хочу! Пушистых зверей очень много: норка, горностай, выдра, лисица, соболь, белка – на этом разнообразие не ограничивается. Я просто не помню названий.

А на следующий день мы снова ходили в музей, уже втроем – позвала с собой двух ребят из нашей астрономической бригады: Витю и Валеру. Валера – студент-практикант с топографического техникума, высокий здоровый парень, открытый, принимающий на веру каждое слово преподавателя. Студент, ничего не скажешь, студенты охотно верят тем, кому придется сдавать экзамены. Меня принял с таким уважением только потому, что моя подруга у него преподает геодезию. В музее он буквально ходил за мной следом и внимательно слушал то, о чем я говорю. Не возражал и ничем не заинтересовался.

Витя старше его лет на пять-шесть. Он уже успел жениться, завести ребенка и развестись. Вот его рассказ:

– В море завербовался матросом. Люблю свободу, морской воздух, волны, путешествия. А жена мне свинью подстроила. Возвращаюсь – уже спит с другим и беременная. Сам, дурак, виноват. Гришаня же говорил еще раньше то про дядю Вову, то про дядю Гену. Не хотелось верить. Да все казалось, что одумается. Ведь сын же у нас. Гришку жалко. Просил его у нее – не отдает. Обидна ложь. Почему она сразу не сказала, что не хочет жить со мной? А то провернула все исподтишка, елки, – обиженно говорил он, со злостью и оскорбительно для своей бывшей жены. – Баба есть баба, теперь-то уж знаю точно: кто приголубит, к тому и пойдет. У, подлюга!

А я смотрела на него и думала, что любит он, наверное, свою подлюгу. В экспедицию нашу устроился только для того, чтобы попасть на Сахалин, посмотреть на нее и на сына. В гостинице случайно встретился со своим земляком:

– Как она там? – был первый его вопрос.

И что-то дрогнуло в его лице. Взволнованно ждал он ответа…

В музее Витя в основном интересовался морскими судами и оружием. Об обитателях моря говорил со знанием дела. Море он любит. Когда летели из Хабаровска в Южно-Сахалинск, то с нетерпением ждал его появления:

– Елки, все в тумане, только побережье и можно разглядеть.

От моего совета идти в мореходку с досадой отмахнулся:

– Учиться ведь надо, а я страсть не люблю это дело, скучно. После школы закончил кулинарное училище, с отличием, но работать не захотел. Полгода в ресторане мне показались настоящей каторгой. Жара, бабьи языки. Я у них на подхвате. В основном занимался рубкой мяса. Ну, думаю, елки, и попал же. Плюнул на все и рванул в море. А здесь и жену увели.

Вышли из музея, пошли вверх по Коммунистическому проспекту. Здесь мне Южно-Сахалинск напомнил уже Новосибирский академгородок. Ровный ряд светлых зданий, непринужденное, почти естественное озеленение. И за крайними деревьями сразу начинается смешанный лес. В лесу тихо, красиво, трава сочная, мягкая – разувайся и ходи босиком. Поют птицы. Ненастье в день прилета абсолютно забылось – как не было и никогда не вернется.

Тип лица у встречающихся нам людей – самый разнообразный. Скорее всего, это не коренные сахалинцы, а приезжие. Вообще на Сахалине проживают в основном русские, затем по численности идут корейцы, украинцы, татары. Из коренных народов – три основные группы: нивхи, ороки и айны. Нивхи и ороки, занимающиеся преимущественно оленеводством, охотой, рыболовством, рассеяны по таежным и прибрежным поселкам острова, в большинстве своем – северных. Почти все айны после окончания Второй мировой войны предпочли переселиться в Японию.

2.2. Ожидание вертолета и гостиница с морской Анной перед вылетом на астропункт

Астрономическая бригада при работе на пунктах Лапласа состоит из пяти человек: три – на основном пункте со всем астрономическим оборудованием (наблюдатель, он же руководитель бригады, помощник и рабочий) и два – на соседнем (земной предмет), на который определяют астрономический азимут с пункта Лапласа, для установки визирной цели и снятия при необходимости элементов приведения.

Перед вылетом на место работ в одном из расположенных рядом с аэропортом магазинов закупали продукты на полевой сезон. Продавщица попалась какая-то суматошная, плутоватая: взвешивает быстро, считает на счетах еще быстрее, все время что-то путает, непонятно как выпутывается – в общем, создается полное впечатление, что она обманывает покупателей. Путала-путала и сама же запуталась. Уплатили за два ящика тушенки, а она придвинула два с половиной и резко приказала:

– Берите, все!

И отвернулась, раздраженная, неприступная, не желающая ни с кем разговаривать, сознающая свою правоту и всем своим видом показывающая, что разговор окончен. Парни растерялись от неожиданности и, еще не веря в собственные подсчеты, утащили всю тушенку. Только на аэродроме окончательно сообразили, что продавщица обманулась. Вспомнили ее раздраженное плутоватое лицо и решили:

– Ну, и черт с ней! Наверное, на остальном она нас надула, при взвешивании.

Даже как-то весело стало, что последнее слово осталось за ними. От помощницы договорились все скрыть. Девчонки любят идеализировать, не зная жизни. Вечно витают в облаках. Начнет заливать про честность, да еще заставит отнести в магазин или что-нибудь другое придумает. Да ну ее…

В общем, все приготовили для работы и жизни. Но наш вылет на астропункт задерживался в ожидании вертолета, который обслуживал северные бригады. Устроились в аэропортовской гостинице, как всегда переполненной, с общими номерами на большое число человек. Люди постоянно менялись – улетали, прилетали, селились новые.

Очень запомнилась мне моя соседка: высокая, худенькая, производящая внешне впечатление хрупкой девочки, особенно в своем ситцевом платьице и надетой поверх него шерстяной кофточке, но оказавшаяся на самом деле сильной и интересной женщиной. Кровати наши были рядом, и наутро мы разговорились.

Она уже восемь лет в море, хотя никогда и не мечтала о нем, и на корабль попала случайно. Обстоятельства сложились так, что пришлось оставить после двух курсов учебу в педагогическом институте и завербоваться на рыбоконсервное судно. Работа с непривычки показалась просто адски тяжелой: тошнило от качки, запаха рыбы – хотелось все бросить и уехать домой. И она бросила, как только закончилась путина. Нет-нет, море не для нее! Такая оторванность от мира, земли ради изнурительной работы! Зачем? Всю путину бредить о траве и листьях, представлять поле ромашек, а видеть воду, воду и воду. Нет, это свыше ее сил!

Но прошел год, и она снова очутилась в море. Затем вышла замуж. Муж был матросом, сейчас – уже штурман. У них есть сын, Петенька, дорогой, милый, ненаглядный, но она продолжает ходить в море, оставляя его на попечение своей матери. Почему? Ведь в море трудно, и материальные проблемы остались в прошлом. И нельзя сказать, чтобы она полюбила море.

– Не знаю, но благодаря ему я стала сильной, приобрела какой-то внутренний стержень, возможно, научилась любить и понимать других, неидеальных, несовершенных, иногда даже жалких. Возможно, все это вместе называется положительным жизненным опытом, когда начинаешь внутри себя осознавать несовершенство мира и одновременно его красоту. Море красиво, особенно во время шторма и на закате. В нем есть что-то величественное, сильное, успокаивающее. Обилие красок изумляет, и в то же время нет пестроты – глубочайшая гармония. Это поражает… Морская романтика? Нет, о ней говорить неуместно, даже смешно. Там труд, тяжелый труд. Красотой любуешься нечасто, к тому же к ней быстро привыкаешь. В море, конечно, тянет, привычка, точно так же, как с моря на сушу.

Рассказывая о море, она стала неожиданно красивой, озаренной непостижимым внутренним светом. С удивлением искала я изъяны в ее лице, которые видела буквально минуту назад до разговора о море, и не находила. Нет, подбородок не выдавался вперед, под глазами не было синих кругов, лицо было нежно-матовым, просто прекрасным.

У меня невольно вырвалось:

– Я тоже хочу в море!

Она посмотрела на меня с какой-то очень взрослой снисходительностью и снова повторила:

– Там труд, тяжелый труд.

Эта женщина пришла в гостиницу поздно вечером. В комнате мы уже все были знакомы между собой. Моя соседка весело рассказывала окружающим о проведенном в санатории месяце. Обстановка была самая беззаботная. И вдруг эта женщина в строгом синем платье (на следующий день она переоделась), осунувшаяся, с усталыми синими кругами под глазами, чужая, далекая, углубленная в себя. После приветствия представилась Анной и как-то отрывисто спросила:

– Где здесь медпункт?

Мы:

– Вы больны?

– Да.

Все растерянно замолчали, затем кто-то несмело спросил:

– Если не секрет, чем?

Внезапно она улыбнулась простой, открытой улыбкой. Дружелюбно окинула нас всех взглядом, махнула рукой, дескать, что скрывать, и произнесла:

– Нервная болезнь, тело все чешется, выступают какие-то красные шишечки. Короче, псих я.

Рассказывавшая про санаторий тронула ее за плечо:

– А, милая, дерматит. Эту болезнь я как свои пять пальцев знаю. Сама болела. Медпункт тебе не нужен. Тройной одеколон есть? – Женщина кивнула. – Так вот, натрись и ложись спать.

Анна последовала ее совету. Она как-то сразу вошла в наш стихийный гостиничный коллектив. Стала близкой, понятной. Просто, без смущения рассказывала нам о своей болезни. Спать ложились в самой дружеской обстановке, как будто давно знали друг друга.

Ее рейс был через день. А с нашим вертолетом вообще было глухо как в танке. Похоже, он не собирался лететь к нам с севера, где сосредоточилось большое количество бригад, а мы, астрономы, со своим южным объектом оказались просто пристегнутыми к той северной партии. Наш руководитель, Володя Селин, каждое утро связывался с начальником партии, ходил в аэропорт, но ничего утешительного не сообщал. Поэтому мы еще успели с моей морской Анной пообщаться. Хотя я чаще слушала или наблюдала за ее разговорами с другими обитательницами нашего гостиничного номера, мне все-таки показалось, что я ее тоже заинтересовала. Больше всего мне запомнились ее естественность и внутреннее достоинство, а также умение беседовать. Весь номер потянулся к ней, признав ее внутреннюю силу и проницательный дар. А ведь вела она себя довольно обыденно, ничуть не красовалась. Даже не скрывала, что ее очень беспокоит, что муж остался на корабле, в море, а она вынуждена лететь домой. Бросила фразу как само собой разумеющееся:

– Рано или поздно они все кого-нибудь заводят.

И здесь ей почему-то никто не возразил, а лица женщин стали как-то более задумчивыми и углубленными в себя.

У Анны были хорошо развиты интуиция и понимание, что в жизни есть место загадочным явлениям, почти мистическим. Поведала про чудодейственное исцеление своей матери путем заговора. Приведу ее рассказ:

– У моей мамы в молодости сильно болели зубы. Стоматолога в деревне не было, и она очень мучилась. Одна старушка сжалилась над ней и передала заговор, действие которого будет безотказным, если обладательница сумеет сохранить его в секрете. Мама заплатила приличную сумму, в точности все выполнила, и с тех пор, хотите верьте, хотите нет, я бы сама не верила, но это случилось с моей родной матерью, она пятнадцать лет не знала зубной боли. На шестнадцатый год у ее родной сестры, то есть моей тети, внезапно заболели зубы. Та пришла к нам за помощью. Мама, либо забыв о предупреждении, либо просто, желая помочь, а там будь что будет, передала секрет заговора сестре. И опять произошло чудо: у тети зубы перестали болеть, а у мамы заболели снова. Здесь уж ей помогла только медицина. Не верю в заговоры, но факт остается фактом.

Я предположила, что, может быть, данный случай чудодейственного исцеления объясняется просто верой.

Она с задумчивым видом посмотрела как-то сквозь меня и одновременно внутрь себя, вероятно, имея на это исцеление свое мнение, основанное исключительно на интуиции, чувствах и потому необъяснимое словами.

Улетала Анна рано утром. Она встала тихо, осторожно собралась, чтобы никого не разбудить, но я все же проснулась. Увидев, что глаза мои открыты, Анна улыбнулась и сказала:

– До свидания, Галинка. Счастливо долететь твоей бригаде до места работ.

Тогда она была еще близкой, и мне казалось, что Анну действительно трогают наши заботы.

Она ушла, а я вдруг почувствовала тоску. Мне это показалось странным. За проведенную в гостинице неделю я привыкла желать людям счастья на дорогу и слышать от них аналогичное ответное напутствие. Слово «счастливо» было привычным словом прощания. Мне впервые за все это время захотелось проводить человека не из гостиницы, а на аэровокзале, махая до последней минуты рукой, как родного и близкого.

Я вскочила, оделась и побежала. Но зря… Женщина была уже снова, как при первой встрече, чужой и далекой. Она из вежливости улыбнулась мне и спросила, зачем я так рано поднялась. Я молча протянула оставленную ею на столе авторучку. С той же холодной вежливостью Анна поблагодарила меня, попрощалась и пошла на посадку.

Опять я с удивлением смотрела на ее превращение и, отвечая моим прежним мыслям, думала, что она не придала никакого значения нашему знакомству. И унылой показалась мне вся эта привокзальная суета, когда я растерянно уходила, с грустью и горечью разочарования.

2.3. Заколдованный пункт

Вскоре и наше гостиничное ожидание закончилось. Прилетел вертолет вместе с освободившимся в одной из северных бригад ранее обещанным рабочим. Здоровый деревенский парень, уроженец Курской области, пошедший по свету, по его словам, в поисках жены. Непонятно, как он вообще попал в экспедицию абсолютно не из бродячей среды: не бич, не моряк, не проштрафившийся водитель, не романтик. Взгляд – туповатый, угрюмый, но себе на уме. Самым случайным у нас оказался, пристегнутым уже на Сахалине. Будет работать как раз с нами, на основном пункте[14]. При знакомстве представился как Коля.

Загрузились, полетели. Сначала забросили Виктора с Валерой на «земной предмет», затем нас – на основной пункт, расположенный в горах, на удобной сопке, с плоской каменистой вершинкой, как будто специально для установки рабочей палатки рядом с металлической пирамидой, обозначающей центр астропункта, обширной террасой сразу под вершинкой на пологом склоне, по размерам позволяющей не только поставить жилую палатку, разместить груз, но и обеспечить посадку вертолета. Похоже, мы попали на уже довольно обжитое геодезистами место – после строителей и наблюдателей. От террасы к пункту была протоптана тропинка.

Плохо только, что за водой надо будет спускаться по крутому склону с противоположной стороны горы вниз. Там прямо из камней бил какой-то водопадный ручей, красивый для любования, но не очень удобно расположенный относительно нашего места обитания. Однако и к ручью от пирамиды просматривалось некое подобие тропы, которая из-за крутизны склона являлась скорее следом карабкающегося, а не идущего человека, так как спускаться и подниматься по ней можно было с применением всех точек опоры, держась руками за гибкие ветки кедрового стланика. Первичный запас воды у нас был – прилетели с наполненными ей кислородными подушками и флягой, но в дальнейшем за водой все-таки пришлось идти.

Приземлились на полянку с цветущим брусничником посреди кедрового стланика. Разгрузились, помахали вслед улетающему вертолету и стали обустраиваться. Рабочую палатку поставили вверху, рядом с пирамидой, жилую – на площадке пологого склона, под вершиной, защищающей от ветра. В жилой палатке организовали спальные места в виде раскладушек и теплых верблюжьих спальников, поставили металлическую печь с выходящей наружу дымовой трубой для приготовления пищи и обогрева, так как в июне на Сахалине довольно холодно.

Все рабочее оборудование (астроуниверсал, хронометр, радиоприемник для приема сигналов точного времени, метеоприборы и другие необходимые приспособления) занесли наверх. Астроопределения мы выполняли в сети триангуляции второго класса. Поэтому пункт не был оборудован астростолбом[15] с устройством для принудительного центрирования, и инструмент пришлось устанавливать над центром на специальный устойчивый штатив, закреплять после тщательного центрирования и защищать тентом и шторками от ветра, дождя и солнца. Как объяснил руководитель бригады, прибор устанавливается один раз, перед началом работ, и убирается только после их окончания, иначе требуемая точность не будет достигнута.

К вечеру управились, обустроились. Коля принялся за приготовление ужина, мы с Володей поднялись наверх, так как он перед началом основной программы, планируемой на завтрашнюю ночь, решил оценить звездную обстановку, видимость, работу приборов, то есть сделать пробные наблюдения и объяснить мне мои функции.

С руководителем бригады Володей Селиным, проработавшим уже лет пять после института на астрономии, а до этого еще два года на высокоточном нивелировании[16], я познакомилась практически только перед самым выездом в поле, но девчонки из вычислительного цеха его хорошо знали через жену Надежду и отзывались положительно. Опытные астрономо-геодезисты также высоко оценивали его профессиональные качества. Говорили, что толковый, имеет прочные знания и верный глаз для астрономических наблюдений, да и вообще для высокоточной геодезии. Есть чему поучиться.

Попробую описать его портрет как человека, с которым в силу сложившихся обстоятельств мне довелось поработать совсем немного и, как оказалось, не совсем удачно. Именно после Володи я приняла для себя твердое решение, что если пойду в следующий сезон на полевые работы, то только самостоятельно, не помощником, а руководителем бригады.

При первой встрече выражение его глаз мне показалось несколько странным. Я обратила внимание на то, что они у него очень большие, чересчур широко открыты и кажутся удивленно-испуганными.

Характером – робок, застенчив, с людьми сходится трудно, далеко не со всеми, но хороших друзей имеет. После близкого знакомства можно с ним интересно поговорить, так как хорошо эрудирован, начитан, обладает наблюдательностью и способностью размышлять не только над прочитанным, профессиональными тонкостями и новинками, но и над взаимоотношениями между людьми. Лучше всего говорить с ним с глазу на глаз. По-моему, в большой компании он чаще молчит. Думаю, что он интересуется психологией, и не исключено, что имеет некоторые успехи в этой области. Однажды рассказывал нам о ленивом рабочем в бытность своей работы на нивелировке:

– Решил поговорить я с ним откровенно. Знаю, что окрики и насмешки плохо действуют на человека. Выяснил, что любит готовить, а с рейкой ему стоять не нравится. После разговора он стал поваром вместо другого. И у него очень хорошо получалось. И ситуация в бригаде нормализовалась.

Натура у Володи довольно тонкая. Думаю, что в женском обществе он себя лучше чувствует, чем в мужском. Хорошо воспитан, вежлив, деликатен, говорит грамотно, к женщинам внимателен. Заслуга родителей, но и его жены тоже, которую он, кстати сказать, очень любит. Раньше она ходила вместе с ним в поле, но в этом году, буквально месяц назад, у них родилась дочка. Роды были несколько осложненными, и он очень беспокоился о самочувствии обеих. Помню, когда мы только приступили к астроопределениям, к нам прилетел вертолет, привез письма, кое-какие продукты, а главное, чтобы забрать у нас рацию и спальный мешок для передачи Вите с Валерой, которые эти «охламоны» забыли выгрузить при их заброске на пункт. Володе пришло письмо из дома. Распечатал сразу и читал очень эмоционально. Только тогда стало понятно, как он сильно беспокоится о своих близких, потому что в тот момент ему просто было не до скрывания от нас своих переживаний и эмоций. На его лице отражались все сообщаемые события: хорошее – радостная улыбка; серьезное начало, но еще непонятный конец – лоб чуть сморщен, нижняя губа прикушена; конец плохой – резкий возглас, бранное слово, но не матерок.

Тонкая, сложная личность, живая и далеко неидеальная. Я уже тогда поймала себя на мысли, что на его месте была бы тверже с членами бригады, требовательнее с начальством и организовала бы работы чуть по-другому. Кто знает, возможно, нам бы удалось тогда избежать случившегося в наш полевой сезон на Сахалине. Но это только мои предположения и догадки. «У победы много отцов, поражение всегда сирота». В профессиональном плане его не в чем упрекнуть: он действительно знает свою работу. Но так случилось, что работа не пошла, и в бригаде произошел разлад.

Начиналось все хорошо. Стояли безветренные звездные ночи, что на Сахалине может в одночасье измениться. Инструмент установили, защитили от возможной непогоды, в рабочей палатке тоже все приготовили. В «Астрономическом ежегоднике»[17] нашли все необходимые данные, пометили, выполнили пробные измерения и на следующую же ночь, как планировали, приступили к основной программе.

Нам предстояло определить астрономические широту, долготу нашего пункта и астрономический азимут на соседний пункт, который обслуживали Валерий и Виктор. Володя уверенно подсекал выбранные нами заранее из астрономического ежегодника звезды, фиксировал по хронометру моменты их прохождения через нити астроуниверсала, определял поправку хронометра, затем вместе выполняли вычисления. Работы было много. В каждую ночь старались набрать максимальное количество возможных наблюдений. В жилую палатку возвращались уже с рассветом, отсыпались, ели и готовились к новой звездной ночи. Нашему недалекому здоровяку-рабочему, впервые попавшему из деревни в полевые геодезические условия, было очень скучно, и его раздражало, что он должен нас обслуживать, то есть готовить еду, заботиться о дровах, воде, переносить груз и выполнять различные подсобные работы. Он не понимал, что по звездам можно было определять какие-то координаты, да и не интересовался этим. В общем, отчаянно скучал. Здесь еще у него взыграли гормоны, и он решил, что мы после астронаблюдений сидим с Володей в рабочей палатке не из-за необходимости их математической обработки, а крутим шуры-муры. Но пока шла работа, поведение его было терпимым: обязанности выполнял, не сквернословил, не грубил, вел себя как-то угрюмо-странновато, но обращать внимание на эти странности нам было особо некогда.

Кроме того, природа Сахалина вокруг нашего астропункта меня очень впечатлила. Во все времена суток, утро-день-вечер-ночь, я по несколько раз поднималась по тропинке на вершину горы, чтобы полюбоваться удивительными, постоянно меняющимися пейзажами: облаками – то внизу, то вверху, то окутывающими нас, солнцем, поднимающимся утром прямо из моря и опускающимся по вечерам за остроконечные горные вершины, неповторимыми восходами и красочными закатами, ночным небом с яркими звездами, ветром, гоняющим облака или слегка волнующим кедровый стланик, птичьими голосами и просто разными шорохами – все мне, впервые попавшей на Сахалин, с горами, морем, тайгой, казалось удивительным и чарующим, глубоко отзывающимся в душе, о чем я раньше если и задумывалась, то вскользь.