Оказалась, девочка, в геодезии – жизнь узнаешь

Как же я понимаю сейчас сочувствие гениального поэта Бориса Рыжего к этим людям, возможно, кого-то из числа падших ангелов, мечтающего в своих стихах стать музыкантом и охранять их сон.

Руководитель, безусловно, первая скрипка в бригаде. И о нем я еще расскажу. Но наш Роман, вездеходчик и рабочий в одном лице, очень способствовал благоприятной психологической атмосфере в коллективе. Ответственный, трудолюбивый, спокойный и очень дружелюбный Роман, имя которого Эдуарду Семёновичу нравилось обыгрывать (иногда он в шутку называл его «Роман в стихах», делая ударение на первом слоге имени), продолжал беспокоиться, что в вездеходе что-то стучало. Возился, разбирал мотор и понял, что очень скоро какой-то важный подшипник полетит и мы встанем. Сообщили на базу партии – обещали помочь, но не сразу, придется ждать. Тогда Роман, согласовав с руководителем бригады, пошел пешком в близлежащий таежный поселок сам добывать этот злосчастный подшипник. Но так совпало, что именно в день его отсутствия к нам в бригаду нагрянул с контролем заместитель главного инженера экспедиции по технике безопасности. Оказалось, что водитель не имеет права оставлять вездеход без разрешения руководства партии. Ушел, не поставив в известность начальника партии, да еще один, что тоже не положено в таежных условиях. Случилась у них по этому поводу какая-то разборка с Эдуардом Семёновичем.

Вообще-то в экспедициях всегда с некоторой иронией относились к руководителям по технике безопасности. Профессионалы поговаривали, что эту должность, как правило, занимают люди, у которых не получается работать в поле ни в геодезии, ни в топографии. Не из-за глупости или отсутствия знаний, а просто глаз не тот, нет чуйки на погоду, рельеф. Теоретически всё знают, а поставь к инструменту – ничего не получится. Бывалые, особенно заслуженные, геодезисты и топографы всегда подсмеивались над руководителями по технике безопасности, по широте души безобидно и беззлобно. Последние это знали и при случае не оставались в долгу. Они ведь, как правило, были не только неглупыми, но и хитрыми, во всяком случае, хитрее знающих себе цену профессионалов-зубоскалов, и отвечали им согласно инструкции, то есть на контроле могли придраться.

Но здесь была другая ситуация. Инспектирующий явно ехал к нам как в образцовую бригаду, выполняющую несколько необычную для экспедиции работу, а столкнулся вдруг с серьезным нарушением его инструкций по технике безопасности. Он решил остаться у нас и ждать возвращения вездеходчика.

Роман вернулся к вечеру, очень усталый; принес подшипники, положив их как-то скромно, даже незаметно. Инспектор заикнулся было читать ему нравоучения, но посмотрел на утомленного Романа и замолчал. Мы все понимали, как трудно ему достались эти подшипники. За ужином Роман рассказал, что выручил местный тракторист. У них в МТС лишних подшипников не оказалось, но тракторист на мотоцикле свозил Романа в соседний поселок – там и помогли. Таежные жители, как правило, хорошо относятся к людям, идущим по свету в силу своей профессии, геодезистам, геологам, геофизикам, называя всех нас геологами. Благодаря энтузиазму Романа мы уже на следующий день стали мобильными и мчались на новый пункт согласно техническому заданию.

Но возможное ЧП, связанное с Романом, нас все-таки подстерегало впереди. Это произошло уже значительно позже, перед самым выездом с поля, практически в конце сезона, но расскажу сейчас, чтобы показать, что, хотя без самостоятельных решений полевая геодезия немыслима и их приходится принимать на каждом шагу, все же правила по технике безопасности тоже не дураки писали.

Мы тогда устроили себе небольшую передышку в работе в одном из таежных поселков. Договорились с баней, которую хозяин очень умело истопил, проветрил, даже заварил душистые веники. Я помылась первая, перекинулась парой слов с хозяйкой, хлопотавшей с угощением, о чудесной в этом году осени, деревенских осенних заботах и почти сразу же ушла спать, зная, что мужчины будут щедро расплачиваться за баню и долго толковать с хозяином про жизнь за рюмкой чая. Так и случилось.

Но утром все поднялись рано, как условились, чтобы быть готовыми к предстоящей звездной ночи, быстро собрались и по возможности бодро отправились на наш последний пункт, который находился уже недалеко от базы партии и до которого мы могли бы и не добраться живыми. Вот как все произошло.

Не выспавшийся Эдуард Семёнович расстелил спальник в кузове вездехода и решил поспать в пути до работы. Я села в кабину рядом с Романом, и мы благополучно тронулись. Все шло хорошо. Мы ехали по широкой улучшенной грунтовой дороге, почти шоссе по меркам малонаселенной местности, совсем одни, так как время было довольно раннее для выходного дня. Пункт располагался недалеко от нашей дороги – заблудиться было невозможно.

Стоял погожий осенний день конца сибирского бабьего лета. Смешанный лес вокруг был разноцветный, нарядный. Зелень хвойных деревьев смотрелась всего лишь нейтральным фоном. Глаз останавливался на ярком золоте берез, трепете красно-оранжевых листьев осин, уже приготовившихся к скорому опаду, рябиновом багрянце. Голубизна абсолютно безоблачного неба подчеркивала окружающую роскошь природы, но уже с элементами грусти, так как за осенью неминуемо наступит сибирская зима, со снегом, стужей, льдом. Совсем скоро оголятся лиственные деревья и небо посереет. Как-то под настроение сложились строчки.

Люблю осеннее свеченье:В небесном фоне – лист златой.Ту красоту, что как спасеньеНам предсказал мудрец земной.Люблю достоинство природы:В предсмертный час – нарядный бал.Берез щемящую породу,И боль, и чувств высоких шквал.Склонюсь пред осени красою,Приняв гармонию цветов.И вдруг пойму, что нам с тобоюВдвоем не видеть этих снов.

Умиротворенная и покоренная величаво-печальным осенним великолепием, находясь мысленно далеко от реальной ситуации, я вдруг почувствовала что-то неладное с вездеходом. Взглянула на Романа и увидела, что он уснул. Без всякого предупреждения в виде зевоты или других признаков сна, Роман в мгновение ока провалился в сон. Я не знала, что такое вообще возможно. Вездеход ехал, а водитель крепко спал. Впереди был мост через реку, а Роман на мои попытки разбудить его никак не реагировал. Мост приближался – Роман не просыпался. Секунды все решали, и надо было что-то делать. Я лихорадочно думала, проклиная свое равнодушие к вождению и управлению транспортом. Глаз упал на рычажок с надписью «зажигание». Подсознательно мелькнула мысль о важности этого рычажка, рука сама потянулась, и я опустила его вниз. О боже! Вездеход мгновенно остановился. До моста оставалось метров двадцать, но мы бы, наверное, уже не доехали, так как неуправляемая машина начала косить вбок от него, в сторону крутого склона. Не знаю, куда лучше было бы лететь на вездеходе: под откос или с моста в воду? Для меня, наверное, все-таки под откос. Плавать люблю, но, когда нахожусь в транспорте, а внизу вода, почему-то испытываю страх. В самолете боюсь летать над морями и океанами – читаю про себя молитву.

Удивительно, но Роман проснулся буквально через секунду после остановки вездехода. Я такое наблюдала впервые. Он ошарашенно спросил, почему стоим. Осознав, что уснул за рулем, виновато молчал. Здесь и Эдуард Семёнович проснулся и высунулся из кузова. Все понял мгновенно. Пересел в кабину рядом с водителем. Стал громко разговаривать с ним, чтобы растормошить. Роман взбодрился, завел вездеход. Пункт был практически сразу за мостом, на расстоянии не более километра. Доехали без приключений. До звезд успели сделать всю подготовительную работу. Затем отнаблюдали Полярную и выполнили необходимые вычисления.

Я все делала на автомате, молча. Мужчины связали мое необычное поведение со случившимся. Меня хвалили, что не растерялась, успокаивали, рассказывали забавные случаи, комически изображали себя спящими, предлагали свежезаваренный чай из колодезной воды, набранной в поселке, с таежными травами, пытаясь вывести из этого, как им казалось, состояния оцепенения от пережитого страха. Но зря они так волновались. Я даже не успела испугаться. Внутренне меня больше поразило совпадение времени глубокого осознания мной предсмертного величия природы и возможности реальной катастрофы. Чертовщина какая-то, которую я, конечно же, вразумительно никому бы не сумела объяснить. Легче было согласиться, что испугалась.

Повторюсь, что описанный случай произошел уже в конце полевого сезона. Вставила немного раньше, чтобы завершить портрет Романа и начать более подробно рассказывать о руководителе нашей астрономической бригады, который и в личностном, и в профессиональном плане меня тогда очень заинтересовал.

С Эдуардом Семёновичем мы тесно соприкасались не только по работе, но и часто разговаривали на самые разнообразные темы. Простота полевого геодезического быта, замкнутый круг общения, окружающая природа и сознание свободы вообще способствуют проявлению интереса членов бригады друг к другу, что выражается в каких-то вопросах о житье-бытье, рассказах о полевой жизни, своих близких или в произвольных открытых беседах. В этом есть особая прелесть бродячих профессий. В городе мы намного равнодушнее и нервознее в общении; наверное, из-за неизбежной суеты, спешки, повседневных забот у многих просто не остается ни времени, ни душевных сил интересоваться друг другом.

Однажды мы сидели с руководителем возле костра и беседовали о моде, одежде. В ходе разговора я машинально взглянула на свои руки и увидела, что они у меня стали какие-то мозолистые, шершавые и даже в порезах. Сказала между прочим об этом своему собеседнику. Он посмотрел на них и произнес:

– Разве такие руки должный быть у женщины? Нет, они должны быть мягкие, нежные, белые, но никак не в мозолях и порезах. Эх, Галя, Галя, зря ты рвешься в полевую геодезию.

Еще мне вспомнился один случай с ним на эту же тему. В одном из таежных поселков мы ходили в кино и попали на «Двенадцать стульев» с Натальей Крачковской в роли мадам Грицацуевой. Сидевший рядом со мной Эдуард Семёнович просто подпрыгивал от восторга в сценах с ней, произнося:

– Вот какая должна быть женщина! Вот какие у нее должны быть руки!

Я была абсолютно согласна с ним: куда мне до форм и темперамента Натальи Крачковской! Но зато этот момент и почти детский восторг зрелого мужчины от замечательного фильма в деревенском клубе запомнила на всю жизнь.

Из наших бесед я поняла, что мой руководитель-астроном хорошо разбирается в людях, но при этом он никогда не хвалился и не приукрашивал себя. Наверное, он любил поле за то, что здесь можно вести себя свободно, естественно, не притворяясь. В работе Эдуард Семёнович был строг и профессионален, в быту – естественен, без прикрас и выдумок. Возможно и наверняка, в городе он вел себя по-другому.

Еще я узнала, что Эдуард Семёнович глубоко чувствовал хорошую музыку, особенно серьезную. Именно он научил меня находить в крупном музыкальном произведении главную, ведущую мелодию, его лейтмотив, чтобы лучше понять замысел автора. Оказывается, мой нынешний руководитель был хорошим клавишником, а в студенческие годы даже подрабатывал в ресторане в составе какой-то музыкальной группы. Вспомнил об этом вскользь, как о незначительном эпизоде в жизни. Просто разговор зашел о музыке и танцах в кафе и ресторанах. Эдуард Семёнович как-то пренебрежительно поморщился и сказал, что он эти танцульки хорошо изучил. Кого там интересует музыка и качество исполнения? Приходят беззаботно провести время и завести интрижку.

Хорошее знание людей и жизни, с моей наивной точки зрения, вероятно, давало ему право на некоторые странности. Например, в людях Эдуарду Семёновичу почему-то больше нравилось раскрывать плохие черты, чем хорошие. Открыв плохое в человеке, он начинал радоваться, будто подтверждая какую-то теорию внутри себя. Он и в жизни-то предпочитал обращать внимание на плохое, а не на хорошее. Меня такая черта его характера несколько напрягала. Однажды я даже осмелилась и сказала ему об этом, сама испугавшись своей дерзости и понимая, что он действительно профессионал и людей знает лучше, а я всего лишь студентка-практикантка с множеством белых пятен как в профессии, так и в жизни. По лицу Эдуарда Семёновича тогда пробежала тень неудовольствия от моей дерзости, но лишь на мгновение. Неожиданно он согласился со мной и мирно заметил:

– Что же делать – каждому свое.

В одежде он выглядит гораздо более симпатичным и молодым. Однажды мы ждали машину с продуктами с базы партии. Было довольно жарко, и Эдуард Семёнович, вернувшийся недавно с прохладного севера, решил позагорать. Я обратила внимание на его узкие, какие-то женские плечи и рыхлое тело. Тогда он мне показался смешным. Добавлю еще одну забавную деталь к живому образу моего многоуважаемого руководителя-астронома: он очень любил гусей и свиней, просто приходил в восторг при виде их. Мы с Романом даже подшучивали над этой его слабостью.

Ко мне он прислушивался, в бытовых мелочах всегда уступал. Но один раз и в рабочем моменте согласился со мной, хотя и не сразу, и с оговорками.

На одном из геодезических пунктов мы столкнулись с халтурой строителей: ориентирные оказались заложены на расстоянии 180 метров, тогда как согласно инструкции расстояние от центра знака до ориентирных пунктов должно быть не менее 250 метров. Я настаивала на том, что их нужно перезаложить. Опытный Эдуард Семёнович был категорически против, так как в его техзадание это не входит и он исправлять чужую халтуру не собирается. Я что-то по запальчивости не отступала. На этот раз руководитель разозлился и довольно резко остановил меня, сказав, что это не мое дело и что я слишком разговорилась. Я не сдалась, но решила изменить тактику. Подождала, когда все остыли, подошла к нему и спокойно-ласково попросила:

– Эдуард Семенович, давайте перезаложим ориентирные пункты и оставим после себя безукоризненную работу.

Он сразу согласился, хотя, возможно, ему просто наскучил этот спор. Перезакладывать ориентирные нам не пришлось, так как по описанию, переданному по рации с базы партии, мы отыскали старые ориентирные пункты, которые строители почему-то не смогли найти, заложенные на нормальном расстоянии и даже с сохранившимися опознавательными столбиками. Всю дальнейшую работу мы выполняли уже с ними.

За ужином Эдуард Семёнович поставил точку в этом споре, и мы больше уже никогда к нему не возвращались. Руководитель сказал, что свою работу он всегда делает хорошо, брака в своей работе ни разу не допускал, но чужую халтуру никогда не исправлял и не будет исправлять, а сегодня уступил только потому, что я девчонка.

Я это и без него понимала и мысленно дала себе слово, что больше никогда по работе не буду навязывать ему свое мнение, – слишком разные у нас с ним в профессиональном плане весовые категории.

Конечно, это был интересный житейски опытный и своеобразный человек. Однажды я даже попыталась позаигрывать с ним. Он понял и мгновенно откликнулся. Но я испугалась, осознав, что здесь он меня сметет не задумываясь. Он с насмешкой спросил:

– Что же ты остановилась?

– Да стыдно как-то. Просто так, без любви.

Он произнес несколько раздраженно:

– Хорошо, что хоть стыд удерживает… Впрочем, даже если и по любви, какой я тебе был бы муж, никакой, как и моей нынешней жене. Меня уже не изменишь.

Опять же он преподнес хороший урок: наши девчоночьи хи-хи – ха-ха в полевой обстановке неуместны.

Вообще в Эдуарде Семёновиче было много от чудака с житейской точки зрения. Он очень любил споры, именно процесс спора, азарт, запальчивость, а не результат. Иногда он специально выдвигал какой-нибудь парадокс, противоречащий собственному мнению, но с пеной у рта отстаивал его перед взбунтовавшимися противниками. Пораженный, в буквальном смысле припертый к стенке, он с удовольствием потирал руки, а глаза хитро блестели.

Чудак-человек, с ним весело и интересно было работать, свободный, творческий, профессионал в своем деле, но далекий от стремления к карьерному росту. Возможно, он видел свое предназначение в другом, может быть, в музыке, не знаю. Он никогда на эту тему не говорил, но в моей душе оставил свой след, запомнился. Сейчас пишу о нем и представляю весь его облик, живые черты характера четко и ясно, как будто только вчера расстались…

А во времени повествования сегодня моя последняя полевая ночь. Завтра выезжаем на базу партии всей бригадой: техзадание выполнено, практика закончилась. Дня через два-три я буду уже в Новосибирске. Обычно геодезисты радуются, возвращаясь с поля, а на меня нашла грусть, даже хочется плакать. Жаль расставаться с бригадой, естественностью и простотой. За пять месяцев практики я до того привыкла к этой натуральной жизни среди природы, к палатке, закатам, лесу, звездам, свежести, к работе, что представить себе не могла свою дальнейшую городскую жизнь.

Мне понравилась производственная практика: мой первый опыт работы по специальности, общения с геодезистами-полевиками и таежным людом. Как-то совсем не хотелось возвращаться в Новосибирск. Все эти пять месяцев здесь я жила, чувствовала себя нужной, потому что в полевых бригадах не бывает лишних людей; мне было интересно, а в городе я часто казалась себе чужой среди остальных. Но также я понимала, что в геодезии меня ждет еще много интересного, радостного и грустного, включая и встречи-расставания с людьми, оставившими отметину в душе, хотя жизнь все равно решит по-своему: с кем-то сведет, а чаще всего – разведет, и во многих случаях беспощадно навсегда. Грусть расставаний – неизменная спутница бродячих профессий. И от этого уже никуда не деться.

Глава 2

Остров Сахалин

2.1. Знакомство с Южно-Сахалинском

В студенческие годы в Новосибирске я знала одного парня с Сахалина. В походах он нас снабжал сосисочным фаршем и красной рыбой. На вопрос: «Откуда?» – отвечал просто:

– Я с Сахалина, живу там. В Новосибирске учусь.

И всем стало ясно, во всяком случае, никто не удивлялся, откуда взялся в Новосибирске такой в то время дефицит, как лосось. А я смотрела на нашего искреннего, доброго парня и думала: «Как далеко он приехал учиться, с самого Сахалина»!

И этот остров мне казался тогда чем-то далеким-далеким, почти Антарктидой, где я никогда не побываю. Да этот край меня особо и не интересовал, в мимолетных мыслях он почему-то рисовался равнинным, и вчера я страшно удивилась, увидев с самолета горы, покрытые снегом.

Южно-Сахалинск встретил нас холодно. Пронизывающий ветер, затянутое сплошной серой пеленой небо дышали неприветливостью. Вспомнилась расхожая поговорка, намекающая на расположение острова на одной широте с Сочи, но разные погодные условия: «Сахалин – второе Сочи, солнце греет, но не очень». С тоской подумалось, что ненастье надолго. Но неожиданное утреннее солнце и следа не оставило от вчерашних мрачных мыслей, засветив с такой щедрой яркостью, теплом и беззаботностью, что даже ветер стих.

Я пошла знакомиться с городом, как оказалось, довольно оригинальным, неожиданно навеявшим мне Алма-Ату. Ощущение южного города в горах Тянь-Шаня возникло, когда я шла от вокзала по Коммунистическому проспекту, хорошо озелененному, с довольно узкой проезжей частью, но широкими тротуарами, схожими домами и просматривающимися впереди горделивыми горами. Однако дальневосточный город вмиг отогнал казахские картинки, как только я увидела справа здание из восточной сказки, заставившее меня в ошеломлении остановиться. Что это, откуда появилась среди типичной городской застройки такая жемчужина? Металлическая крыша медного цвета, как рыбья чешуя, отливающая на солнце множеством бликов! Края ее загнуты вверх. Двери и окна, как в настоящем старинном дворце, покрыты изящными узорчатыми решетками. Это оказался краеведческий музей. Хотелось зайти внутрь и одновременно не хотелось из боязни развеять впечатление волшебной, диковинной для меня восточной архитектурной роскоши. Но любопытство пересилило, и я все-таки вошла, решив, что надо узнать тайну возникновения такой необычной красоты.

В музее все встало на свои места. Я поняла, что, когда едешь в незнакомый уголок планеты, надо хоть немного подковаться в плане его истории, так как слишком дремучей оказалась по отношению к Сахалину, а ведь уже год, как живу в Хабаровске и работаю на предприятии, выполняющем на острове астрономо-геодезические наблюдения и съемку шельфа.

В музее как раз и узнала, что после поражения России в Русско-японской войне 1904–1905 годов русским осталась только северная часть острова, а южная, включающая Южно-Сахалинск, отошла Японии. В 1937 году в губернаторстве Карафуто в городе Тоёхара (так тогда назывался Южно-Сахалинск) было построено здание музея в традиционном японском стиле Тэйкан (Императорская Корона), который соединил в себе демонстрацию силы государства и утонченное изящество японской культуры. После окончания Второй мировой войны южная часть острова вновь вернулась России; город Тоёхара был переименован в Южно-Сахалинск, а здание музея в стиле Тэйкан передано областному краеведческому музею. Безусловно, оно стало одной из главных достопримечательностей города, и толпы туристов посещают Южно-Сахалинский краеведческий музей скорее не из интереса к краеведению, а из-за истории, связанной с загадочной Страной восходящего солнца и этим архитектурным шедевром.

Собственно Владимирку, первое поселение Южно-Сахалинска, городом сделали японцы за тот сорокалетний период их владения югом острова. Архитектор Рёсуке Секия запроектировал планировку города по гипподамовой сетке, древнему способу планировки античных городов с пересекающимися под прямым углом улицами, равными прямоугольными кварталами и площадями, кратными стандартным размерам кварталов. Заложенный японцами принцип прямоугольной постройки города сохранился и в современном Южно-Сахалинске, хотя кварталы значительно укрупнены. Самое старое здание города, построенное в 1908 году, сохранилось и до настоящего времени. Оно находится на улице Невельского, и сейчас в нем располагается гарнизонный военный суд. Не исчезло и здание военного госпиталя Тоёхары постройки 30-х годов двадцатого столетия, в котором в наше время размещен также военный госпиталь, но уже Вооруженных сил России. К архитектурному наследию эпохи Карафуто в нынешней столице Сахалина относятся: здание художественного музея на улице Ленина, здание института морской геологии и геофизики (центральной технической лаборатории Карафуто), центральный городской парк Южно-Сахалинска, созданный японцами на базе естественного ландшафта, с водоемами и обустроенными площадками, позволяющими горожанам созерцать и любоваться природой, что присуще менталитету жителей Страны восходящего солнца.

Долгое время географы не могли определиться, островом или полуостровом является Сахалин. Знаменитый французский мореплаватель, морской офицер Жан-Франсуа де Лаперуз, отправившись после исследования Корейского полуострова в 1787 году к Сахалину (тогда Оку-Иеса), по пути открыв пролив между островом Хоккайдо и Сахалином, носящий сейчас его имя, первым ошибочно заключил, что Сахалин соединен с сушей и его следует считать полуостровом. В 1806 году его ошибку повторил не менее знаменитый российский мореплаватель, адмирал Иван Фёдорович Крузенштерн, отнеся Сахалин к полуострову. Спустя два года японские исследователи Мамия Риндзо и Мацудо Дендзюро проплыли на лодке вдоль Западного побережья Сахалина. Мамия составил карту и пришел к выводу, что Сахалин – не что иное, как остров. Более того, в Японии Мамия Риндзо также считают первооткрывателем Татарского пролива, то есть пролива между островом Сахалин и Евроазиатским материком, который японцы называют проливом Мамия. Но в силу закрытости в то время Японии в мире об этом никто не узнал, и о Сахалине продолжали спорить.

Точку в столь важном споре пока поставил выдающийся русский исследователь Дальнего Востока Иван Геннадьевич Невельской, проплывший в 1849 году вместе с возглавляемой им героической экспедицией на военнотранспортном судне «Байкал» между Сахалином и материком, доказав тем самым, что Сахалин является островом. Сейчас это место называется проливом Невельского. Почему я говорю пока? Просто хорошо представляю, что все эти пытливые исследователи нашей планеты являлись не только отважными мореплавателями, географами, картографами, гидрографами, путешественниками, но и наверняка разбирались в геологии Земли, понимая, что в геологическом прошлом Сахалин мог действительно быть полуостровом и стать им в геологическом будущем. Но сейчас он – остров с глубиной и шириной в проливе Невельского, соответственно, порядка 10 м и 8 км.

Чеховская тема на Сахалине – особая тема. Похоже, писателя там чтут как святого. Вряд ли предвидел тогда тридцатилетний Антон Павлович Чехов, уже известный в литературном мире как автор пьесы «Медведь», повести «Драма на охоте» и множества рассказов, чувствующий в себе литературный талант и силы на большее, подталкиваемый к этому издателем Сувориным, ищущий себя, в частности, в различных путешествиях, но принявший вдруг неожиданное для всех, включая Суворина, решение о поездке на Сахалинскую каторгу, что сахалинцы так увековечат его на своей земле. На острове есть село Чехов, а улицы Чехова, памятники и мемориальные доски просто рассыпаны здесь по различным городам и поселкам; в горных окрестностях Южно-Сахалинска на картах обозначен пик Чехова, на Западно-Сахалинском хребте можно обнаружить Чеховский перевал. Имя писателя носит Сахалинский областной драматический театр. На Сахалине создано два Чеховских музея: историко-литературный в Александровске – «А. П. Чехов и Сахалин» и в Южно-Сахалинске – литературно-художественный музей книги А. П. Чехова «Остров Сахалин».