Оказалась, девочка, в геодезии – жизнь узнаешь

Но с матами я его все-таки победила, объявив голодовку: дня три не пила – не ела. Работала как обычно, только к пище не прикасалась. Неожиданно это сильно подействовало на Димку: он заметался между мной и Виктором с воплями, что все равно будет материться и пусть она прекращает заниматься ерундой. Однако к концу третьего дня притих, пробурчал мне, что больше не будет, и стал действительно следить за своей речью. И к лошадям начал относиться вроде бы более дружелюбно. Но после этого случая я стала с недоверием относиться и к рабочему, и к Виктору. В полевой бригаде очень многое зависит от руководителя. А в данном вопросе Виктор достоинствами не блеснул.

Еще сохранилось в моей памяти наше путешествие на лошадях в Новосибирске. Объект, где тогда мы работали, находился на двух сторонах реки Оби. После того, как все пункты на одной стороне реки были отнаблюдены, у нас возникла необходимость переправиться вместе с гужевым транспортом на другой берег, что оказалось возможным только по городскому Новосибирскому мосту, расположенному почти в центре столицы Сибири. Решили двигаться ночью, когда машин меньше, понимая, что придется пробираться к мосту если не по самому Красному проспекту, то по ближайшим к нему улицам.

Хорошо помню нарядную, веселую молодежь, возвращающуюся из парков, кафе, с танцев, пытающуюся поймать такси, так как городской транспорт уже не работал, и мы – на лошадях, запряженных в телегу, с поклажей, накрытой брезентом, в штормовках, сапогах, только без накомарников. Конечно, в центре внимания наш чудо-транспорт в большом городе. Молодежь веселится, демонстративно поднимает руку перед нашей телегой, кричит:

– Такси! Такси! Подбросьте.

Как-то стало грустно от такого контраста. Захотелось тоже нарядиться в платье, туфельки и весело ловить такси… Все-таки справились, проехали мост, центр и свернули на темную улочку. Милиция нигде не задержала. Но в одном месте нарвались на ссору между мужчиной и женщиной, громко ругающихся прямо на улице. Затем мужчина начал драться. Никогда не забуду, как Виктор хлестнул лошадей (в Новосибирске правил он, а не Димка), и мы промчались мимо, а рабочий еще противно хохотнул, сказав:

– Правильно, пусть разбираются сами. Наверное, заслужила.

Вот с такой невеселой концовкой мы тогда перебрались на своих колымагах через Новосибирск. А дальше меня ждало еще одно испытание.

Наш участок работ на другом берегу Оби, на который мы с такими приключениями переправились сквозь нарядный город, находился далеко от базы партии. Тайга становилась все глуше и диче, поселки встречались все реже. В одном из глухих таежных селений Виктор решил нанять проводника, чтобы не блуждать в лесных зарослях с лошадьми, а сходить налегке, тем более что на том пункте нам надо было определить только элементы редукции. Он пошел потолковать с народом: может, кто бывал на нужном нам пункте триангуляции, вышке, как именовало его местное население. Виктор это умел. В таких поселках таежники его принимали за своего. Договорился, привел.

Я ожидала увидеть Федосеевского Улукиткана, пусть не эвенка, но этакого опытного таежника. Однако мужики вокруг поселка просто так особо не бродили – никто не знал дорогу к нашей вышке. Виктор привел паренька лет пятнадцати, а может, и младше. Ловкий, загорелый, темноволосый, глаза смышленые-пресмышленые, в голове – навигатор от рождения. На мой удивленный взгляд при виде пацана вместо Улукиткана весело объяснил:

– Так там же малинник знатный и кедрач хороший. Мы с ребятами часто в тех местах бываем. И на вышку вашу лазили много раз, торчит выше деревьев – далеко вокруг с нее видно.

– А что, любой пацан может до нашей вышки уверенно и безошибочно добраться?

– Не знаю, никто, кроме меня, один не ходит. Может, родители не разрешают. Всегда ватагой идут. И меня зовут. А я люблю по тайге ходить. Увидите, какие там кедрач и малинник!

Похоже, что и пацаны усекли, что Сава, наш паренек, – надежный таежный лоцман. Виктор в выборе не ошибся.

Вышли мы втроем, Виктор, Савелий и я, рано утром. Димку оставили на окраине поселка, где еще накануне поставили палатку, с лошадьми и грузом. Он с удовольствием суетился, предвкушая дневной отдых. Ходить Дима не любил. Часто слышали от него поговорку, что «лучше плохо ехать, чем хорошо идти».

Мы с Савелием сразу подружились. Какой-то удивительно надежный и приятный паренек, уважительный, внимательный. Мгновенно все верно понял: Виктор – руководитель, я – практикантка, студентка из новосибирского вуза, в котором очень хорошо учат. Своими таежными знаниями абсолютно не бахвалился: вел уверенно и просто, вышли точно к нашему пункту. На мой восхищенный взгляд вообще не обратил внимания, типа, ерунда, каждый так сможет. Виктор так и среагировал. Ничего особенного, потому что оба с навигаторами в голове от рождения.

С работой мы с Виктором справились за часа полтора. Сава с интересом наблюдал за нами. А затем ели малину от пуза. Ягоды спелые-преспелые, вкуснющие-превкуснющие, сладкие-пресладкие! Немного даже набрали с собой. А Савелий уже ловко забрался на кедр, хотя ветки начинались достаточно высоко от земли. Позвал меня, чтобы я подбирала сбрасываемые им шишки. И здесь правильно рассудил: Виктор – старший, руководитель, несолидно, чтобы он шишки собирал. Если бы с нами был Димка, наверное, позвал бы его, а не меня. Вот это пацан – все может! Прямо из песни «Старательский поезд» к нам шагнул: «Умеют расти, в бессилье не веря, уже с десяти выходят на зверя. И волосом сед, морозцем припудрен, я стану, как все, степенным и мудрым».

Вернулись уже затемно. Димка ужин приготовил. Сава как-то стеснительно заторопился домой, еле уговорили остаться с нами поесть. Ел солидно, без спешки, очень уважительно к хозяевам и повару. Дима под его влиянием как-то тоже стал лучше себя вести: не ерничал, не кривлялся, не отпускал глупые шутки. Савелий без дела не болтал, говорил только тогда, когда к нему обращались: толково и рассудительно. Малину и шишки оставил у нас, сказав, что нам некогда собирать, а он еще сгоняет и наберет. Предупредил, что шишки еще недозрелые, смолянистые – их лучше сварить, а потом уже доставать орехи. Виктор, конечно, это знал, но слушал, не перебивая. Сава как-то на всех нас очень положительно повлиял.

Рано утром мы уехали, больше с Савелием я никогда не встречалась. Встречи-расставания, часто навсегда-одна из грустных сторон геодезии. Хорошо, что душа откликается и эмоциональная память хранит добрые моменты долго и цепко. Даже через много лет вдруг что-нибудь напомнит о давно ушедших событиях, и всплывают картинки перед глазами вместе с добрыми чувствами, словно все было только вчера. Душа развивается от таких встреч и бережно хранит в памяти.

Объект нашей бригады был самый дальний от базы партии, и с каждым днем мы все больше отдалялись от нее. Настал день, когда связь по рации с центром оборвалась, так как «Недра» не была рассчитана на такие расстояния. Руководство партии это знало и назначило нам контрольный срок для выхода в эфир на одном из пунктов, расположенном уже вне зоны молчания. Но по иронии судьбы именно здесь, на оторванной от базы партии территории, у нас начались профессиональные разногласия с Виктором. До этого мы занимались только привязкой вновь заложенных ориентирных пунктов. А сейчас, согласно плану работ, нам необходимо было произвести угловые измерения на пунктах триангуляции второго и третьего классов по полной программе наблюдений.

Сначала все шло по плану: вовремя добрались до нужного пункта триангуляционной сети, по конструкции – сложного сигнала, обустроились; с рабочим отыскали ориентирные пункты, вынесли их центры, измерили расстояния. Виктор тем временем забрался с теодолитом на площадку для наблюдателя, установил на столике сигнала прибор, привел в рабочее положение, отыскал нужные направления, защитил теодолит от солнца с помощью специальной подвижной шторки.

В четыре часа вечера мы уже с ним вместе сидели наверху, выполняя до наступления хорошей вечерней видимости измерение зенитных расстояний и привязку ориентирных пунктов. Вовремя приступили к основной программе наблюдений. Пункт был третьего класса – значит, можно уложиться в одну видимость. Виктор уверенно брал отсчеты по теодолиту. Все складывалось удачно: видимость была хорошей, изображения визирных целей наблюдаемых направлений – слегка колеблющиеся, то есть именно такие, какие любят опытные наблюдатели. Программа получилась с первого раза, все допуски сошлись. Виктор просмотрел сходимость приемов и начал спускаться вниз, оставив на столике инструмент для определения элементов центрировки[9] и редукции[10]. Пошел вместе с рабочим вскрывать центр знака и готовить центрировочный столик.

Я пока осталась наверху: проверила все вычисления, дооформила журнал, уложила рабочие материалы в полевую сумку и, оглянувшись вокруг, залюбовалась тайгой.

Стоял чудный вечер середины августа. Внизу – бескрайнее зеленое море. Верхушки деревьев как-то волнисто колышутся от скользящего по ним ветерка. Трепещут-дрожат осины, отдельно, каждым листочком. Действительно, «тополь дрожащий». Интересно, что внизу, среди деревьев, первой красавицей смотрится береза из-за своего белоствольного стана, а сейчас березы явно проигрывают. С высоты площадки для наблюдателя геодезического сигнала их верхушки выглядят какими-то лохматыми, скученными, похожими на банные веники. Зато осины сверху – принцесски, нежные, волнуются каждым листиком, того и гляди зазвенят, чисто и мелодично. Солнце уже на западе, но еще не в закате: небо только начинает розоветь вперемежку с золотыми лучами, но так нежно, что можно перепутать с восходом. На нем – ни облачка, значит, впереди ночь с яркими звездами. Красота – дух захватывает!

Как-то уже со снисходительной улыбкой вспомнила нашу переправу на лошадях по новосибирскому мосту и свое тоскливое желание беззаботно повеселиться, нарядившись в платьице и туфельки. Все это в городе быстро наверстается: наряды, театры, музыка, веселые компании – все будет. А именно такая величавая красота природы уже не повторится, если не запечатлеть сейчас ее в душе, не запомнить. Не мыслями, а как-то интуитивно, чувствами осознавалось это.

Вот в таком настроении гармоничного единения с природой спустилась я с пункта триангуляции. Но то, что я увидела внизу, меня повергло в шок! Виктор с рабочим вскрыли верхний центр знака, надежно закрепленный в массивный железобетонный монолит высотой порядка полутора метров, не нарушенный, в хорошем состоянии, вытащили его из ямы вместе с монолитом и уже расчищали нижний, так называемый секретный центр.

Из лекций по высшей геодезии и учебной практики я хорошо знала, что на каждом пункте государственной сети триангуляции закладывают два центра (верхний и нижний), которые должны быть тщательно совмещены между собой. Как правило, все наблюдения привязывают к верхнему центру, нижний закладывается про запас, на случай нарушения верхнего. Я попыталась все это объяснить, но Виктор не слушал, называя меня теоретиком без практических навыков.

Оказывается, в его практике был случай недопустимых невязок треугольников сети, то есть отклонений сумм измеренных углов от 180 градусов согласно теории, из-за нарушения верхнего центра, которые были устранены после приведения результатов измерений к нижнему центру.

– Я тебе докажу, что прав, когда замкнем треугольники и подсчитаем невязки, – бросил мне мой руководитель.

На это я ответила бессмысленной с точки зрения Виктора репликой:

– В данном случае к невязкам это не имеет никакого отношения, так как элементы приведения[11] на пункте будут определены относительно секретного центра, но нарушать верхний центр, находящийся в хорошем состоянии, ни в коем случае нельзя!

Виктор только пренебрежительно хмыкнул. Димон радостно подхихикнул. Разрешить наш спор было некому: до возобновления радиосвязи с базой партии нам предстояло отнаблюдать еще три пункта триангуляции, центры которых были также варварски нарушены.

Как только связь с базой партии восстановилась, я все сообщила руководству. Странно, но Виктор настолько был уверен в своей правоте, что даже не счел нужным поговорить об этом с начальником партии до меня. Он ему просто отрапортовал, что работа идет по плану, затем небрежно добавил, что здесь у практикантки есть какие-то вопросы, и передал мне рацию. Начальник партии выслушал меня и попросил Виктора. Ему он приказал ждать его приезда и на этом пункте ничего не делать.

Назавтра начальник партии приехал с новым помощником, из работников экспедиции, о чем-то долго без свидетелей говорил с Виктором, а мне предложил перейти в астрономическую бригаду, руководителем которой является вернувшийся с северного объекта опытный астроном предприятия, мотивируя тем, что я учусь на отделении астрономо-геодезия и астрономическая практика мне будет очень кстати. Похоже, я все-таки повзрослела за эти два с половиной месяца полевой жизни, так как безошибочно поняла позицию руководителя партии, не желающего выносить сор из избы. Наверное, в журналах пометят, что верхние центры были нарушены и наблюдения приведены к нижним секретным центрам. В сущности, так оно и есть, если не вдаваться в подробности.

Переход в другую бригаду меня устраивал. Собрала вещи, передала материалы новому помощнику, чтобы на следующий день отправиться на базу партии для встречи с новой бригадой.

Первая часть моего знакомства с людьми в полевых геодезических бригадах, формирующихся по случайному принципу, закончилась. Мне трудновато пришлось здесь, тем не менее было очень грустно прощаться. Моя правота нисколько не радовала меня. Я ведь тоже не ангел. Неожиданно вспомнился наш общий, мой, Виктора и Димки, постыдный поступок.

Однажды в тайге мы наткнулись на пасеку, без сторожа, без хозяина, но с ульями и медом. Хозяин, видимо, жил где-то в поселке и периодически наведывался. На момент нашего случайного прибытия на пасеку на ней никого не было, даже пчел, чтобы помешать нам похозяйничать. Наверное, улетели добывать мед. И мы украли одну рамку с сотами, полными меда. Отъехали и стали есть его прямо из сот, отламывая восковые кусочки. Такого вкусного меда я никогда в жизни не пробовала.

Ели и почему-то дружно хохотали. На нас напал тогда какой-то дурацкий смех. Мы все вдруг одинаково опустились, поглупели, забыли о заповеди «не укради», забыли о раскаянии, забыли о человеке, который ухаживает за этими пчелами. Мы сговорились своровать, открыли друг в друге способность к воровству, каждый стал ниже в глазах другого, хотя и сам не возвысился в собственном мнении, и радовались этому открытию.

Ум людей лукав и изворотлив. В своих мыслях человек способен и воровать, и убивать, и обманывать. Он подозревает, но твердо не знает, что это удел каждого, и боится оказаться хуже или подлее других. А когда открывает плохое и в окружающих, то это начинает почему-то радовать и его. Только чистое сердце и сильный дух могут защитить людей от дурного.

И вот я уезжала, но, видимо, какая-то частица души оставалась на прежнем месте, и больно было расставаться с ней. Грустно смотрелись и лошади, особенно оказавшаяся неожиданно для всех нас на сносях своенравная кобыла. За астрономической бригадой, куда я переходила, был закреплен вездеход – астроном из предприятия не стал бы работать на лошадях. На севере он привык к вертолетам, здесь ему дали вездеход. С машинами легче управляться, чем с лошадьми, живыми существами со своими привычками и характером. Как все живое на Земле, они нуждаются в любви, которую надо уметь дать и заслужить. Лошадь должна быть не только видом транспорта или тягловой силой, но и другом, что требует мудрости и сноровки.

В бригаде наблюдателей никто из нас не умел дружить с лошадьми, и они всегда выглядели очень невесело, хотя кормили и поили их исправно, но как-то механически, без эмоций, а кобылу Димка еще и бил. В отличие от нас, тот таежный проводник Сава как-то сразу среагировал на наших бригадных лошадок, подошел к ним, ласково потрепал, погладил, чем-то угостил. И они благодарно откликнулись. Я же их боялась и никогда не подходила, Виктор был равнодушен, хотя и обладал необходимыми практическими навыками использования лошадей: мог запрячь, распрячь, стреножить, сесть за вожжи. Димка тоже откуда-то имел такие навыки, но часто злился, вымещая на кобыле неудовлетворенность своей собственной жизнью. Может, ему самому часто перепадало от родителей и дружков? Не знаю.

Что чувствовали Виктор и Димка, расставаясь со мной, точно сказать не могу. Наверное, облегчение, но и грусть тоже. Все-таки два с половиной месяца делали общую работу, питались из одного котла и жили в одной палатке. Конечно, такой быт в комплексе с раздольем и красотой снаружи делают человеческие отношения внешне проще, а поведение людей более естественным. Я не припомню случаев проявления чванливости и высокомерия в полевых условиях, в тайге или горах. Здесь нельзя пустить пыль в глаза, прикрыться красивой одеждой, похвастаться деньгами, так как продукты нам, как правило, привозят с базы партии, и деньги, пусть временно, только на полевой сезон, теряют значимость… И вот сейчас мы расставались, как оказалось, навсегда. Даже на базе партии наши пути не пересеклись. А потом моя практика закончилась, и я вернулась в Новосибирск.

Отдаляясь от своей первой бригады, я пока мыслями была с ней. Встрепенулась уже во дворе базы, осознав, что сейчас меня будут знакомить с новым полевым подразделением и новыми людьми, с которыми мне предстоит какое-то время близко соприкоснуться: вместе работать и вместе жить. Кто эти люди и как они меня примут?

1.2. Астрономическая бригада

Но все получилось проще, так как новая бригада меня уже ждала. Это руководитель Эдуард Семёнович и водитель вездехода Роман, который по совместительству выполнял также обязанности рабочего. Позднее узнала, что Романом он стал по собственной инициативе, ибо родители ему дали имя Рев, в честь революции. У него и сестра была Демокрина. Но, став совершеннолетними, они вместе решили покончить с революционным прошлым своих предков: сестра взяла себе имя Дина, а он стал Романом.

Астроном и вездеходчик подошли сразу, как только мы остановились, приветливо улыбаясь. Поздоровались за руки, как принято в геодезии, с начальником партии, водителем, мной. Мне помогли выгрузить свои вещи, обустроиться. Впечатление было приятным, хотя я понимала, что настоящее узнавание друг друга еще впереди.

Начальник партии, Белых Иван Григорьевич, пригласил нас с Эдуардом Семёновичем к себе вечером на ужин, после которого намечалась игра в преферанс. Похоже, что в свете последних событий он выделил меня среди других практикантов, так как раньше этого не случалось. Нет худа без добра – попробую в нерабочей обстановке оформить свое первое впечатление о новом руководителе.

Эдуард Семёнович – мужчина тридцати пяти лет, довольно солидной комплекции. При первой встрече с ним мне бросились в глаза его зубы, очень белые, очень крупные, уж как-то слишком охотно оголяющиеся. Показалось, что он прихрамывает, но в дальнейшем я этого не замечала. За ужином рассказывал о севере, астронаблюдениях[12] на пунктах Лапласа[13], то есть по полной программе с определением астрономических широт, долгот и азимутов. Обращаясь ко мне, заметил, что здесь мы будем заниматься только определением азимута на ориентирные пункты по упрощенной программе наблюдений. Главное, чтобы Полярная была видна. Упомянул вскользь о помощнике в своей прежней бригаде, на севере, тоже студенте-практиканте из нашей же альма-матер. Это был парень из параллельной со мной группы.

Когда играли в карты, я спросила у Эдуарда Семёновича, дали ли ему в предприятии хронометр; спросила скорее из вежливости, чтобы не молчать или же показать, что мы уже проходили полевую учебную практику по астрономии и я более-менее готова к предстоящей работе. Он в ответ рассмеялся и сказал как-то грубовато-снисходительно, что у него есть личный хронометр, сказал так, будто я задала глупый вопрос. Наверное, так оно и было, но мог бы и пощадить самолюбие девчонки, впервые попавшей на равных условиях во взрослую компанию профессионалов-геодезистов. Он почувствовал мою неловкость, сказав, что о работе поговорим завтра.

Играл он без азарта и все время предлагал пойти спать, говоря при этом, что я очень устала после трудового дня и мне нужно отдохнуть. Я тогда подумала, что Эдуард Семёнович сам, наверное, хочет спать или просто испытывает неловкость в компании с малознакомыми людьми, центром внимания которой его сделал начальник партии, так как астрономы в то время были элитой в геодезии, и он хотел поскорее избавиться от этой неловкости. Хотя, возможно, мой новый руководитель просто формально проявлял заботу обо мне как о своей будущей помощнице. В общем, догадок много, но все сводилось к тому, что в то первое впечатление я не поверила в его искренность.

С работой я должна была справиться, а вот вопрос быта и будущих взаимоотношений в новой бригаде меня беспокоил, так как и я, и Роман со своим вездеходом только здесь оказались в составе астрономической бригады, подобранной опять же по случайному принципу. Опыт далеко не безоблачных взаимоотношений в прежнем коллективе делал меня несколько настороженной.

Но опасения оказались преувеличенными. Мужчины вели себя дружелюбно, внимательно, с уважением. Это как в поезде дальнего следования, когда случайно оказавшиеся в купе люди в вынужденной тесноте как-то приспосабливаются друг к другу и сосуществуют вместе до окончания поездки, а затем прощаются – с радостью или сожалением. Немаловажным был и тот факт, что средний возраст новой бригады оказался лет на десять выше, чем бригады наблюдателей.

Роман возился с вездеходом, у него что-то там стучало. Откапывать ориентирные и выносить центры мужчины взяли на себя. Я занималась записью результатов наблюдений и их математической обработкой. Но вычисления Эдуард Семёнович мне доверил не сразу. Он привык все делать сам, считая, что так надежнее. Прежний помощник у него только записывал данные астрономических измерений в журнал и ложился спать. По всей видимости, такой подход устраивал обоих. Но я захотела сама выполнять всю математическую обработку, считая, что это обязанность помощника. Эдуард Семёнович сначала не согласился. Тогда я предложила ему, что будем вычислять вдвоем, в две руки, как говорят в геодезии, а затем сверимся. На том и сошлись. У меня все получилось. Через несколько пунктов Эдуард Семёнович мне полностью доверил вычисления, сказав при этом радостно-уважительно и удивленно, больше обращаясь к Роману, но чтобы слышала и я:

– Ничего себе, отобрала у меня вычисления! Такое в моей практике впервые. Прежний мой помощник никогда ничего не вычислял. Записывал и ложился спать. Да и остальные тоже.

Я понимала, что Эдуард Семёнович ни разу и не предлагал ему это сделать, – не хотелось учить, подсказывать, контролировать. В астрономии довольно сложные вычисления, хотя и на каждом шагу есть контроли. На вычислениях, как и на астронаблюдениях, он уже набил руку до автоматизма и поступал так, как проще для себя и быстрее для работы. Мне, по всей видимости, действительно хотелось получить максимум практических навыков от производственной практики. На наблюдения по звездам с прибором я не претендовала, так как здесь мне потребовалось бы еще учиться, учиться и учиться. На мое обучение просто не было времени – план поджимал. А вот освоение вычислений на продвиг в работе не мешало, а после – даже способствовало. Наш заработок исчислялся по сдельной системе оплаты труда, и с этой стороны слаженная работа в бригаде всех устраивала.

Да и микроклимат в коллективе практически сразу сложился: трудились дружно, каждый знал свое дело, общались естественно и уважительно, соблюдая личные границы. Роман вставал раньше всех, готовил завтрак. Я, выспавшись после ночной работы, выходила на небольшую пробежку и делала зарядку. Мужчины спокойно ждали, чтобы поесть в полном составе. Если следующий пункт располагался близко, а ночь предвещала быть звездной, то они уже начинали потихоньку укладываться, готовясь к переезду, или шли восстанавливать наружное оформление центров. Мы как-то легко приноровились друг к другу. Совместные трапезы проходили весело и непринужденно.

Геодезия, да и другие близкие к природе бродячие профессии, способствуют естественности и простоте взаимоотношений оказавшихся вместе людей. Это очень выручает. Достаточно развитые в культурном плане члены полевых бригад, сформированных даже по случайному принципу, быстро усваивают между собой безобидные привычки каждого и приспосабливаются к ним.

Здесь многое определяется руководителем бригады. Если работа идет успешно и заработок приличный, то работяги, а у нивелировщиков и топографов бригады более многочисленные, будут согласны петь ему колыбельную на ночь и переносить на руках, не то что выполнить его просьбу не сквернословить.

Конечно, не все так просто, и мне придется привести еще другие примеры, потому что внутренняя культура человека зависит не от образованности и социального положения, а от личностного духовного развития, генов, воспитания, семейных традиций, способности откликаться и сопереживать другому человеку. Так называемый БИЧ (бывший или будущий интеллигентный человек, а по совместительству – еще и свободный человек) в таежных безалкогольных условиях сухого закона оборачивался зачастую очень интересным, знающим и надежным человеком, и горько было встретить его в городе потом, спустя какое-то время после возвращения из тайги, в прежнем обличье – пьяным, грязным, опустившимся. Душа сжималась при виде такого падения от сознания, что в минуты краткого отрезвления он невыносимо страдает и заливает боль водкой.