Оказалась, девочка, в геодезии – жизнь узнаешь

– Паспорт я тебе не отдам, потому что за тебя несу ответственность больше, чем за себя. Сидеть в тюрьме по твоей вине я не собираюсь.

– Ха-ха. Да ты за меня и не будешь сидеть. Дурак я, что ли, чтобы погибать! – и угрожающе добавил: – А паспорт ты мне отдашь.

Я взглянула на него и даже испугалась: столько было в его глазах звериной злобы и ослиного упрямства. У Володи, наверное, тоже дрогнуло в душе, но виду он не подал, не ответил на Колины выпады, а спокойно сказал примиряющим тоном:

– Куда ты сегодня пойдешь на ночь глядя? Завтра утром поговорим.

Расчет прост: может быть, к утру Коля одумается. Но Коля не из тех, кто любит откладывать на завтра:

– Чего ждать до завтра? Давай паспорт, и точка.

– Паспорт я тебе не отдам, – ответил Володя и вышел из палатки.

Здесь настал мой черед:

– Как тебе, Коля, не стыдно? У человека и так столько неприятностей. Несколько тысяч за инструмент платить – не шутка. Семья на нем. А ты нет чтобы посочувствовать, еще досаждаешь.

Сказала просто, как чувствовала, ни на что не надеясь. Но неожиданно это подействовало. Он еще что-то ворчал насчет карт, каких-то непонятных игр, но когда вернулся Володя, сказал:

– Ладно, шеф, точка. Остаюсь. Буду рабом до тех пор, пока меня не вывезут.

Правда, здесь я чуть было все не испортила. Надо было спокойно молчать и сделать вид, что мужики сами между собой разобрались. Но мы часто бываем сильны задним умом. Тогда я посмотрела на Колю и зачем-то спросила:

– Значит, договорились?

Он резко, со злобной ненавистью обернулся ко мне и грубо отпарировал:

– Я с тобой ни о чем не договаривался. И не вмешивайся не в свое дело! Чтобы я еще когда пошел куда-то с бабой…

Мне стало стыдно за свое унижение и еще больно, так как в тот момент я не могла ничем ему ответить, понимая, что сейчас важнее всего мир. И он, с таким трудом налаженный, мог рухнуть в любую секунду. Володя смотрел на меня сочувственно, но тоже молчал. Возможно, я для него со своими книгами, записями, ежедневной зарядкой, страхом перед карабином, воспоминаниями об увлечении альпинизмом, восторгом перед Сахалинской природой и прочими причудами казалась также непонятной и сложной. Как, собственно, и он мне. В общем, собрались в одном месте три разных человека; когда шла работа, было все нормально, а как возникла ситуация ожидающей помощь затонувшей подводной лодки, то все пошло наперекосяк.

В этом состоянии безнадежной унылости мы провели ещё два дня. Погода наладилась, но вертолет не присылали. По рации Володе сообщили, что он сейчас работает на юге Сахалина, то есть в нашем районе, но обслуживает геологов, и что Володе надо самому выбираться как-то в Южно-Сахалинск, там на месте добиваться вертолета и вывозить всю бригаду. Заявки от нас есть, но их откладывают в пользу геологов. Посмотрели карты – от нашего места до Южно-Сахалинска по прямой километров сорок. Но внизу есть населенные пункты и дорожное сообщение с городом – можно добраться на попутке.

Володя решил идти в Южно-Сахалинск один. Конечно, я несколько встревожилась, так как видела поведенческую неадекватность рабочего. Сейчас притих, но еще неизвестно, что у него на уме. Еще больше встревожилась, когда заметила Колину радость от Володиного решения. С каким-то веселым довольством он стал давать ему советы. Оказывается, Коля уже неоднократно спускался с сопки, когда бродил с ружьем, и доходил до дороги. Я, поняв в душе его тайные мысли, несколько испугалась, но виду не подала, решив, что он ведь себя считает положительным и вряд ли решится на насилие. Буду продолжать поддерживать с ним чисто трудовые отношения, как при Володе. Пусть рубит дрова, готовит, моет посуду. Если будет настроение или возникнет необходимость, помогу. Рацию мне Володя оставил. Связь с руководством буду держать. Главное, быть уверенной и спокойной.

Володя ушел. Я вела себя как обычно: читала, писала, гуляла, любовалась дивными пейзажами и радовалась, что распогодилось и нет нужды торчать постоянно в палатке. Коля тоже был спокойным, словно разрядился от негатива внутри себя в день ссоры: рубил дрова, готовил, сходил за водой, бродил по округе, привычно молчал, но недовольства или каких-то других эмоций не проявлял. Все же я чувствовала, будто что-то навязчиво застряло в его голове, но старалась ни о чем не спрашивать, боясь, что он, как уже раньше случалось, может истолковать все по-своему.

Интуиция все верно говорила. На следующий вечер после ухода Володи Коля решил действовать, причем неуклюже и нагло. Я в тот день много ходила, опять спускалась к ручью, чисто для тренировки и полюбоваться цветочными картинами на скалах, устала и после ужина сразу забралась в спальник с книгой. Хотелось с кем-нибудь поделиться впечатлениями или привычно рассказать все на страницах своего дневника, но с Колей и при Коле желания не было. Он как-то особенно шумно возился, кряхтел, гремел посудой, выходил из палатки, быстро возвращался, присаживался на свою постель. Вроде успокоился и стал привычно чистить ружье. Да, у него еще одна была странная и несколько пугающая меня привычка: точить нож. Не знаю, где он успел вооружиться, но к нам в бригаду Коля прибыл с дробовиком, патронами и ножом. Наверное, имел охотничий билет.

Управился с посудой, оружием, задумчиво посидел, вдруг встал, шагнул и уселся на мою раскладушку. Я опешила от такой наглой фамильярности:

– Ты что?!

– Хочу с тобой поговорить. Что до Южного откладывать. Давай все сейчас решим. Что ты там хотела сказать?

– Во-первых, Коля, пересядь на свою постель. Иначе я с тобой разговаривать не буду.

Он как-то неприятно ухмыльнулся. Глаза блестели как у кота, а взгляд бродил по моей груди. Он хотел меня и нагло говорил мне об этом.

– Только идиот на моем месте может оставаться спокойным. Ты ведь тоже не старуха.

Так со мной обращались впервые, и я тряслась как в лихорадке, с трудом сдерживая себя от желания ударить по этой ухмыляющейся масляной физиономии. Он чувствовал это и, самое ужасное, сам желал моего нападения. Какой расчет? Не самому начать насилие, а ответить насилием на насилие? Не знаю даже. Неосознанно, скорее из инстинкта самосохранения, принялась говорить ему возвышенную чушь о святости и единственности любви. В общем-то я говорила ему самое сокровенное для себя, но так была взволнована, что это сокровенное походило на наивный возвышенный бред.

– Я люблю одного человека. Понимаешь, люблю.

– А он тебя?

– Не знаю, во всяком случае, я ему дорога.

– Что же он не женится на тебе? Четыре года, говоришь, с ним знакомы? Темнит что-то он. Не любит он тебя. Что ж ты побледнела-то вся и даже постарела как будто? Не любит, не любит он тебя. Ух, какая гневная, тебе сейчас впору на медведя идти! А такая ты мне еще больше нравишься.

– Я тебя сейчас могу убить, не только медведя… Зачем живут такие люди, как ты? Хамелеон проклятый, любитель играть на чужих нервах. Идиот! Неужели ты не понимаешь, что любовь должна быть взаимной? Гад, привык, наверное, к потаскухам, а сейчас даже в голове не укладывается, как это, вдвоем находимся в глухой тайге и не спим вместе… Так знай, геодезисты в поле занимаются не любовью, а нужной и важной работой. И мужчины на женщин еще никогда не бросались! И чем труднее вам обходиться без женщины, тем больше они достойны уважения. Я уже с третьим наблюдателем работаю, и со всеми у меня были только дружеские отношения. Потому что они уважали во мне человека, как и я в них.

Не знаю, что на него подействовало: грубая откровенность или же боязнь показаться слабаком в глазах мужчин этого странного геодезического мира, в который он попал совершенно случайно? Черт его знает.

– С потаскухами я не знаюсь. И любить я тоже умею. Если полюблю, то на всю жизнь, и никогда не изменю. Увидишь, как буду жить, – от зависти лопнешь.

Ушел на свою постель, стал укладываться спать. Я не понимала его слов, слишком была взволнована. Взяла книгу, сделала вид, что читаю. Выглядела, наверное, спокойной. И это бесило его:

– Брось книгу. Все равно сейчас ничего не понимаешь в ней. Знай, что я завтра ухожу в Южный. В деревне химикам скажу про тебя. Пусть придут, позабавятся.

Подонок, я еще никогда никого не ненавидела так, как его в ту минуту:

– Иди, без тебя мне будет спокойнее.

Для собственного успокоения он почистил ружье, перезарядил патроны, поточил нож, а затем залез в спальник, угрожающе произнеся в мою сторону, что прошлое его поведение цветочки по сравнению с будущим, ягодки еще впереди, и спокойно уснул. Такая особенность натуры: чтобы успокоиться, надо на ком-нибудь разрядиться. Кстати, не так уж редко встречающаяся среди людей. Я продолжала «читать», перепуганная и растерянная, пытаясь придумать, что делать. Уйти? Но ночью в дикой тайге тоже страшно и холодно. Вроде спит, хотя, возможно, притворяется. Утром попробую выйти на связь, но до утра еще надо дожить. Боялась уснуть.

Так почти всю ночь и продрожала от страха, а перед рассветом неожиданно для себя очень крепко уснула. Коля встал, приготовил завтрак, чай, а я все не просыпалась. Похоже, эта моя беззащитность подкупила его, во всяком случае, он мне так сказал:

– Утром увидел тебя спящую, девчонку совсем, и вдруг так жалко и стыдно стало, что напугал вчера. Принялся тихонько готовить, чтобы не разбудить раньше времени и чтобы ты сразу поела. Твой любимый цейлонский чай заварил из свежей ключевой воды со смородиновыми листьями.

Действительно, в палатке стоял душистый запах смородины. За поздним завтраком он изобразил раскаяние, просил прощения, а также, чтобы я ничего не сообщала руководству. Время подумать на этот счет у меня еще было, так как утреннюю связь я проспала. Мне и самой из-за чувства брезгливого отвращения к нему никому и ничего не хотелось рассказывать. Случившееся Коля сваливал на свою неуравновешенную психику. Дал слово, что больше никогда ничего подобного не повторится. Я молчала, боясь сказать что-нибудь лишнее, но и не верила ему, так как уже знала, что он легко и безответственно извиняется и обещает. Вчерашняя наглая физиономия с масляными глазками стояла перед глазами. Но я молчала еще и из боязни нарушить эту хрупкую видимость мира.

Внутри меня тоже что-то менялось – не умом, а сердцем я училась здесь высшему искусству постигать людей, принимать не только их светлые стороны, но понимать и терпеть мерзкое и гадкое в их душах. Оказывается, иногда нужно было улыбаться человеку, заслуживающему презрения, потому что высшей таежной мудростью является дружба, а на более низком уровне, при необходимости работать со случайными, абсолютно разными людьми, хотя бы умение установить добрые отношения с ними.

Так прошло еще три дня нашего тревожного сосуществования с Колей, вернее, с молодым бугаем со взбрыкивающими половыми гормонами, в одной палатке. Спасала и поддерживала гармоничная красота природы, которая будто оберегала и хранила нас. Мы много гуляли, но всегда врозь. Иногда делились впечатлением от увиденного, но очень редко, больше молчали, хотя угрюмое молчание только нагнетало атмосферу. По рации я узнавала насчет вертолета, но ничего определенного не говорили. Каждое утро после связи в рабочей палатке я привычно спускалась вниз со слабой надеждой до вечера, затем – до утра следующего дня и снова – до вечера… Так и жили в ожидании вертолета день за днем.

Часто наблюдала за небом и облаками. В горах это удивительное зрелище. Не помню, чтобы облака над головой бывали мертвы: они всегда живут, дышат, латают дырки, прорубают оконца, лепят фигуры, находясь в постоянном движении, в то время как расположенная где-то внизу облачная пелена часто поражала меня своей неподвижностью. Почему? Ведь плывущие выше меня облака для кого-то тоже лежат внизу. Или мы просто не умеем или не желаем замечать жизнь тех, кто находится ниже нас?

А как-то вечером я вбежала привычно по нашей тропинке вверх на вершину и просто обомлела от открывшегося там вида. Бурлящие под нами облака создавали впечатление, будто мы находимся на скале посреди бушующего моря. Соседние горные вершины, величественные и неприступные когда-то, в тот момент были похожи на корабли, терпящие бедствие в морской пучине. Закат-необычно светлый, лишь слегка золотистый и какой-то до нереальности прозрачный. Отношение солнца к горам непонятно: оно вроде сочувствует им и одновременно смеется над ними. Однако не пройдет и десяти минут, как солнце само затонет в облачном море.

Меня настолько впечатлил вид, что я предложила Коле посмотреть на него. Он поднялся наверх и довольно долго стоял там, наблюдая зрелище. Слышу – спускается, зашел в палатку. Бросил захваченные оставшиеся у пирамиды дрова и сказал обычным тоном:

– Да, действительно красиво. – Затем через некоторое время как-то даже смущенно возвращается к этой теме: – Правда, как море. А мы – будто на острове. И окружающие вершины похожи на островки или тонущие суда. – Осененный внезапной мыслью, смеется. – Вот бы кинокамерой все заснять! Одурачили бы людей. Все бы решили, что вокруг нас море. Ха-Ха! – Подумав, высказывает сомнение: – Да нет, слишком белое для моря, хотя все равно очень похоже. Красиво…

Благодаря этому пейзажу атмосфера в палатке несколько разрядилась.

А наутро, то есть через три дня после происшествия, он вдруг собрался и ушел в Южно-Сахалинск. Перед уходом сказал:

– Надо сходить, развеяться. От безделья дурные мысли лезут в голову. Часто бывает, что до плохого шаг. А потом меня хоть режь на куски.

– Иди, – сказала я ему равнодушно.

И он ушел. Он удалялся; я стояла на вершине возле нашей пирамиды, смотрела ему вслед, а в голове складывались строки, которые привожу здесь без изменения:

Ушел с таежных мест подлец:– Так нужно, – молвил наш мудрец. —Ему не место быть в тайге.– Но люди ценятся везде, —Мы возражали мудрецу. —И нам с тобою не к лицу,Избавив собственный свой слух,Пускать по свету подлый дух.– О, нет, горячие друзья,Сейчас не вы правы, а я.В тайге нам нужен человек,Как рекам гор глубокий снег.Мы дружбой крепкою сильны,Пока единством все полны.Оставив подлеца средь нас,Мы пошатнем единство враз.Здесь нет, как в городе, тюрьмы.Наказываем сами мыПризывом к совести людской.Подлец не знает таковой.Бессильные, чтоб наказать,Должны мы подлеца изгнатьИз стен обители лесной —Закон таежный наш такой.Мы согласились с мудрецом,Как сыновья с своим отцом.

Можно ли Колю назвать подлецом? Едва ли – скорее, просто человек абсолютно не нашей бродячей среды, чужой, случайно попавший сюда. Он и сам понял это и в геодезию после своего пробного сезона больше уже не сунется. Любопытно, бомжи, бывшие уголовники, пьяницы могут прижиться у нас, а этот – никогда.

2.4. Одиночество

Вот я и осталась одна. В радиусе пяти километров никого из людей нет. Вокруг меня – только горы, облака, стланик и вдали море. В первый день я наслаждалась тишиной, даже приемник не включала. А с наступлением темноты вдруг стало страшно. Все время подбрасывала в печку дрова, словно огонь был моим самым верным союзником. Зажгла две свечи, фонарь. Когда укладывалась спать, то думала, что с Колей было лучше, даже несмотря на мой страх перед ним. Человек рядом, и потому спокойнее как-то.

От страха и жалости к себе мне вдруг захотелось мужских ласк, не Колиных, в этом плане он у меня вызывал просто отвращение, но захотелось, чтобы кто-то сильный и любящий был рядом. Дрова уже не подбрасывала и ждала, когда они прогорят. Залезла в спальник, погасила свечи, положила рядом фонарь. Боже, как много вокруг непонятных звуков и шорохов! Они откуда-то взялись вместе с темнотой и пугают-пугают-пугают. Боюсь неведомых чудовищ, зверей, медведей – всего боюсь. Потом стала вспоминать дом, родителей, незаметно успокоилась и уснула.

Проснулась уже утром. Светило солнце, и погода обещала быть хорошей, но по рации сообщили, что вертолета опять не будет. Я себя чувствовала немного разобранной, хотя ночной страх исчез бесследно. Когда пригрело, решила позагорать. В купальнике бродила я по лагерю и просто наслаждалась своей свободой. Радио так и не включала, книги тоже не хотелось читать. Испытывала какое-то состояние блаженной лени. Лежала на матрасе под солнцем, что-то обрывочно вспоминала, мечтала о несбыточном, смотрела на облака и реального ничего не желала. Пусть так будет всегда, пусть одиночество длится долго. Среди гор, неба и стланика я ощущала себя их частью и испытывала от этого покой и радость.

Беззаботное спокойствие во мне было утром и днем, когда светло. А как только солнце повернулось к закату, я опять заволновалась. Неужели снова буду дрожать как осиновый лист и прислушиваться к ночным звукам?

Увы, с темнотой страх вернулся. Что делать – дрожать или что-нибудь придумать? Чего или кого я боюсь? Людей? Нет, людей я не боюсь, мне как раз страшно из-за того, что я нахожусь одна в диком лесу. Значит, я боюсь зверей, хищников типа медведя или волка. Стоп, волки на Сахалине не обитают. Читала про единичные, очень редкие случаи перехода одного-двух серых хищников в зимнее время через пролив Невельского с материка на Сахалин. Но это же почти в ста километрах к северу отсюда. Медведя можно отпугивать огнем или оружием. Из оружия у меня есть только топор и нож – не справлюсь. Круглосуточно топить печь – нет ни дров, ни сил, спать-то ведь тоже надо.

За месяц нашего пребывания здесь никаких зверей мы не видели. Значит, надо успокоиться и стараться с приходом темноты как можно быстрее уснуть. И будь что будет! А скорее всего, будет все хорошо. Такая примитивная установка сработала. Заснула. Ночью несколько раз просыпалась, переворачивалась на другой бок и быстро засыпала снова. Помню, было очень-очень тихо.

Время шло. Вот уже ровно трое суток моего полного одиночества. Состояние обычное, как в те дни, когда была не одна. С удовольствием слушаю радио, пишу и читаю. Очень хочется с кем-нибудь поговорить. Сегодня даже читала вслух.

Ночью я несколько раз выходила из палатки. В спальнике было жарко и плохо спалось. Небо оказалось ясным. Звезды – громадные, яркие. Луна похожа на обломок светящегося глобуса. На небо смотрела без романтического экстаза, а с определенной долей профессионального интереса.

Чудесная ночь для астрономо-геодезических наблюдений. Вспомнились наши недавние рабочие астрономические ночи, когда мы определяли по звездам координаты центра пункта геодезической сети и азимут на земной предмет, где находились Валера с Витей, зажигавшие в качестве визирной цели ночной фонарь. Как замечательно все начиналось, интересно работалось, и в одночасье все рухнуло. Снова и уже в который раз прокручивала я в голове ту ураганную ночь, когда сорвало инструмент и он разбился, как я проснулась от какого-то шума и грохота, но, решив, что это хлопает на сильном ветру неплотно застегнутая дверца палатки, зарылась поглубже в спальник и заснула. Сердце снова сжалось при воспоминании о той катастрофе с астроуниверсалом и глубокого сожаления из-за незавершенной работы.

Побродила глазами по небу. Звезды и созвездия на месте. Вон указывающая север, всем известная Полярная звезда. Отыскала созвездия Дракона, Кассиопеи, Лиры с самой яркой звездой Вега. Все-таки красивая и очень нужная у нас профессия. И к природе мы близки, и к Вселенной, и умеем ценить во взаимоотношениях между людьми простоту и естественность.

Множество историй рассказывают друг другу геодезисты: про медведей, тигров в дальневосточной тайге, скорпионов на Кубе, чудаков-рабочих, многие из которых чифиристы и бывшие зэки, но случаев драки друг с другом в полевых условиях, нападений, убийств не припомню. Значит, умеют геодезисты создать свою правильную ауру, работая и живя бок о бок с совершенно разными людьми. Конечно, здесь здорово помогает природа, гармоничная красота которой, наверное, гасит отрицательные эмоции, незаметно подсказывая правильное поведение. Случайно забредшие к нам из другой среды люди, не поняв и не приняв наш мир, молча разворачиваются и уходят.

Вернулась в палатку и спокойно уснула. Перед тем, как заснуть, заметила, что стояла мертвая тишина… Мне снился дом: папа, мама и почему-то ссора с моей старшей сестрой Людой. Я будто ничего против нее не имела, а она меня во сне за что-то сильно ненавидела. Помню, будто глубокой ночью я ушла из дома и меня никто не стал удерживать, даже мама, хотя причину Людиного раздражения против меня никто не знал… Странный сон. С сестрой мы всегда были дружны.

На расстоянии как-то лучше понимаешь свои привязанности к людям. Я здесь мало вспоминала о большинстве своих подруг. А вот по Нинели, с которой в студенческие годы совсем не общались, а сошлись уже в самостоятельную пору жизни, я очень соскучилась. В городе я никогда бы не подумала о том, что именно к ней моя привязанность самая сильная. Нинель, Нинелька… По паспорту она Нина, родом из Сочи. Веселая, всегда – душа компании. Любит говорить тосты с кавказским акцентом. По внешности – яркая блондинка с шикарными длинными волосами. Никогда не купается в пресной воде, только в морской. Сейчас она уже дома, на побережье Черного моря, и почти до первого сентября будет там плавать, загорать и общаться со своей многочисленной родней, так как работает преподавателем в топографическом техникуме и имеет почти двухмесячный отпуск, а я вот сижу на одной широте с ней, но отнесенная сильно к востоку по долготе, в горах, одна и очень скучаю по ее светлой головке, доброму сердцу и жизнерадостности…

Удивительно много здесь всяких насекомых: пчелы, комары, шмели, пауты, мухи самых разнообразных размеров – от сантиметра до миллиметра, громадные муравьи и миллион различных букашек. Муха поражает своей наглостью, комар – нудностью и глупостью, потому что, присосавшись, он словно пьянеет, и его можно брать за крылья пальцами, паут – хитростью и предусмотрительной изворотливостью, ну, а муравей, конечно, – серьезной деловитостью. Строгий, в черном фраке, он даже без работы имеет очень занятой вид, куда там, не подступишься – агент похоронного бюро или министр иностранных дел, или еще кто-то, очень важный.

В тазике было немного воды после дождя, и в нее попало великое множество букашек. Вода испарилась, букашки обсохли на солнце и независимо поползли в разные стороны. Меня поразила их целеустремленная независимость: такие слабые, едва не утонувшие, а чуть оправились – сразу двинулись по своим индивидуальным делам, ни на кого не обращая внимания, да еще с таким знающим, умным видом. Удивительно, у каждого свой путь, и никто не оглядывается на других.

Букашки бессознательно идут по своему пути, предначертанному природой, а люди осознанно пытаются что-то выбрать для себя, часто не понимая своих природных наклонностей и скатываясь к копированию чужих дорог. Где больше хаоса или порядка? Сложный и, наверное, вечный вопрос. Кто знает, может быть, в мире было бы меньше войн, горя, злобы, трагедий, если бы мы чаще прислушивались к своему внутреннему голосу и природным наклонностям.

Природа нам говорит, что на Земле есть все для счастья, но человек упорно не принимает этот естественный дар: мудрствует, лукавит, хитрит, злобствует, бряцает оружием, стремясь возвыситься над другими, покорить, прославиться, необоснованно претендуя на собственное знание истины в последней инстанции, и становится в итоге все более и более несчастным. Я любила свою профессию еще и за возможность приблизиться к постижению этой мудрости…

И еще прошло два дня в ожидании вертолета. Погода стала портиться, настроение – бунтующее и тоскливое одновременно. Когда все это кончится? В поддержку бунту подул ветер, но к вечеру лишь усугубил ситуацию. Наступила темная-претемная ночь, хоть глаз выколи. Казавшийся днем таким величественным верхний ветер, властно направляющий облака к морю, сейчас неожиданно снизился, зло обрушился на палатку и треплет ее, грозя опрокинуть, сорвать, уничтожить. Мы уже вместе с палаткой покорены сильным ветром и обе боимся. В минуту краткого затишья палатка только жалобно стонет, скрипя своей перекладиной, словно просит у обитательницы прощения, за то, что ей страшно, она сдалась и мечтает только об окончании всего: любого конца – лучше уж здесь свалиться, чем катиться вниз по стланиковому склону. Нет, тут мы с палаткой расходимся – мне жизненно важно, чтобы она устояла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бригада наблюдателей – бригада по производству высокоточных и точных угловых измерений в государственной сети триангуляции (сплошном геометрическом построении, состоящем из соединенных между собой треугольников с вершинами, расположенными на командных высотах местности, которые закреплены долговременными центрами и обозначены наружными опознавательными знаками (вышками) специальной конструкции, – пирамиды, простые и сложные сигналы). В совокупности центр с наружным опознавательным знаком называют пунктом или знаком триангуляции. Каждый пункт триангуляции имеет два ориентирных пункта, расположенных на расстоянии 250–1000 метров от основного центра.