Энара: Тень сестры. Книга 3

Он возился в соседней комнате, что-топередвигая, шурша бумагами. Лирэн, прижавшись спиной к прохладной стене вприхожей, позволила запаху вести себя, как охотничьему инстинкту. Онапроскользнула в дверной проём кухни, не касаясь косяка.

Это была маленькая, узкая комната соблупившимися обоями в мелкий цветочек. На пластиковом столе, застеленномклеёнкой, лежал открытый пакет. Оттуда исходило тепло, влажность и тот самый,сводящий с ума, первобытный аромат. Она сделала шаг вперёд, её рука ужетянулась, пальцы автоматически складывались в захват...

— Ты кто?!

Голос прозвучал прямо за спиной. Резкий,сорвавшийся на полтона выше, полный чистого, неподдельного испуга и полногонепонимания.

Лирэн замерла, но не обернулась мгновенно.Паника была роскошью, на которую у неё не было времени. Сначала — анализ. Онауже повернула к нему голову ровно настолько, чтобы видеть его периферийнымзрением, не отрывая взгляда от пакета. Он стоял в дверях кухни, бледный, широкораскрыв свои зелёно-карие глаза. В одной руке — чёрный пластиковый пульт оттелевизора, в другой — ничего. Поза: защитная, корпус слегка отведён назад, ноне атакующая. Адреналин зашкаливал — она почти чувствовала его выброс ввоздухе, — но это был страх, не агрессия. Мускулы лица и плеч напряжены, но неготовы к броску. Дыхание прерывистое, поверхностное.

Вывод: не враг. Испуганная местная особь.Уровень угрозы: низкий. Но непредсказуемость: высокая. Страх порождает глупыепоступки.

Она медленно, плавно, чтобы не спровоцироватьрезкого движения, повернулась к нему всем телом. Её пустые, серо-голубые теперьглаза уставились прямо на его лицо, сканируя каждую морщинку у глаз, каждоедвижение бровей, дрожь губ. Потом её взгляд, тяжёлый и неотрывный, медленно,неотвратимо, словно магнитная стрелка, переполз обратно на пакет на столе. Наисточник жизненной силы.

Молчание повисло в маленькой кухне тяжёлым,неловким, почти осязаемым грузом. Он пялился на неё — на странную, смертельнобледную, немую девушку в грязном, непонятного покроя комбинезоне, котораяпроникла в его дом и теперь смотрит на его пирожки с мясом не как человек наеду, а как волк на добычу. В его глазах мелькали обрывки мыслей, которые онапочти читала: грабитель? наркоманка? сбежавшая из психушки? жертва? что, чёртвозьми, происходит?

— Ты… — он сглотнул ком в горле, и его голосстал тише, но не твёрже. Его мозг явно перебирал варианты, пытаясь найти логикув абсурде. — Ты голодна?

Он произнёс это не как обвинение, не каккрик, а как осторожную догадку, с примесью той самой, непонятной ей,человеческой жалости, которой не было в лексиконе её отца и всей Школы Теней.Страх ещё был в нём, но его начало перекрывать что-то иное — инстинкт, болеедревний, чем правила общества. Он осторожно, делая медленные, преувеличеннопонятные движения, словно пытаясь успокоить дикое, раненое животное, шагнул кстолу, не поворачиваясь к ней спиной, взял из пакета один из круглых,золотисто-коричневых объектов, и протянул ей на открытой ладони.

— Держи. Это… пирожок. С мясом. Неотравленный, — он даже попытался улыбнуться, растянуть губы, но получиласьжалкая, нервная гримаса, больше похожая на оскал.

Лирэн не смотрела на его лицо. Её вниманиебыло приковано к протянутому объекту. Её внутренние анализаторы, часть её дара,работали на пределе, хотя и с трудом сквозь общую сенсорную перегрузку: *состав— тесто (мука, вода, соль, дрожжи), начинка — термически обработанный мышечныйбелок (свинина/говядина), животные жиры, лук, соль, перец. Токсинов, ядов,патогенов в летальных концентрациях не обнаружено. Температура объекта: +42градуса по Цельсию. Вывод: биологически пригодно для потребления гуманоидом еётипа.*

Но её интересовало не только это. Пока её«научная» часть анализировала пирожок, её «солдатская» часть считывала его:лёгкую дрожь в руке, но твёрдость в намерении протянуть. Искренность, смешаннуюсо страхом, в глазах. Полное отсутствие скрытого оружия в пределахдосягаемости. Отсутствие лжи в самой позе — он не готовился ударить, онпредлагал. Он был… простым. Прозрачным. И, что самое важное, неопасным. Покрайней мере, сейчас.

Медленно, с той же осторожностью, с какойберут обезвреженную, но всё ещё подозрительную мину, она приняла пирожок. Теплопочти обожгло пальцы. Запах ударил в нос снова, с удесятерённой силой, слюнапредательски, неконтролируемо наполнила рот. Она не ела настоящей пищи, пищи стекстурой, температурой, сложным вкусом, двадцать лет. Последним, что онапомнила, была пресная, питательная паста в столовой Школы.

Она откусила. Вкус, текстура, температура —всё это обрушилось на неё единым, подавляющим шквалом ощущений. Приятным.Первобытным. Правильным. Её тело, а не разум, затрепетало от чистобиологического, животного удовольствия. Челюсти работали автоматически, глотаябольшой, почти не прожёванный кусок.

Парень — Антон, как он назвался — наблюдал, иего страх постепенно начал сменяться остолбеневшим, почти научным изумлением.Она ела не просто жадно. Она ела с полной, абсолютной, животной сосредоточенностью,не отрывая от пирожка своего странного, пустого, сканирующего взгляда, будтоизучала сам процесс поглощения, а не просто утоляла голод.

— Как тебя зовут? — спросил он тише, ужепочти спокойно, но всё ещё не решаясь сделать лишнее движение. — Ты откуда?Можешь… говорить?

Она подняла на него глаза, всё ещё жуя, непрекращая. Его слова долетели до неё как набор незнакомых звуковых колебаний.Интонация — вопросительная, восходящая к концу. Смысл, который она угадывала поконтексту жестов и ситуации: установление идентификации и происхождения. Еёбаза языков Энары не содержала этих звуковых паттернов. Она молчала, продолжаясканировать его, изучая движение его губ, мимику, пытаясь уловить смысл не влексике, а в общем пакете: поза + выражение лица + звук.

Он вздохнул, глубоко, провёл рукой по лицу,от лба к подбородку, и этот жест был таким… человеческим, таким усталым ирастерянным.

— Ладно. Вижу, что не местная. И явно… не отмира сего. — Он посмотрел на её грязный, странный комбинезон, на бледное, исхудавшеелицо с резкими скулами, на пустые глаза. Та самая жалость в его зелёно-карихглазах окончательно победила остатки страха, оттеснив их куда-то на заднийплан. — Сиди. Ешь. Я… сейчас чай поставлю. И, пожалуйста, — он сделал паузу, ив его голосе снова мелькнула тень прежней нервозности, но уже скорее, какпросьба, — не режь меня, ладно? Просто… не делай ничего резкого. Я Антон.Просто Антон.

— Родители на даче, — сказал он вдруг, глядяна струю воды, его голос прозвучал неожиданно обыденно, будто он обсуждалпогоду. — Недели на две уехали. Так что… можешь остаться. Здесь. У меня. Пока…пока не придумаем, что делать дальше.

Он назвал себя. Представился. Это был актдоверия, или, по крайней мере, попытка установить хоть какую-то связь. Лирэн,проглотив последний кусок пирожка и чувствуя, как тепло разливается похолодному, пустому желудку, медленно кивнула. Один раз. Чётко. Это не было согласиемили пониманием. Это была констатация: «Я тебя слышала. Информация принята.»

Антон, получив этот минимальный отклик, какбудто слегка расслабился. Он осторожно обошёл её, держась на почтительномрасстоянии, и принялся наполнять чайник у раковины. Звук льющейся воды, щелчоквключателя, потом тихое шипение нагревающегося элемента — эти бытовые, мирныезвуки заполнили напряжённую тишину кухни. Он создавал фон. Норму. Пыталсявернуть ситуацию в какие-то рамки.

А Лирэн стояла, сжимая в руке пустую бумажнуюсалфетку, в которую он заботливо завернул пирожок, и смотрела ему в спину. Еёвнутренний компьютер продолжал работать, но теперь к анализу угроз добавилсяновый, странный параметр: «Субъект «Антон». Не враг. Источник ресурсов (пища,вода, укрытие). Эмоциональное состояние: неустойчивое, но склонное к эмпатии.Потенциальная уязвимость. Потенциальная… точка опоры в чужом мире.»

И в самой глубине, под слоями протоколов,страха и вины, что-то дрогнуло. Не доверие. Слишком рано для доверия. Но…признание. Признание того, что на этой враждебной, шумной планете нашлосьсущество, которое, увидев в ней угрозу, протянуло не кулак, а пирожок.

Это был первый, крошечный шаг. Не кискуплению. К выживанию. А в её новой реальности выживание иногда начиналось счьей-то глупой, необъяснимой доброты.

УРОКИ ТИШИНЫ. УРОКИ СТРАХА

Прошло два дня. Два дня в капсулеискусственной нормальности, скрывающейся за стенами квартиры Антона. Для Лирэнони были не отдыхом, а интенсивной, почти военной операцией по освоению новойсреды.

Каждое утро начиналось с ритуала. Антон,преодолевая остатки неловкости, превращался в учителя. Он указывал на предмет.

— Стол, — говорил он четко, ударяя ладонью подеревянной столешнице.

Лирэн сидела напротив, её поза быланеестественно прямой, как на параде. Её глаза, теперь привычно серо-голубые, несмотрели на стол. Они сканировали его: форму, материал, отражение света,акустические свойства звука его голоса. Она видела не просто предмет мебели.Она видела паттерн, связанный со звуковым сочетанием «с-т-о-л».

— Стол, — повторяла она. Голос был тихим,хрипловатым от неиспользования, но интонация — идеальной копией его, свопросительной, проверочной нисходящей нотой на конце.

— Да! Отлично! — Антон не мог скрытьудивления и восторга. Его страх постепенно замещался ошеломлённым любопытствомучёного перед уникальным феноменом.

Так они двигались по комнате. Окно. Стул.Чашка. Вилка. Каждое слово она ловила на лету, впитывая не как лексическуюединицу, а как комплексный пакет данных: звук + объект + контекстиспользования. Её мозг, отточенный для декодирования сложнейших энергетическихсигналов и тактик противника, работал на этой примитивной задаче с пугающей,машинной эффективностью.

Сложности начались с абстракциями.

— Телевизор, — говорил Антон, указывая начерный экран.

Лирэн смотрела на него, затем на ящик. Её бровислегка сдвинулись — единственный признак лёгкого замешательства. Звук былсложнее, многосложный. Она произнесла его медленно, разбирая на части, каксложный механизм:

— Те-ле-ви… зор.

— Почти! Те-ле-ви-зор. С ударением на «и».Видишь? — Он постучал по экрану. — Он показывает картинки. Истории.

Она молча наблюдала, как он включаетустройство. На экране замелькали яркие, быстрые образы. Её сенсорное восприятиена мгновение перегрузилось — слишком много цвета, движения, звука. Онаинстинктивно отвела взгляд, сосредоточившись на контуре предмета, отсекаялишний шум. Потом кивнула, усвоив: «Телевизор» = черный прямоугольник, которыйгенерирует хаотичные аудиовизуальные помехи. Возможно, инструмент наблюденияили дезинформации. Требует изучения.

К концу второго дня словарный запас Лирэннасчитывал уже несколько десятков существительных и пару глаголов («дай»,«сидеть», «пить»). Она могла, с сильным, гортанным акцентом, выдавить короткуюфразу: «Вода. Дай.» или «Окно. Закрыть?» Её прогресс был ошеломляющим, но в нёмне было детской радости открытия. Это было холодное, методичное освоениеинструментария для выживания. Каждое выученное слово было кирпичиком в стене,отделявшей её от немоты и беспомощности.

Ночь была не временем отдыха, а сменойдеятельности. Сон приходил урывками, короткими, тревожными погружениями, большепохожими на отключение сознания для перезагрузки систем. Основное время онапроводила в состоянии медитативного сканирования.

Она сидела на полу в углу комнаты, спиной кстене (чтобы контролировать вход), и отпускала своё восприятие за пределыквартиры. Шум города к ночи стихал, превращаясь в низкий, невнятный гул. Наэтом фоне проще было искать нужные сигнатуры.

Она чувствовала их. Охоту.

Она висела в эфире, как ядовитый туман.Грубый, настойчивый луч Дмитрия. Он был ближе, чем два дня назад. Он методично,квартал за кварталом, прочёсывал город, движимый слепой, больной яростью. Его«взгляд» скользил по дому, в котором они находились, но не задерживался. Онискал всплеск боли, страх, яркую искру силы. А Лирэн была пустотой. Серымпятном. Она научилась не просто маскировать свой свет, а гасить его внутренне,сводя психическую активность к минимуму, имитируя состояние глубокого сна илинеодушевлённого предмета. Её дисциплина была её невидимостью.

Но напряжение росло. Постоянное пребывание всостоянии «свёрнутого ежа» истощало даже её выносливость. Под глазами залеглитёмные, почти синие тени. Пальцы иногда слегка дрожали — микроскопическийтремор от непрерывного контроля.

Антон видел это. Он видел, как она замираетпо вечерам, уставившись в одну точку, её дыхание становится настолько тихим,что его почти не слышно. Он не понимал, что именно она делает, но понимал, чтоэто необходимо для их безопасности. И это его пугало ещё больше, чем еёпервоначальная странность.

Той ночью сон, наконец, сморил её. Немедитация, а настоящий, глубокий провал, в который её тело погрузилось вопрекиволе. Это было предательство уставшей плоти.

И во сне её не оставляли тени. Она снова былав тренировочном зале. Голос отца: «Спишь — значит, умер. Убьёт не тот, коговидишь, а тот, кого почувствуешь слишком поздно». Запах пота и страха. Она, шестилетняя ,сжимала тренировочный нож. К ней из темноты приближалась тень…

В реальности её тело отреагировало прежде,чем проснулось сознание. Спазм страха. Мышечная память, вбитая тысячамиповторений.

Антон не спал. Он ворочался на диване всоседней комнате, прислушиваясь к непривычной тишине из её комнаты. Потомуслышал бормотание — неясное, на гортанном, чужом языке, полное такогоживотного ужаса, что у него похолодела спина. Не думая, движимый внезапнымпорывом беспокойства, он встал и босиком, стараясь не скрипеть половицами,подошёл к её двери. Она была приоткрыта.

Он заглянул внутрь. В свете уличного фонаря,падающего в окно, он увидел её. Она лежала на матрасе, скрючившись, её лицобыло искажено гримасой страдания. Губы шевелились, выдавая те самые жуткие,непонятные звуки.

— Лирэн? — тихо позвал он, делая шаг внутрь.— Тебе пло…

Он не успел договорить.

Она взорвалась движением. Её глазараспахнулись — и в них на долю секунды вспыхнул дикий, нечеловеческий зелёныйсвет, тут же погасший. Но дело было не в глазах. Тело совершило немыслимыйкульбит даже без опоры: резкий поворот, толчок от стены, и она оказалась перед ним,её левая рука впилась в его плечо с силой, заставившей его ахнуть, а правая… Вправой, появившейся будто из ниоткуда, сверкнул короткий, отточенный клинок. Иостриё этого клинка, холодное и острое, упёрлось ему прямо в яремную впадину,под самым ухом, там, где кожа была тоньше всего, а жизнь — ближе всего кповерхности.

Время остановилось.

Антон замер, не в силах пошевелиться,чувствуя леденящий металл у самой кожи. Он смотрел в её лицо. Никакой ярости.Никакого безумия. Только чистая, кристальная ясность и абсолютный, безжалостныйрасчёт в ещё не до конца проснувшихся глазах. Это был взгляд идеальной машиныдля убийства, которая оценила угрозу и приготовилась её ликвидировать.

— Ты… — хрипло выдавил он, не в силах дажесглотнуть.

И тогда в её взгляде что-то щёлкнуло.Осознание. Узнавание. Машина увидела за мишенью — Антона. Тот самый, что даётпирожки и учит слова. Угроза уровня: ноль.

Острые, как иглы, пальцы разжали хватку наего плече. Лезвие отпрыгнуло от его шеи так же резко, как и прижалось. Она отшатнуласьна шаг, и нож с глухим стуком упал на пол. На её лице проступило не выражениеужаса или извинений, а что-то более странное — глубокая, почти профессиональнаядосада. Досада на сбой системы. На слабость, позволившую подобраться такблизко.

— Не… де-лай так, — выдохнула она. Словадались с трудом, звучали коряво, с диким акцентом, но были понятны. В её голосене было страха за него. Было предупреждение. Инструкция по техникебезопасности. — Не под-хо-ди. Ти-хо. Когда я сплю.

Антон прислонился к косяку, глотая воздух.Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Он посмотрел на нож на полу,потом на неё. Она стояла, опустив руки, и смотрела на свои ладони, будтовпервые их видя. Её плечи слегка вздрагивали — не от страха, а от адреналиновойотдачи.

— Ты… бормотала, — наконец смог онпроизнести. — Мне показалось, тебе плохо. Я… хотел проверить.

Она медленно подняла на него взгляд. Зелёныйсвет погас, остались только усталые серо-голубые глаза и синяки бессонницы подними.

— Пло-хо? — она переварила слово. — Нет. Это…сон. Ста-рый сон. Он… опасен. Для те-бя. — Она указала на нож, затем на егогорло. — Ре-флекс.

Он понял. Это не было нападением. Это былвшитый, доведённый до автоматизма инстинкт выживания. Как рефлекс отдергиванияруки от огня. Только её «огонь» — это любое неожиданное приближение во сне.

— Ладно, — прошептал он, чувствуя, как дрожьв коленях понемногу утихает. — Буду знать. Буду… стучаться. Громко.

Он развернулся и вышел, прикрыв за собойдверь. Прислонился лбом к холодной стене в коридоре. Внутри всё ещё бушевалабуря: остаточный ужас от близости смерти и острое, леденящее понимание. Онвпустил в свой дом не просто странную девушку. Он впустил в него целый мир, гдедети спят с ножами под подушкой и готовы убить за долю секунды. Мир, где«рефлекс» может перерезать горло. И теперь он был частью этого мира. Он дал ейеду и слова. А она… она только что показала ему истинную цену своегоспокойствия. И научила первому, самому важному правилу их нового, абсурдногососуществования: Не подходи тихо. Никогда.

Ночь после инцидента с ножом прошла втяжёлом, прерывистом молчании. Антон не сомкнул глаз, прислушиваясь к каждомушороху за стеной. В ушах ещё стоял ледяной холод клинка у горла, а передглазами горело то самое, нечеловеческое зелёное свечение, вспыхнувшее в еёглазах на долю секунды. Это было не воображение. Это был факт, который ломалвсе его попытки втиснуть Лирэн в рамки «потерянной», «больной» или «беглянки».

К утру нервы не выдержали. Он был на грани.Ему нужно было выговориться, нужна была хоть какая-то, пусть самая безумная,логика происходящего. В шесть утра, дрожащими пальцами, он набрал номер своегодруга детства, Игоря, в Москве. Того самого уфолога.

— Игорь… ты не поверишь, — его голос сорвалсяна шёпот, полный настоящей, неподдельной истерики. — У меня тут… ситуация.

— Толян? Ты в порядке? Который час? — бодрыйголос Игоря звучал неестественно громко в тишине квартиры.

— Нет, не в порядке! Слушай… девушка. Та, окоторой я вчера туманно писал. Она тут. И она… — он понизил голос едва слышно,— её глаза, Игорь. Ночью… они загорелись. Зелёным. Ярким, как… как светодиод,как изумруд. Я не брежу. Я видел. И она… она с ножом. В долю секунды. Как вкино про ниндзя.

На том конце провода наступила мёртваятишина, а затем раздался не крик, а какой-то сдавленный визг восторга и ужаса.

— ЗАТКНИСЬ! Ты серьёзно?! Оптическиебиолюминесценция? Неестественная скорость реакции? Толян, ты понимаешь, чтоэто… это ОНО! Настоящее! Ты где? В Казани? Бросай всё! Вези её сюда. Сейчас же!Ко мне! У меня тут и бункер есть, на даче, и оборудование… Ни слова больше потелефону! Считай, что тебя уже прослушивают. Покупай билеты, сажай её в машину,что угодно! В Москву! Я всё устрою!

Звонок оборвался. Антон сидел с трубкой вруках, чувствуя, как реальность окончательно уплывает из-под ног. Игорь говорило прослушке как о чём-то само собой разумеющемся. И, как выяснится позже, онбыл не так уж далёк от истины. Автоматические системы мониторинга ФСБ, ужезацепившиеся за «дело о странной девушке» по запросу Вострецова, зафиксировалиэтот звонок. Ключевые слова: «зелёные глаза», «неестественная скорость», «нож»,«Москва». Система присвоила вызову повышенный приоритет. Отчёт лёг на столоперативникам позже, с опозданием на несколько часов, но этот звонок станетроковым ориентиром, который окончательно убедит Вострецова, что он имеет дело синопланетной угрозой, и укажет направление — Москва.

Измученный, Антон, наконец, провалился втяжёлый, короткий сон на диване, пока за окном светало.

Его разбудил не звук, а ощущение. Ощущениеприсутствия. Он открыл глаза.

В дверном проёме, залитая холодным утреннимсветом из кухонного окна, стояла Лирэн.

Она была абсолютно голая.

Вода капала с её тёмных, коротко остриженныхволос на острые ключицы, стекала по плоскому, мускулистому животу, по длинным,сильным ногам. На её бледной коже сияли капли, а на предплечье и бедревиднелись тонкие, старые шрамы — следы давнишних тренировок. Её тело не былособлазнительным в привычном смысле. Оно было функциональным, выточенным, какклинок, лишённым малейшего намёка на стыдливость или кокетство. Она простостояла, считывая его реакцию своими теперь обычными серо-голубыми глазами.

Антон обомлел. Сон, страх, безумие последнихдней — всё это смешалось в один клубок, который застрял у него в горле. Он немог издать ни звука, лишь беспомощно сглотнул, отводя взгляд куда-то в областьеё плеча, чувствуя, как уши наливаются жаром.

Лирэн наблюдала за его паникой с холодным,аналитическим любопытством. Для неё её тело было таким же инструментом, как ножили умение маскироваться. В условиях Школы Теней скромность некультивировалась, а искоренялась как слабость, мешающая эффективности. Водабыла ресурсом. Чистота — необходимостью для предотвращения инфекций. Процесслогичен: проснуться, снять грязную одежду (комбинезон уже лежал аккуратносложенным в углу её комнаты), очистить тело, продолжить функционирование.

— Я… мыться, — произнесла она чётко, своимгортанным акцентом, как будто докладывала о выполненной задаче. Она посмотрелана него, ожидая, видимо, подтверждения или следующих инструкций относительноэтого странного ритуала, который так взволновал хозяина квартиры.